my pet doggy

      Как долго это было? Пару часов? Пару дней? Недель? С тех пор, как невесомые чемоданы были отправлены в багажное отделение, счет минут для Энид оборвался. Они были врачами, по крайней мере выглядели, как представители данной профессии, но их машина совсем не выглядела, как карета скорой помощи. Черная, убитая… на нее было страшно глянуть, не то, что сесть в салон! Мама твердила о том, что так нужно, мол, они принимают крайние меры из-за безмерной любви к своей дочери, пока девушка в страхе пятилась назад. Ее словили два высокорослых мужчины, заламывая руки за спиной с такой силой, что возможности на любое телодвижение просто не было. Синклер до последнего не могла поверить в случившееся. Хотелось сильно ударить себя по щеке и проснуться в родной черной постели, обнимая любимого человека. А может это и правда лишь сон? Печальный взгляд отца становится мокрым, когда его дочь, его милое, нежное Солнце, падает на колени, разрываясь в истерике. Голубые глаза становятся красными, а плечи трясутся в попытке стать вольными. Волчья сила больше человеческой, но даже ее не хватило, чтобы выбраться из лап чудовищ. Она встретилась взглядом с матерью. Неужели та и вправду думала, что так будет лучше? Для кого? Последнее, что Энид успела проронить, прежде чем ее вывели из комнаты: «За что?».       Тогда их поездка была длиною в вечность. Звезды успели смениться рассветом, а жилые дома заброшенными поселениями. Неизвестность жирной жабой давила на шею, заставляя тревогу внутри бить во все колокола. Чувство предательства ослепило глаза, выдавливая из них непроизвольные слезы. Синклер была слишком хорошей девочкой, чтобы избавиться от нее так быстро, словно она лейкозная скотина на ферме. А ведь даже люди, что считали ее животным, не принесли девушке столько зла, сколько принесла родная стая – оборотни, за которых Энид с детства готова была положить жизнь. Черт подери, она смеялась в лицо смерти, а затем танцевала с ней вальс, лишь бы ее погладили по головке! И что взамен волчица получила? Поездку в, мать его, сумасшедший дом, лишь потому, что Синклер не мертвая и имеет способность любить? Наверное, пора бы уже смириться с тем, что как только оборотень находит счастье, его тут же вырывают из рук и ломают бейсбольной битой. Где нужно было так накосячить в прошлой жизни, чтобы в современности отгребать по самое не хочу?       «Добро пожаловать в Брайрклифф» – гласила табличка на въезде в огражденный участок. Вокруг были деревья, много деревьев, но их оголенные ветви совершенно не напоминали чарующий лес около дома любимой девушки. Энид чувствовала усталость. Сильная изнеможденность запретила сердцу колотиться, когда волчица заметила колючую проволоку, блокирующую любые попытки побега. Мужчина спереди и держащий ее сзади не предпринимали никакие попытки успокоить девушку. Они не отвечали ни на один вопрос, не задавали своих, заставляли Синклер сходить с ума от тишины смешанной с тарахтением машины. Единственный раз, когда блондинка услышала голос одного из них было после остановки автомобиля, санитар сообщил о приезде. Выйдя наружу, в нос ударил резкий запах медикаментов. Сложилось впечатление, будто тут каждая травинка пропитана какой-то отравой. Здание было сооружено в готическом стиле, но в отличие от особняка Аддамс, это отнюдь не выглядело изящно и дорого. Мужчины вновь схватили Синклер по обе руки, в этот раз не давя. Все трое понимали, что у девушки сейчас не хватает сил, чтобы вновь оказать сопротивление. Войдя внутрь, у Энид появилось желание умереть на том же месте, где она и стояла. В помещении было душно. Женщины в апостольниках рябили перед глазами, заставляя голову кружиться от такого бешеного трафика. Господи, ее что привезли в чертов монастырь?!       Спустя считанные минуты после задержки возле регистратуры – где так же сидела женщина в черном платье, прикрывающее колени, – Синклер отвели в ее новую комнату. Палату, если быть точнее. Облезлые стены казались допотопными, а из матраса вылазила пружина. Окна были деревянными, отчего по всему помещению сквозило. Выглядело все настолько уныло, что хотелось перевернуть обшарпанный комод и захлебнуться слезами. План вроде бы и хороший, вот только волчица успела все выплакать до того, как машина остановилась у психиатрической лечебницы. Скорее всего она работала под управлением православной церкви, что объясняло бы такое количество религиозных элементов на каждом шагу, но сейчас девушке никто не даст отпускную брошюру с перечисленными привилегиями отеля.       Перед тем, как оставить Энид одну, санитар, что был явно разговорчивее своего коллеги, сообщил о графике, который должен соблюдать каждый лечащийся. Отбой в девять, просыпаться в пять. Синклер уже не попадала в график, на часах было начало шестого, но исходя из того, что девушка только-только прибыла в клинику, ей разрешили отоспаться до обеда. Отоспаться? Издеваются, не иначе. Не смотря на то, что веки уже чисто физически не могли держаться открытыми, сон все никак не мог зайти в гости. Закрывать глаза, к слову, было тоже страшно. В пустоте оборотень видела худых до кости пациентов, изувеченных жизнью стариков и ободранных юношей. Стоя у входа, волчица наблюдала за женщиной, на вид лет тридцати, низкого роста и с выбритой головой, что держала в руке цветочек и глупо улыбалась. Она протянула красный мак одной из сестер, но та брезгливо глянула на свою подопечную и демонстративно сжала растение в руках, отбрасывая затем в сторону. Монахиня выглядела молодо, а ее черты лица мягко, но стоило Синклер встретиться с ее взглядом, как внутри все неприятно обожгло, принуждая органы покрыться коркой.       Исходя из режима, было уже около часа дня, когда за девушкой зашла одна из сестер. Из под плотного платка виднелась белая челка. Глаза ее были серыми, холодно-серыми. Она назвала себя Марией, сказала, что отныне будет сопровождать Энид и следить, чтобы та не выкинула никаких глупостей. Синклер узнала в ней ту, что встречала уже сегодня при входе, но в отличие от утреннего происшествия, Мария держалась отстраненно. К ее брезгливости добавился страх, который монахиня постаралась скрыть. В столовой не пахло вкусной едой, там стоял запах гнилой старости. Волчица поджала губы, чтобы ее ненароком не стошнило, когда повар кинул ей на стол тарелку с жидким супом и кусок хлеба. Мария наблюдала за своей подопечной, но лишь издалека, время от времени перешептываясь с сестрой старше. Энид с сожалением рассматривала всех пациентов, а после с ужасом дернулась, когда один из них вскочил со своего места и стал на всю столовую кричать что-то на немецком про Вторую мировую. Удивительно, что на подобный бурлеск никто не обратил внимание, но стоило старшей сестре пройти в центр, где находился столик мужчины, и грубо взять того за плечи, как все пациенты вокруг притихли. Эта женщина была явно не настолько свята, насколько хотела казаться.       – Синклер, на процедуры, – отозвался голос ее новой знакомой, когда оборотень едва ли успела притронуться к, на удивление, мягкому хлебу. Сегодня она без обеда. Хотя, вряд-ли бы девушке полезло что-то в горло.       Коридоры сменялись коридорами. Ей богу, и как в таком, на вид, небольшом здании, умещалось столько проходов? Помещение внутри ничем не отличалось и от самой комнаты оборотня, все такое же старое, мрачное и унылое. Энид плелась смирно, на контакт шла добровольно – успела уже увидеть, что делают с теми, кто решит брыкаться. Они остановились перед кабинетом, дверь в который была даже свежей. Мария два раза постучала, а после протолкнула пациентку внутрь, дождавшись разрешения с той стороны. Сестра осталась снаружи, прикрывая за собой дверь. В кресле сидел мужчина, высокий, в очках. От него пахло ментолом, но мятные конфетки не помогли выжечь запах сигарет, которым пропитался пиджак класса люкс. Он выглядел так, словно его оторвали из другого мира и насильно запихнули в эту дыру – настолько мужчина выделялся из всеобщей обстановки. Из всего сумасшествия он казался самым нормальным, благодаря чему Синклер даже протянула руку в ответ для рукопожатия.       – Меня зовут Оливер Тредсон, – произнес мужчина присаживаясь обратно в свое кресло и указывая пациентке на диван напротив. Девушка села на место, сжимаясь. Страх. В последнее время волчица то и дело, что живет им. Сейчас бы голубые глаза округлились, но от переутомления они по прежнему находятся в полуоткрытом состоянии, – вижу, ты переживаешь… – мягко начал мужчина, раскидываясь в кресле, словно на троне. Переживает? С чего бы? Синклер же каждый божий день разъезжает по психиатрическим лечебницам и проходит разные процедуры! – я здесь не для того, чтобы навредить тебе, Энид, – имя оборотня Тредсон выделил с каким-то особенным южным акцентом, – я друг. Понимаешь?       – Вы… не выглядите, как представитель религии, – обнимая себя обеими руками, произнесла девушка. Ее голос дрожал, а плечи ссутулились. Как бы то ни было, самым правильным решением сейчас будет не лезть на рожон и вести себя покладисто. От мысли про смирение у волчицы заболела грудь. Неужели это ее конечная?       – О, я не из Брайрклиффа! – подняв руки в жесте полной капитуляции, произнес Оливер. На его лице запестрела улыбка и Синклер даже нашла ее довольно милой, – работаю в Маклине. Я пару раз сотрудничал с этой больницей, так что меня попросили в очередной раз выручать. Эти монашки немного опасаются тебя. Ну, сама понимаешь, полу человек, полу зверь и все в этом духе, – Энид утвердительно покачала головой, усмехаясь от осознания определенных привилегий своего положения.       – Что ж, вы кажетесь мне довольно нормальным, – честно призналась девушка, вызывая у Тредсона живой смех. Такой чистый и звонкий, что волчице даже стало спокойнее, когда у карих глаз появились морщинки, – вы проведете обследование или что-то в этом роде?       – О, нет! Мне уже передали досье с твоим личным делом, так что я займусь исключительно твоим лечением, – мужчина поправил очки указательным пальцем. Теперь его улыбка больше походила на оскал и Синклер это совершенно не нравилось.       – М-моим лечением? – переспросила блондинка. Вот теперь и Оливер не казался ей приятным человеком. Энид закинула ногу на ногу, сжимаясь еще сильнее.       – Лесбиянство. Мы будем его лечить, чтобы ты была нормальной девочкой, – умиротворенный голос доктора заставлял оборотня пробираться то дрожи, – разве тебе самой не хочется быть нормальной? Найти себе парня, завести семью, или как у вас, у волков, это называется… – и тут Синклер задумалась. Боже, да ведь быть нормальной это то, чего она жаждала всю свою жизнь! Слова доктора заставляют верить в светлое будущее, видеть улыбку на лице родителей. Быть такой как все! Это ли не чудо? Холодный голос отрезвил: «Нет худшего, в плохом смысле, обзывательства, нежели «нормальный»». Уэнсдей – дождевая тучка среди солнечного неба! Как можно отказаться от купания в ее теплых каплях? В последние дни у них все наладилось и, признаться, Энид даже втихую мечтала об их совместной жизни в будущем. Конечно, это всего-лишь глупая фантазия, что никогда не воплотится в реальность, но Синклер бы так хотелось, чтобы семья Аддамс приняла ее за свою… тогда зачем девушке стая?       – Да, я хочу быть нормальной, – скрипя зубами, согласилась оборотень. Оливер улыбнулся такому быстрому ответу. О, он был горд собой, что смог так легко наладить контакт с пациенткой. Энид была не настолько глупа, чтобы верить в то, что сексуальная ориентация может лечиться, поэтому девушка готовилась к тому, чтобы надевать на себя маску такой же монахини, что и окружали ее, чтобы поскорее вернуться домой. В особняк Аддамсов, точнее быть.       – Отлично, вот такой подход мне нравится. Приятно иметь дело с людьми, которые идут на контакт, – мужчина поднялся и Синклер тут же обдало запахом смерти. О, после гостевания в доме своей девушки она прекрасно различает этот аромат от остальных! Тредсон включил телевизор, что висел посреди пустой стены и открыл на экране папку с видеопрезентацией, – будем вырабатывать у твоего организма отвращение, – он подошел к двери и постучал в нее пару раз, после чего в кабинет вошла Мария, завозя внутрь каталку с какими-то препаратами. Господи, она, что все это время стояла за дверью? Оливер поманил девушку к себе пальцем, усаживая Энид на тележко-каталку и надевая перчатки, – это будет не больно, – и доктор не соврал. Введя иглу под кожу, девушка и правда не почувствовала боли. Стало дурно лишь тогда, когда мужчина начал заливать неизвестный волчице раствор в капельницу, а затем указывать на экран, – это токсин, но не беспокойся, он совместим с жизнью, к тому же… – тот подставил тазик к чужим ногам, – он быстро выйдет из тебя. Смотри на экран.       Перед глазами мелькали фотографии женщин. Некоторых Энид находила более привлекательными, некоторых менее. Подташнивать начало к тому моменту, когда на экране простые картинки сменились фотосессиями в стиле «ню». Первый раз ее прорвало на фотографии, где шикарная брюнетка закрывает свое тело пушистым мейн куном. Дальше становилось все хуже и хуже, Синклер уже дышать было тяжело, горло драло, а во рту был отвратительно горький привкус. Картинки становились все более откровенными, дальше показывались интимные зоны в открытом доступе, а затем… Тредсон взял девушку за подбородок и заставил смотреть на экран. Там была Уэнсдей. Ее Уэнсдей. Фотографии были выбраны совершенно случайно. В большинстве случаев это были съемки папарацци, что словили дочь загадочной семейки или же личный архив, ведь сама по себе Аддамс никогда не фотографировалась. Слезы боли сменились слезами обиды.       Как там сейчас поживает ее юная Агата Кристи? Ждет ли она Энид или же занимается игрой на виолончели? Будет ли Уэнсдей думать, что Синклер просто напросто решила ее кинуть и уйти по английски? Может быть Аддамс будет готовиться к новому свиданию, чтобы порадовать свою девушку? Признаться, первые пару дней так и будет. Где-то между четвертым и пятым, когда писательница решит заглушить внутреннее разочарование ночной работой, в свежую голову придет мысль о том, что Энид просто так не может. Волчица слишком темпераментная, чтобы тихо бросить Уэнсдей, а еще она действительно не в состоянии разлюбить свой ночной кошмар, как бы Аддамс не постаралась. Тут было явно что-то не так и это «что-то» привело девушку к скалистым местностям, где проживали оборотни. Найти нужный дом не составило труда. Выждать правильный момент – вот, что было тяжелым для писательницы. В каких бы хороших отношениях Уэнсдей бы ни была с терпением, речь шла о ее милом щеночке, благодаря которому Аддамс открывала в себе все новые и новые качества.       – Дом, встречайте мамочку! – донеслось из прихожей, когда Эстер Синклер вернулась с работы. Обычно дети бежали на встречу, кидались на шею, рассказывали о всем добре, что успели сделать за минувший день, а из кухни выходил любящий муж, сообщая о готовности ужина. Но в этот раз было тихо, – эй, народ! – совсем немного насторожившись крикнула мать, заходя в гостиную, – Господи милостивый! – посреди комнаты сидел Мюррей, привязанный к стулу. Он был без сознания и женщина уже хотела подбежать к нему, но холодный голос сзади полоснул по спине, заставляя стоять, как вкопанную.       – Отвратительный вечер, не правда ли? – Уэнсдей в черном брючном костюме и такого же цвета кожанной куртке, не смотря на свой небольшой рост, казалась в несколько раз больше самой волчицы. Синклер развернулась к девушке, уже готовая наброситься, – не спешите точить зубки. Кто, если не я, скажет Вам, где спрятанны Ваши детки? – белое лицо ничего не отражало, но в душе брюнетка ликовала.       – Аддамс… – словно прыская отравой изо рта, прошипела Эстер, – где они?! Что тебе нужно?! – как псина, что сорвалась с цепи, женщина полетела на Уэнсдей, но та лишь сделала спокойный шаг в сторону, показывая оппонентке, что не боится ее.       – Разве это не очевидно? – черный взгляд был полон отвращения и девушка лишь фыркнула, когда Синклер старшая подошла к ней вплотную. Энид не была похожа на мать ни внешне ни внутренне, поэтому Уэнсдей думает, что не будет чувствовать вину, если огреет Эстер чем-нибудь тяжелым сейчас, – я пришла за своей девушкой. Хотела пригласить ее на свидание, но вместо того, чтобы пойти и глянуть с ней очередной ужастик, я узнаю, что ее забрали, – мать зловеще рассмеялась.       – О, забудь про мою дочь, поганая ведьма! Моя девочка просто ошиблась! Это бывает в таком возрасте. Ей просто помогут встать на путь истинный и она станет такой, как все! – Аддамс прищурилась, проделывая дыру в волчице и заползая червяком в ее мозг.       – Поэтому вместо того, чтобы отвести ее к психологу, Вы сдали ее в психиатрическую лечебницу из которой в нормальном состоянии еще никто не выбирался? Брайрклифф? Была там как-то, отличная секта, что промывает мозги и превращает человека в ручную марионетку, – на лице заиграла еле уловимая ухмылка, когда Эстер отступила, а пожелтевшие от возраста глаза стали теряться.       – Ты знаешь, где она. Что ты еще хочешь от меня?       – Мне нужно, чтобы Вы забрали Энид и отпустили со мной.       – Прервать лечение и отдать в руки больной извращенке? Да ни в жизнь, мне моя девочка еще дорога!       – Я все еще держу в заложниках Ваших детей, – стойко парировала девушка, заставляя оборотня осесть. Женщина вздохнула, поджимая губы и отводя взгляд.       – Дай мне пару дней на раздумья, хорошо? – спокойно ответила Эстер. Обе знали, что под маской спокойствия таится невыплеснувшийся ком тревоги.       – День, – с каждым словом Аддамс заставляла сильную волчицу терять свое достоинство. Уэнсдей упивалась собственным превосходством.       – Хорошо, встретимся завтра, тут же. Вечером.       Девушка решила принять чужие правила. Писательница не уверена, поступила бы она так же, если бы дело шло о ком-то другом. Энид заставляла идти на риски, уступать, меняться. Синклер была настолько яркой, что Уэнсдей замечала за собой, как заражается чужим светом и невольно начинает сиять. Аддамс винит себя за то, что не догадалась раньше. Не почувствовала. Лишь сам Дьявол знает, что могло произойти с ее девочкой за неделю пребывания в проклятом месте. Ее тянуло к подобным мракобесиям, это правда. Брюнетка даже как-то была на экскурсии в пекарне, что была под руководством больницы, но все мы понимаем, что Уэнсдей не изменила своим традициям, отстала от учащихся и проторчала все отведенное время в самой лечебнице. Для Аддамс это место было прекрасным до жути, но цветущие лепестки Энид не выдержат подобной гадости и завянут.       Она вернется в волчий дом вновь, в надежде получить то, что по праву принадлежит ей. Уэнсдей знает, что на Синклер уже давным давно поставили крест, иначе зачем было сплавлять ее в богом забытое место? Подрастающее поколение важнее для стаи, на него делают ставки, им хотят гордиться, а Энид просто не вписывалась в общие рамки, позорила свое имя никому не нужным мнением. Аддамс переступит чужой порог и поймет, что допустила ошибку. Эстер, вызвавшая патруль полиции, оказалась умнее, нежели писательница предполагала. Они силой вытянут из девушки местонахождение бедных волчат, а после замнут это дело, будто никакого вызова и не было, лишь потому что Уэнсдей счастливая обладательница фамилии Аддамс.       Только вот у самой брюнетки не получится замять. Она ловит такси и мчится на всех парах в гребанную лечебницу, не обращая внимания на недоуменный взгляд водителя. Мужчине писательница не объясняет, зачем подростку на ночь глядя ехать в психушку, но тот и не пытается узнать, после того, как Уэнсдей протягивает ему пару купюр номиналом в сто долларов. Они едут долго, так долго, что даже солнце успело смениться дождем. Аддамс наблюдает за тем, как капли стекают по стеклу и даже боится представить, что точно так же могут стекать слезы по щекам ее милой девочки. Часы отбивают четыре утра, когда машина останавливается. Девушка приказным тоном просит водителя остаться и подождать и тот после долгих отнекиваний соглашается. Как же легко управлять людьми, когда у тебя есть для этого ресурс. Молния рассекает небо, когда черная фигура появляется на входе в клинику. В помещении темно, лишь вдали, возле регистратуры, горит тусклый огонек. Видимо, из-за непогоды пропало электричество и пришлось обходиться свечами. Женщина, сидящая за стойкой, перебирает какой-то старый журнал, надписи в котором можно едва ли прочесть из-за плохого освещения. Раскат грома прошелся по небу, заставляя сестру дернуться и по инерции глянуть в окно. Правда вместо пейзажа она встретилась с черной фигурой, что заставила подскочить.       – В-вы кто? – монахиня уставилась на два смолистых глаза, что блестели в темноте. Неужто сам Дьявол пожаловал в такую непогоду? На всякий случай она скрестила пальцы за спиной.       – Пришла проведать одного человека, – сдержанно выдала девушка, едва заметно усмехаясь такой набожности монахини.       – У нас сейчас не время для посещений… давайте я запишу Ваше имя и номер, а после сообщу Вам, когда можно будет… – женщина мямлила, раздражая писательницу этим еще сильнее. Мало того, что гадкая Эстер решила сделать вид, будто она здесь самая умная, так ее еще и не пускают к собственной девушке!       – Я не пользуюсь телефоном, – резко ответила брюнетка, хмуря брови, – Уэнсдей Аддамс, – она встретилась с широкими глазами женщины, отчего выдала невольный смешок, – это мое имя.       – Мисс Аддамс… – тише произнесла монахиня, сжимаясь до крошечных размеров под пристальным взглядом чужих глаз. О, ну конечно она была знакома с именитой семейкой, если не лично, то как минимум на слуху! Правду говорят в больнице, что они с чертами дружат. Вон, чего одна дочка стоит! Демонесса во плоти, не иначе! – кого вы хотели навестить? Учтите, что сейчас сончас и…       – Энид Синклер, – живо перебила Уэнсдей, заставляя оппонентку мрачнеть.       – Хорошо, я проведу Вас, пойдемте, – женщина поднялась со своего места и демонстративно направилась в сторону корпуса, в котором находилась волчица. Ну конечно! Было бы странно, если бы два настолько ярких персонажа, как представитель рода Аддамс и представитель оборотней не пересеклись бы. Монахиня вдруг вспомнила о неразрешенном конфликте между двумя сторонами и отчего-то ей показалось, что этим утром их клиника лишится одной пациентки. Женщина болтала что-то, как ей казалось, позитивное, но Уэнсдей ее не слушала. Все ее мысли были сосредоточены на одном. На одной, если быть точнее, – ну вот мы и пришли, – тихо прошептала монахиня, останавливаясь рядом с одной из дверей. Из под мешковатого рукава появилась связка ключей, которую женщина успела прихватить перед выходом. Дверь медленно открылась и Аддамс поспешила закрыть ее с другой стороны, перехватывая у спутницы свечку и оставляя ее в кромешной темноте. У девушки не было времени на брезгливость от апартаментов. Первое, что бросилось в глаза – спящая волчица. Писательница тихо, как она умеет, поставила канделябр на страшный комод и присела перед кроватью, рассматривая оборотня. Она и правда больше не была яркой. И без того стройное тело, стало до ужаса худым, а под глазами и на щеках появились сильно заметные впадины. Теперь тона их кожи совпадали. Уэнсдей аккуратно, еле касаясь, провела рукой по светлым волосам, отчего спящая тут же проснулась, рывком вскакивая.       – Все в порядке, это я, – тихо сказала Аддамс, находя чужую руку и переплетая пальцы. Синклер какое-то время молчала, рассматривая чужой силуэт в плохо освещенном помещении. Сейчас для оборотня было главное понять, это правда Уэнсдей или те препараты, которыми ее изо дня в день пичкают, дают побочный эффект, – я заберу тебя отсюда, – продолжила девушка. Энид моргнула несколько раз, а после опустилась вниз, кидаясь в чужие объятия. По весу она тоже казалась намного меньше.       – Я скучала… прости меня… – волчонок мордочкой уткнулся в крепкое плечо писательницы, а та почувствовала, как черная ткань становится влажной. Аддамс обхватила талию обеими руками, прижимая девушку к себе так близко, насколько это было вообще возможно.       – Тише, милая. Тебе не за что просить прощения… – пятерня потерялась в густых волосах, а пальцы стали успокаивающе массировать голову оборотня. Всхлипнув еще раз, Синклер отстранилась.       – Ты правда меня заберешь? Когда? – ее некогда голубые глаза стали серыми и Уэнсдей клянется, что перестреляет всех и каждого, кто довел ее девочку до такого состояния.       – Скоро, я обещаю тебе. Я найду способ, – твердо и уверенно говорила девушка, заставляя чужое лицо улыбаться впервые за прошедшую неделю. Тонкие пальчики притянули к себе лицо Аддамс, вовлекая ее в мягкий поцелуй с привкусом химии.       – Я люблю тебя, – призналась Энид. Это было ее первое признание и оно стало удачным. Мертвое сердце забилось в бешенном темпе, а руки, что обхватывали талию, сжались сильнее. Могла ли когда-то Уэнсдей предположить, что будет любить? Фактически, да, ведь она испытывала чувства привязанности к родителям, к Вещи, но вся эта любовь совершенно отличалась от той, что была между ними с Синклер. Ах да, проклятье Аддамсов! И как только писательница могла подумать, что оно сможет ее обойти…       – Я влюбилась в краски, которыми оснащена жизнь, – тише обычного ответила девушка, перехватывая чужую руку и целуя в тыльную часть ладони.       – Это было «и я тебя люблю, Энид»? – улыбаясь, спросила волчица.       – Это было «и я тебя люблю, Энид», – утвердительно качнула головой писательница, а после дрогнула, когда дверь со скрипом открылась. Блондинка отскочила назад, быстро прикрываясь тонким покрывалом. Ее губы поджались, а рука не выпускала чужую. На пороге стояла та самая пожилая монахиня, которая, по видимому, заведовала всем в лечебнице. Исходя из реакции Синклер, с оборотнем они успели познакомиться лично…       – Мисс Аддамс, для посещения больных у нас есть отдельные часы. С чего вы решили, что можете нарушать правила и врываться в палату просто так? – ее едкий голос заставлял уши вянуть. Уэнсдей провела большим пальцем по пересохшей коже, якобы говоря, что все будет хорошо, и поднялась на ноги, возвращая строгость в свое лицо.       – А с чего вы взяли, что можете мучить здорового человека? – она поправила свою куртку, наступая на женщину.       – Здорового? Извольте, карточка мисс Синклер говорит об обратном.       – И чем же она болеет?       – Тем, чем вы ее, видимо, и заразили, – женщина поджала губы, преодолевая отвращение, – лесбиянство, – черные брови вскинулись, а уже спустя несколько минут двое санитаров выводили Уэнсдей из лечебницы, пока та не прекращала кидать аргументы по которым засудит и монахиню и всю ее недалекую больницу к чертям собачьим за открытую гомофобию.       Таксист кинул удивленный взгляд, но вопросов по прежнему не задавал. Возможно, Аддамс даже накинет ему чаевых за то, что мужчина благородно не лезет не в свои дела. Они вернулись под утро. Девушка даже не успела ужаснуться, как на нее накинулись родители. Ну вот, приехали. Они задавали слишком много вопросов, но все они базировались на их переживаниях за собственную дочь. Гомес не выдержав, полез обниматься, но Уэнсдей улизнула от нежеланного контакта, переводя взгляд на Мартишу.       – Не могу поверить, что я это говорю. Мать, отец, мне нужна ваша помощь.