my pet doggy

      Люди любят дешевые драмы, с непродуманными диалогами, где актеры часто переигрывают. Им нравится напяливать дурацкие костюмы и прятаться от бульварного шума в обшарпанных декорациях. Они устраивают сцены ревности, разлуки, любви и страсти и все это никогда не касалось Аддамс. Ее учили только плохому, рядом с ней все падают и гниют и девушка всегда упивалась этим. Уэнсдей на дух не могла переносить драму, но, кажется, в этот раз сплоховала и попала на крючок массовой шизофрении, получая свой сценарий. Какова ее роль? Изгойка, наводящая ужас лишь одним упоминанием имени? Талантливая отшельница? Жестокая наследница рода, презирающая выродков? Аддамс впервые хочется, чтобы скорее все кончилось, актеры забыли свой текст и разъехались по домам, чтобы в кадр попали те люди, которых хотелось бы видеть там. Уэнсдей и в самом деле не нужен человек рядом, ей нужно Солнце. Если раньше писательница спокойно обходилась триста шестьдесят дней в году без яркого света и ей даже этого было мало, то сейчас девушка чувствует, как день за днем вянет без облучения ультрафиолетом.       Прошло около недели после происшествия в особняке. Прошло около ста шестидесяти восьми часов после того, как она ушла. Ушла, в последний раз брызнув водой из голубых глаз. Ушла, в последний раз обжигая мертвую кожу теплом горячих рук. Аддамс слишком гордая идиотка, чтобы задуматься о собственной вине – она попросила прощение, Энид сама бросила ее. Покинула треклятый дом, оставила Уэнсдей одну. Ну и пожалуйста! Брюнетка злится на Синклер, на подсознательном уровне зная, что это гнев на саму себя. Она не имеет привычки крушить мебель, бить вазы или проламывать стены, но в ночь после нападения весь лес озаряет игра на виолончели. Громкая, длинная, переполнена чувствами, внутренними переживаниями, что все никак не могли вербализироваться. По всему двору все еще распространялся запах гари, много же было уничтожено на участке, но нос почему-то улавливал тонкую сладость, что, кажется, просто въелась в тело оборотня. Синклер оставила свои вещи, когда позорно сбегала и у Аддамс в планах сжечь их к чертям, чтобы и следа не осталось, но беря в руки цветастый свитер, она прижимает элемент одежды к груди, опуская голову вниз и вдыхая почти выветрившийся парфюм.       Уэнсдей не видит смысла в слезах, считает их проявлением слабости, но когда пальцы в быстром темпе отбивали по клавиатуре печатной машинки эпилог, тонкие струи предательски начинают стекать вниз. Это испугало писательницу, еще как. Она подорвалась со своего рабочего места, вытирая солоноватые дорожки так стремительно, будто в сию же секунду кто-то, увидев слабую Аддамс, закидает ее гнилыми помидорами. И так было уже неделю. Целую ублюдскую неделю. Невыносимо. Уэнсдей и до этого применяла на себе пытки разного рода, но эта, в отличие от остальных, не приносила ей совершенно никакого удовлетворения. Девушка вновь выходит на балкон, чтобы холодный ночной воздух помог рационализму победить излишнюю эмоциональность. В последние дни ей невероятно тяжело думать. Попытки все контролировать и анализировать не увенчиваются успехом и Аддамс в очередной раз морозит горло, жадно глотая воздух. Сегодня она убьет главную героиню в своей новелле.       Родители замечают перемену настроения дочери, но списывают это на стресс из-за случившегося. И это, к слову, их пугало в плохом смысле этого слова. Сколько раз Уэнсдей вместе с Пагсли пытались подорвать их особняк? О, а тот пожар в Париже? Да ее же за уши было не оттянуть, так сильно завораживало зрелище! В последний раз, когда люди совались на территорию Аддамсов, это происшествие даже воодушевило девушку, а что сейчас? Вечно затравленный взгляд и сутулые плечи? Она даже не старается ответить колкостью за семейным столом. Гомес назвал это переходным возрастом, а на попытку поговорить, Мартиша лишилась половины своих зелий. Да и о чем они вообще могли говорить? О том, как их дочь – светлое будущее семьи, наследница такого именитого рода, как Аддамс, убивается по девчонке оборотню, что сбежала от писательницы при первой же возможности? На очередной поток расспросов, девушка однажды ответила, что скучает по Синклер, после чего родители, переглянувшись, ответили в унисон: «Надеюсь, это твоя очередная шутка, Уэнсдей.»       Аддамс убивает сердце кофе. С двенадцати до двенадцати занимается литературой, выплескивая через нее все переживания. Глаза вместе со скулами впали глубже, а на пальцах образовались наросты от небрежной игры на виолончели. Она больше не выходит в лес, чтобы уединиться с собственными мыслями, как минимум, потому что голова уже какой день проветривается сквозняком и, как максимум, потому что боится, что не встретит среди деревьев любопытного волчонка.       С Энид было не легче. Звуки взрывов до сих пор снятся ей вместе с кривой улыбкой, заставляя просыпаться посреди ночи в холодном поту. Синклер видела, как стремительно черные глаза теряют жизнь, как неподалеку падает сгоревшее дерево, но другая даже не дергается. Вокруг словно апокалипсис: все в пламени, десятки голосов смешиваются в один вопль, кто-то сзади затеял драку, а она стоит и смотрит на удаляющийся в толпы силуэт. В тот день Уэнсдей дала много поводов, чтобы оборотень не сомневалась в ее живости. Господи, неужели волчица правда видела беспокойство в ледяных глазах? А эта забота, которой окружила Аддамс девушку после своего «провального свидания»… У писательницы руки были температурой с кипяток, когда брюнетка схватила бежавшую пассию за запястье. Она не сказала ничего связного, но Энид поняла ее и без слов. Эти несколько секунд размышлений казались ей вечностью. Как можно выбирать между родней и любимой девушкой? Как можно выбирать между людьми, что топчут твое достоинство изо дня в день и монстром, что если не сегодня, так завтра тебя точно убьет?       Тогда Синклер считала свой выбор правильным. Он казался ей верным и когда отец заключил блондинку в крепкие объятия, мужчина приободряюще шел с дочерью под руку, а затем обработал все ее раны, удивляясь извращениям этой проклятой семейки. Оборотень пожалела о своем решении уже на следующее утро, когда вся семья собралась за обеденным столом и вместо того, чтобы похвалить свою дочь за отвагу, мать вновь завела старую песню.       – Нет, ну ты видела эту Аддамс? Сплошное несчастье, – мотыляя вилкой по воздуху, обращалась к Энид женщина.       – Эстер… – муж мягко положил руку на плече своей дамы, но та резко отпрянула.       – Что «Эстер»? – словно с цепи сорвавшись, повысила голос жена, – это она в тебя такая бесхребетная пошла! Ты сам прекрасно видел эту девчонку. На нее подуешь – она улетит, а эта… – мать претенциозно указала все той же вилкой на Синклер, – мало того, что не справилась с элементарным заданием, так еще и отхватила по самое не горюй! И что это вы прощались так? Как будто голубки любовнички, ей богу, смотреть противно! – выплюнула женщина, даже не замечая, как лицо ее дочери краснеет.       – Не смей ничего говорить про Уэнсдей, – нож, которым девушка до этого разрезала куриное бедро, сжался до побеления костяшек. Да, Аддамс гадкий и пугающий монстр, но Синклер уже поклялась в верности своей хозяйке, поэтому теперь просто не может молчать.       – Извини? Мне показалось или ты защищаешь нашего врага? – Эстер свирепо подскочила со своего места, – Так вот, что это было в самом деле? Грязные игры двух больных подростков? – внезапно голос женщины снизился на несколько октав, – я была лучшего мнения о тебе, Энид. Я несомненно знала, что ты чем-то отличаешься от других волчат, но чтобы так… – она переглянулась с супругом, выдыхая, – мы с отцом займемся этим вопросом.       – Ч-что? Ты о чем? – блондинка не до конца понимала, ее больше пугает неожиданно спокойный тон матери или фраза «займемся этим вопросом». Нет, правда, что она имела ввиду? Вкрай обезумела и решила провести лоботомию своей дочери лишь бы та вписывалась под стандарты нормального?       Женщина оставила вопрос безответным, лишь молча качая головой. Эстер позвала мужа за собой, уводя Мюррея в другую комнату. Они о чем-то долго дискутировали, но у Энид не было возможности подслушать. Девушка еще какое-то время ковыряла завтрак вилкой, чувствуя, как задыхается от внезапного приступа тревоги. Может, стоит в коем то веке послушать мать? Может, ее идеи, насколько бы они ни были бредовыми, смогут сделать Синклер нормальной? Она сможет обратиться, найдет себе парня, создаст с ним семью, родит много волчат… Почему-то от этой идеи аппетит пропал вкрай.       В тот день оборотень почти не выходила из своей комнаты. Нормально существовать крайне тяжело, когда голова трещит по швам от количества нерешенных вопросов в ней. Мысли, хотя их и было много, в итоге все равно приходили к одному знаменателю: все считали Энид нездоровой. Все, кроме одной очень хитрой ведьмочки. Нет, правда, даже если Уэнсдей и чувствовала превосходство над волчонком, она никогда не считала, что ей нужно лечиться. Разве, что в шуточной форме, чтобы в очередной раз уколоть Синклер. Обида по прежнему квакала, но, чем больше оборотень думала о всей произошедшей ситуации, тем теплее ей становилось от чужой заботы, жарче от худых рук.       Энид долго крутится перед зеркалом, стоя полностью обнаженной. Она рассматривает следы чужой расправы, проходится пальцами по синякам, специально давит на рубцы. Что, если бы это делала Аддамс? Стояла сзади, обвивая одной рукой стройную талию, а второй бы соединяла точки между ранами на теле. Возможно, ушибов бы прибавилось, Синклер было бы больно, но она стойко выдержала бы эту пытку под чужой шепот: «Мой послушный щеночек». Волчица отпрыгнула от собственного отражения, когда в голове стали мелькать всякие непристойности писательским голосом. Ей определенно стоило обратиться за помощью, но Энид уже просто не в состоянии остановиться, пока представляет, как после очередного испытания, Уэнсдей будет целовать все ее раны, проводить языком по рубцам, поглаживать шрамы, а после прижмет оборотня к себе и будет клясться в том, что больше никогда не обидит свою девочку. Будет лгать.       Тогда Синклер впервые сбежала из дома ночью, направляясь в опасный лес. Хотелось верить в то, что брюнетка ее ждет; сидит под деревом, увлеченно читает книгу и выжидает, пока волчонок наберется смелости, чтобы объявиться. Энид почти видит наяву чужую фигуру, что язвит через слово. Что бы было тогда, если бы оборотень не пошла с Аддамс в особняк? Была ли бы она так зависима теперь от запаха кофе смешанным с чернилами? Синклер пошла на звуки музыки и напоролась на нее: Уэнсдей играла так сильно, что у другой даже волосы стали дыбом.       Это вошло в привычку – приходить каждую ночь к загадочному особняку, прятаться за широким стволом дерева и смотреть на нее. Энид видела, как Аддамс выбегала из собственной комнаты на балкон, выглядя настолько уязвимой, что волчице даже в первое время казалось, что это всего-лишь копия писательницы. Оборотень замечала, как девушку что-то тревожит и отчего-то Синклер казалось, что она понимает ту боль, что сейчас испытывает ведьма, даже разделяет вместе с ней. Свет в темной комнате горел все ночи напролет, черная фигура творила, не останавливаясь и обе знали, что это лишь попытка убежать от суровой реальности.       На восьмой день Энид не выдерживает, видя как чужие плечи трясутся на холоде. О, она пробиралась в этот особняк уже однажды и с радостью сделает это снова! Остается лишь надеяться, что семейка Аддамсов не усовершенствовала свои ловушки, иначе Синклер грозится остаться без хвоста. Мышеловки для оборотней стали и вправду серьезнее, но у волчицы уже просто иммунитет выработан на все измывания этого дома. Она ловит дежавю, когда дотрагивается спиной до холодного камня. В особняке все так же тихо, но это не заставляет сердце биться в менее быстром темпе. В конце концов, что они ей сделают? Кинут в подвал и начнут пытать? Энид пережила это однажды и переживет еще раз. Девушка успела начать неплохо ориентироваться в огромном пространстве, пока была несколько дней в плену, так что теперь найти нужную комнату не составило ей особого труда. Уже стоя рядом со знакомой дверью, Синклер внезапно почувствовала спокойствие и это ее не на шутку испугало. Оборотню бы показалось, что все в этом доме вымерли, если бы не волчий слух, что помогал улавливать ритмы еле ощутимых шагов. Ей богу, Аддамсы будто летали по дому! Раздалась пронизывающая игра на виолончели – скорее всего, Уэнсдей сейчас на балконе. Блондинка аккуратно открывает дверь и проходит в знакомое помещение. Она правда старается не шуметь, но стоило ей сделать несколько шагов внутри комнаты, как девушка останавливает свою игру и волчица улавливает напряжение в воздухе. Аддамс не оборачивается, сидит так же гордо, с ровной осанкой, но дышит теперь как-то слишком быстро. Энид за считанные секунды преодолевает расстояние и оказывается рядом, кладя руки на чужие плечи и заставляя хозяйку вздрогнуть оттого.       – Накажешь меня за то, что я без спроса к тебе прикасаюсь? – в привычных условиях, Синклер бы ужаснулась от того, насколько низким стал ее голос.       – Накажу, – тихо, но по прежнему отрезвляюще холодно, ответила Уэнсдей.       Она отставила музыкальный инструмент в сторону, а после прикоснулась своей рукой к той, что сейчас сжимала ее плечи, чтобы убедится в том, что сзади стоит Энид, ее милая девочка, а не больная фантазия или глупый шутник. Два юных тела парализовало током, когда пальцы переплелись между собой, отчего их ладошки быстро вспотели. Аддамс, что за свою недолгую жизнь успела навидаться всякого, сейчас просто не могла прийти в себя. Сильным ударом по голове стал еле осязаемый, мягкий поцелуй в щеку.       – Встань передо мной, я хочу тебя видеть, – скомандовала девушка, все еще боясь обернуться, чтобы не попасться на иллюзию. Перед ней появилась волчица, настоящая, все в таких же ярких одеяниях и с приторно сладким парфюмом. Она смотрела на растерянное бледное лицо, осознавая, что видит его таким в первый и в последний раз, а после садится на колени Уэнсдей, вжимая ту в стул и обвивая руками ее шею, – ты сбежала от меня, Энид.       – Это были вынужденные меры, – Синклер неуверенно наклонилась ниже, продолжая, – я должна была уйти, чтобы обезопасить свою хозяйку, – чтобы не рухнуть со стула, Аддамс схватилась за чужую талию так сильно, что волчица невольно выдала тихий стон, заставляя черную кровь кипеть в жилах.       – И теперь ты вернулась, чтобы продолжать быть верным мне щеночком? – хриплый голос заставил блондинку покрыться мурашками. Когда Энид кивнула, что-то внутри сломалось у писательницы, на что она выдала что-то наподобие рыка, – тогда усвой главное правило: никогда не принимай никаких решений, не спросив у меня. Ты даже… – девушка запнулась, осознавая, что беседы о своих чувствах все еще не являются ее коньком, – даже не представляешь, что я пережила.       – Ты тоже мне нравишься, Уэнсдей, – прошептала Синклер, прежде чем ее губы наконец коснулись чужих. Они целовались грязно и развязно, пока язык Аддамс не пробился в чужой рот, начиная там хозяйничать и углублять поцелуй.       Писательница шикнула, когда ее губу оттянули, а затем несильно прокусили. Все-таки проблему в виде клыков Энид им еще предстоит решить. Брюнетка пробралась руками под яркую толстовку, заставляя верхнюю дернуться от холода чужих пальцев. Волчица стала извиваться под прикосновениями Аддамс: ее фаланги так и норовили изучить каждый сантиметр молочной кожи, проверить на месте ли все оставленные ею раны, обнаружить нетронутые места, которые Уэнсдей с радостью раскрасит в будущем. Дыхание оборотня сбилось, когда девушка добралась до груди. Первое время писательница лишь слабо мяла, водила пальцами по всей области, давила на выпуклые родинки, а после, нащупав затвердевшие соски, сжала их, оттягивая на себя и заставляя Синклер выпускать более шумные стоны в рот Аддамс.       – Тебе не кажется это не честным? – наконец отстранившись, выдала Синклер. Она заметила, как края толстовки поднимаются вверх, а карие глаза становятся полностью черными от открывшегося вида на юное тело, – я про то, что… – Энид осеклась, когда почувствовала горячие губы на своей груди, что принялись вносить краски в кожу, – про то, что на тебе нет моих следов, – девушка невольно стала выгибаться, когда язык прошелся по горошинке соска.       – У меня совсем недавно сошли пятна с бедер, – монотонно отвечала Аддамс, довольствуясь своей работой, – справедливости не существует, щеночек, особенно в наших с тобой отношениях.       – Но у тебя такая манящая шейка! – возразила девушка выше, вздрагивая, когда Уэнсдей вновь стала проворачивать махинации с ее грудью, – пожа-а-алуйста! – протянула волчица, несильно откидывая голову, – всего один укус, честно-честно!       Писательница отстранилась настолько, насколько ей нужно было, чтобы увидеть чужое лицо. Сейчас Аддамс как никогда жалела, что на шее у ее собачки нет ошейника и она не сможет манипулировать цепью. Пришлось потянуться, чтобы схватить тонкую шею и притянуть девушку на себя. Пальцы прошлись по губам, блеск с которых был уже давно съеден самой Уэнсдей, а после требовательно проникли внутрь рта волчонка, открывая его шире и изучая зубки подушечками. Острые. Фраза «только один, не более» загорелась зеленым светом в голове у оборотня и та прильнула к тонкой шее, сперва целуя ее, а затем оттягивая кожу и прокусывая. Между зубов прозвучало приятное клацанье и Энид почувствовала, как чужие руки сильнее сдавили ее ребра.       – Интересно, какие цветы нарисованы на твоих трусиках сегодня? – прошипела Аддамс, замечая, как голубые глаза расширяются, а тон кожи начинает соответствовать одежде, – нет, не говори, – ладони сползли вниз, нащупывая пуговицу брюк, – я хочу сама увидеть, – Синклер пришлось привстать с чужих колен, чтобы другая сумела освободить ее от лишнего элемента одежды. Кожу сразу обдало прохладой ночи, но блондинка вздрогнула скорее от вождения пальцев по ее белью, нежели от низкой температуры. Уэнсдей усмехнулась, – сердечки? Моя девочка, я смотрю, ты подготовилась, – она провела подушечками по влажной ткани, а затем попробовала их на вкус.       – Вообще, я не рассчитывала на подобное продолжение нашей встречи, – на тон тише призналась Энид, смущенно отводя взгляд.       – Хочу, чтобы в следующий раз на тебе не было белья, – девушка подняла взгляд на ту, что выше, задирая брови, – это приказ.       Волчонок, вязко сглотнув, быстро закивал головою. Уэнсдей, такая властная и доминантная, заставляла огонь внутри разгораться в геометрической прогрессии. Синклер по прежнему не понимала, как в такой, на вид маленькой девушке, столько силы, чтобы удержать целого оборотня. Энид готова быть послушным щеночком, чтобы Аддамс продолжала нашептывать ей всякие непристойности, она будет выполнять все приказы, чтобы писательница и дальше поощряла ее ласками. Волчица замечает, что становится зависимой от фразы «хорошая девочка», которая доносится из пухлых губ, когда на команду «Голос!», оборотень начинает стонать громче под пальцами, что изводили ее.       – Уэнсдей, я больше не могу… – сейчас девушка упиралась головой в чужое плечо, пока пальцы Аддамс продолжали стимулировать ее клитор через ткань. Первое время Энид извивалась, но писательница прижала ее к себе с такой силой, что блондинка больше не могла и шелохнуться.       – Нет, щеночек, еще рано. Я не наслушалась твоего голоса, – брюнетка продолжала строго командовать, полностью управляя ситуацией.       – Пожалуйста… – Синклер так сильно сжимала чужое плечо, что завтра там останутся следы. Она больше невольна контролировать свой голос, поэтому тот постоянно колебался в диапазоне от криков до еле слышного шепота.       – Что прости? – Аддамс прекратила свои манипуляции, слыша, как волчонок на ней начинает рычать. О, как же она без ума от такой Энид!       – Дай. Мне. Кончить! – в порыве своих эмоций, оборотень не сдержалась и уперлась клыками в черный свитер, закусывая его и царапая бледную кожу. Она почувствовала, как чужие руки задирают ее белье, а пальцы проникают внутрь. Большой принял положение на бугорке, начиная надавливать на него. Когти выдвинулись, царапая Уэнсдей, отчего писательница ускорилась, доводя своего щеночка до финала.       – Хорошая девочка, ты молодец, – Аддамс ослабила хватку, разрешая девушке отстраниться. Обе выдохнули полной грудью. Уэнсдей провела рукой по чужой щеке, на что другая стала выцеловывать каждый влажный пальчик, – у тебя красивые губы. Хочется распечатать и целовать каждое утро.       – Ты можешь целовать их не печатая, – мягко произнесла Синклер, заканчивая очищать чужие руки от собственных соков.       – Ты знаешь, что не могу, – обреченно выдала писательница, замечая, как меняется лицо волчонка. Энид отстранилась, сползая с коленей брюнетки, и стала надевать свои брюки.       – Потому что я грязный оборотень и не достойна даже дышать рядом с такой, как ты? – обиженно ответила девушка.       – Потому что мои родители убьют тебя, если учуют собачатину в доме, – Аддамс тоже поднялась со стула, подходя к блондинке. Она захотела дотронуться до Синклер, но та внезапно отпрянула, – ну что такое?       – Я просто не понимаю, вот и все. Мы вынуждены скрываться, надевать маски, чтобы подходить под чужие установки… Но я не знаю зачем, что нам с этим делать и… кто мы друг для друга, Уэнсдей? – писательница замолчала, первой прерывая зрительный контакт. Брюнетка подошла к перилам балкона, складывая руки за спиной и выравнивая спину.       – Я долго думала над этим и могу сказать, что я… – девушку перебил стук в дверь, а за стеной послышался голос матери, просящий разрешение на вход. Глаза Аддамс расширились и та глянула сначала на высоту со второго этажа, а затем на свою пассию, – прячься.