Загадывай и желай, дорогой

      Остервенело вожу скребком по лобовому стеклу старенького «опеля» и чертыхаюсь вполголоса: в первых числах декабря снега выпало неприлично много, и, что самое противное, он всё продолжает валить крупными липкими хлопьями.       Коммунальные службы — вот ведь неожиданность! — с уборкой стихийного бедствия едва ли справляются, а я едва справляюсь с нарастающим отчаянием: мне позарез нужно через час оказаться на собеседовании на другом конце города, а пропустить его или хотя бы опоздать никак нельзя — контора солидная и подобных промахов соискателям не прощает. Прожигаю взглядом ненавистный снег: лучше бы это он сейчас таял, а не моя надежда успеть на встречу. Перескакиваю по сугробу к другой стороне машины и рычу от досады — быстро разгрести эту гору представляется совершенно невозможным.       Дверь подъезда за спиной пищит домофоном и через несколько секунд с грохотом закрывается.       — Вам помочь? — раздаётся сзади.       Оборачиваюсь и вижу соседского мальчишку. В этот дом я переехал недавно и ещё мало кого знаю, но его почему-то запомнил. Может, из-за пуховика насыщенно-горчичного цвета, а может, из-за смешной вязаной шапки с зелёным помпоном. Парнишка обхватил лямки рюкзака спрятанными в варежки руками и терпеливо смотрит на меня, ожидая ответа.       — Если не торопишься, — с благодарностью отвечаю, и мы оба озираемся по сторонам в поисках того, чем можно было бы расчистить снег.       Парнишка пробирается к кустам, торчащим в палисаднике у подъезда, и спустя мгновение радостно машет мне каким-то куском фанеры. Возвращается к машине и принимается резво разгребать сугроб со стороны дороги. С ним процесс идёт куда веселее. То и дело выхватываю боковым зрением мелькающий за машиной зелёный помпон, и настроение заметно ползёт вверх.       Когда мы совместными усилиями справляемся с локальным последствием природного безумия, парнишка выпрямляется и смотрит на меня с победным видом. С румянцем на щеках и крупными кудряшками, выбивающимися из-под съехавшей набекрень шапки, он выглядит так мило, что невольно начинаю улыбаться.       — Спасибо! Ты, можно сказать, меня спас, — говорю, открывая дверцу машины.       — От злого дракона? — шутит парень, склонив голову набок. Его оливковые глаза горят озорными огоньками, а дыхание всё никак не приходит в норму, отчего изо рта в морозный воздух вырываются частые клубочки пара.       — Может быть, — смеюсь. — А может, наоборот, бросил меня ему в пасть. — Я ведь не знаю, каким человеком окажется мой вероятный начальник.       — Удачи с драконами! — желает парнишка, широко улыбнувшись. Ставит на место дощечку и, махнув напоследок варежкой, направляется к выходу со двора.       Прогреваю недовольно фырчащий мотор и спешу отправиться в путь — время уже поджимает. Дорогу вроде бы расчистили от снега и посыпали реагентами, но поток автомобилей всё равно еле движется в затянувшейся утренней пробке. Подъезжая к автобусной остановке, цепляю взглядом яркое пятно горчичного цвета и присматриваюсь. Среди мрачной однотонной людской массы мелькает зелёный помпон, и я притормаживаю. Опускаю стекло с пассажирской стороны и, наклонившись, чтобы поймать взгляд парнишки, издаю свист. Парень дёргается на звук, замечает меня и расплывается в улыбке.       — Тебе к метро? — спрашиваю, когда тот подбегает и заглядывает в открытое окно. — Запрыгивай, подвезу.       Мальчишка колеблется всего несколько секунд, решая видимо, садиться ли в машину к незнакомцу. Тоскливо оглядывается на толпу на остановке и рывком открывает дверцу.       — На учебу? — спрашиваю, когда парень пристёгивается и мы вливаемся в поток машин.       — Угу-м, — кивает парнишка. — У меня школа в центре. Сегодня к третьему уроку, а так, вообще-то, обычно раньше выхожу.       Удивлённо присвистываю:       — Как же тебя туда занесло? У нас в районе школ нет нормальных?       — Там с математическим уклоном, — пожимает он плечами, стягивая шапку. — А у меня вроде как способности, — тяжко вздыхает и отворачивается к окну.       — Как зовут-то тебя, математик?       — Платон, — отвечает он и осторожно на меня косится.       — Да ладно! Почему не Пифагор? — бросаю на него взгляд и замечаю, как мальчишка чуть напрягается, втянув голову в плечи. Тут же прикусываю язык — вряд ли я оригинален в своём удивлении. А по его виду легко понять, что ему и так перепадает немало шуток из-за имени. Да, современные родители чересчур изобретательны, а детям потом приходится расхлёбывать. — Кирилл, — представляюсь, протягивая руку.       — Очень приятно, — Платон отвечает на рукопожатие неожиданно крепко.       По пути мы разговариваем о его школе, подготовке к ЕГЭ и занятиях с репетитором по английскому пару раз в неделю. И я мелочно радуюсь, что для меня всё это далеко позади. Платон, махнув мне варежкой, высаживается у метро, а я еду дальше. К назначенному времени не успеваю, но, поскольку коллапс на дорогах приключился не только со мной, начальник и сам опаздывает. И вечером я позволяю себе бутылку пива, чтобы отметить вступление в новую должность.       Рабочий график с восьми до четырёх. Это удобно для неисправимого жаворонка вроде меня. А вот некоторым ранние подъёмы явно не по душе. Лифт, не доезжая до первого этажа, останавливается на шестом и, когда створки открываются, в него вваливается Платон в своей невозможной вязаной шапке. Он, кажется, всё ещё не проснулся. Зевает во весь рот, едва прикрывая лицо варежкой, и бурчит:       — Добрутро. — Нажимает на панели кнопку «1» и разворачивается ко мне спиной.       — Привет-привет, — отвечаю, хмыкнув. Вид у него ужасно милый. — Ты к метро? — спрашиваю, когда мы выходим из подъезда в морозную темень. — Подвезти тебя?       Платон только кивает и на автопилоте идёт за мной следом.       — Как битва с драконами? — спрашивает он, когда мы выезжаем на дорогу. — Победили?       — Кажется, да, — хмыкаю я, вспоминая добродушного начальника. — Пещера оказалась не так страшна.       По дороге он расспрашивает меня о работе. Попутно выясняется, что его школа находится совсем рядом с моим новым офисом, и в итоге я подбрасываю его почти до дверей. Как-то так получается, что каждое утро мы сталкиваемся в подъезде и проделываем путь до его школы вместе. Платон оказывается умным мальчишкой и интересным собеседником, и то время, что мы едем до его школы, пролетает для меня незаметно. А в выходные удивляюсь, что уже успел настолько прикипеть к своему пассажиру, что даже скучаю по его обществу.

***

      Через неделю после нашего знакомства возвращаюсь домой и обнаруживаю его на своём этаже. Он выглядит весьма потрёпанным, сидит, прислонившись к стене, и трёт под носом рукавом куртки. Ткань горчичного цвета уже испачкана красным, и на ней появляются всё новые и новые пятна. Подхожу ближе, и он, заметив меня, вздрагивает. Запрокидывает голову вверх и смотрит на меня так, будто вот-вот расплачется. Сажусь перед ним на корточки и провожу экспресс-диагностику. По тому, что вижу, делаю вывод, что Платошку кто-то изрядно помял: на щеке ссадина, куртка со штанами мокрые и в каких-то разводах. Капюшон болтается сзади на паре пуговиц. Кровь из носа ещё сочится, но вроде некритично.       — Какие собаки за тобой гнались? — спрашиваю.       — Да придурки одни из бывшей школы, — бурчит он.       — Ясно. — Встаю и помогаю подняться ему. — Руки-ноги целы? Голова не кружится? Может, в травмпункт съездим?       — Нет, я… Я просто ключи выронил, кажется, ну там… — Он пристыженно отводит взгляд и вздыхает. — А мама поздно будет. Можно?.. Можно я пока у вас посижу?       Платон поднимает на меня робкий взгляд, и в этот момент что-то во мне надламывается. Протягиваю руку и, словно щенка, треплю его по лохматой кудрявой макушке. Молча киваю на дверь в свою квартиру, и он, кряхтя, подбирает с пола свои вещи и следует за мной.       Первым делом одалживаю ему свою чистую сухую одежду и отправляю в душ, а сам иду на кухню разогревать ужин и заваривать чай. Понятия не имею, сколько он просидел в подъезде в насквозь промокшей одежде, но поваляли его, очевидно, здорово — не хватало ещё, чтобы разболелся. Платон появляется из ванной, когда всё уже готово. Заходит на кухню и садится за стол. Цепляю пальцами его подбородок и заставляю поднять голову. Осторожно прощупываю не сломан ли нос, но Платон убеждает меня, что у него просто капилляры тонкие, и с ним, вообще-то, частенько такое случается.       Он ест, не говоря ни слова, потом пьёт чай с сушками. Благодарит и подрывается мыть посуду. Почему-то этот порыв умиляет. Пока он стоит, повернувшись к раковине, я рассматриваю его худенькую спину, выпирающие лопатки, тонкую шею и покрытый крупными влажными завитками затылок. Моя одежда болтается на нём, и от этого он кажется таким хрупким, что у меня сердце щемит.       Трясу головой, отгоняя совершенно неуместные мысли, и опускаю взгляд в чашку. Платон вытирает руки о висящее рядом с раковиной полотенце и разворачивается ко мне.       — Мне бы позаниматься, — говорит он. — Здесь можно?       — В гостиной освещение получше, — отвечаю я и провожаю его в комнату, которая одновременно служит мне и спальней, и гостиной, и кабинетом.       Пока разгребаю компьютерный стол от всякого хлама, Платон осматривается. Замечаю, как он замирает, лицо его вдруг озаряется, и в следующий миг у него в руках оказывается кубик Рубика. Он валялся на полке с самого переезда и покрыт приличным слоем пыли, но Платону, кажется, плевать. Он принимается с азартом быстро-быстро крутить его, собирая грани по цветам. Минуты не проходит, как каждая деталь оказывается на своём месте. Платон с радостной улыбкой поднимает голову и встречается со мной взглядом.       — Охуеть, — непроизвольно вырывается у меня. — Как ты это сделал?       Платон покрывается лёгким румянцем и пожимает плечами.       — Мы с мамой однажды заключили пари, что я научусь собирать кубик Рубика. Ну я и научился. На самом деле это не так сложно, — мямлит он, окончательно смутившись под моим восторженным взглядом.       — И что же ты выиграл?       — М?       — Ну ты выиграл пари. Приз-то был?       — А, ну да. — Платон потирает щёку и смотрит на меня хитро. — Мама купила мне куб четыре на четыре.       — О Господи, — выдыхаю я и заливаюсь смехом. — Ладно, занимайся уже, юный гений.       Пока Платон корпит над уроками, я привожу в порядок его одежду. Пришиваю карман куртки, пытаюсь пристегнуть капюшон, но некоторых пуговиц не хватает, и я прихватываю его в нескольких местах нитками. Периодически посматриваю на сидящего ко мне спиной мальчишку. Он низко склонился над каким-то тестом и, когда задумывается, прикусывает кончик карандаша и накручивает на палец волосы на макушке. Не знаю, почему всё в нём кажется мне таким очаровательным. Вернее, знаю, конечно. Платон концентрирует в себе всё то, что мне нравится в парнях.       Недостаток у него только один: он на тринадцать лет младше меня.       Вздыхаю и, повесив куртку сушиться на батарею, плетусь на кухню, чтобы сделать Платону горячее какао со сливками. Исключительно для стимуляции клеток мозга. Он вздрагивает от неожиданности, когда я опускаю перед ним чашку, и, подняв голову, смотрит на меня с такой благодарностью, что я, вновь не удержавшись, треплю его по макушке. Понимаю, что становлюсь слишком тактильным, и быстро убираю руку. Платон вздыхает и возвращается к урокам.       Ухожу в душ, на самом деле, почти сбегаю, и долго стою под тугими струями, пытаясь сообразить, когда мальчишка успел так прочно засесть в моей голове. И что мне делать с рвущимися наружу желаниями.       Когда возвращаюсь в комнату, вижу, что Платон уснул, улегшись щекой на сложенные на столе ладони. Ещё только девять вечера, но парень встаёт рано, да и день для него выдался непростым, так что легко понять его усталость. Тихонько раскладываю диван, застилаю свежей простынёй и несильно сжимаю его плечо. Он мычит, но не просыпается.       — Платон, давай-ка в постель, — шепчу я, подхватывая его под мышками и отрывая от стула со столом. Он встаёт, но сонно приваливается ко мне всем телом. Придерживаю его за талию и веду к дивану. Опускаю на постель и закидываю наверх его ноги. Платон перекатывается набок и, как котёнок, сворачивается в клубок. Сладко причмокивает губами и посапывает заложенным носом. Выключаю свет и ухожу на кухню.       В одиннадцатом часу раздаётся звонок в дверь. На пороге стоит женщина лет сорока, и по тёмным кудрявым волосам нетрудно догадаться, кто она.       — Здравствуйте. Я мама Платона, — начинает тараторить она, едва я успеваю открыть дверь. — Он позвонил мне, сказал, что ключи потерял и у вас побудет. Простите ради бога, что я так поздно…       — Всё в порядке, — прерываю я её. — Вы заходите.       — Да мы и так вас задержали. Вы позовите его, и мы пойдём.       — Он спит, — говорю я и вижу её растерянность. — Отрубился за столом, пока занимался.       Она вытягивает шею и заглядывает в квартиру, по-видимому надеясь увидеть там спящего сына, а я отхожу в сторону, пропуская её вперёд.       — Что же делать?       — Да пусть спит. Хотите чаю? Только заварил свежий.       — Ох, мне так неловко… — произносит она и неуверенно тянется к пуговицам пальто. — Он рассказывал мне о вас, — признаётся, когда мы идём на кухню, — что вы работаете рядом с его школой и подвозите его. Это очень хорошо, потому что Платон, он…       Она садится за стол и продолжает рассказывать о том, что Платон устаёт, конечно, но ему нужно много учиться, поскольку сразу после экзаменов они собираются переезжать в Штаты. Я едва не роняю из рук заварник: об этом Платон умолчал. Сердце пропускает удар от мысли, что когда-то, пусть и не скоро, он уедет. Осознаю, что встрял в этого мальчишку гораздо серьёзнее, чем ранее предполагал. Мама Платона, имени которой я до сих пор так и не выяснил, говорит, что она зашивается, стараясь успеть и с работой, и с оформлением документов для переезда, а муж уже там: работает по контракту и готовит для них дом. Сын частенько остаётся предоставлен сам себе, и она чувствует себя виноватой, но сама уже так устала…       Вижу, как подрагивает её нижняя губа, а в глазах собираются слёзы. Протягиваю через стол руку и накрываю её ладонь.       — Знаете что? Вы спокойно занимайтесь своими делами, а за Платона не переживайте. Я присмотрю за ним.       Сам себя загоняю в ловушку. Хочу помочь незнакомому мне человеку, но не представляю, как буду выкручиваться, когда начну ещё больше времени проводить с Платоном. Женщина выдыхает, и её плечи едва заметно расслабляются.       — Как-то неудобно напрягать вас, мы ведь не знакомы совсем. — Она по-прежнему сомневается. Смотрит на меня, чуть склонив голову к плечу, и явно прямо сейчас пытается принять верное решение.       — Я Кирилл, мне тридцать лет, — представляюсь я.       — Очень приятно. Маргарита. Насколько понимаю, вы не женаты?       — Разведён.       Рита кивает и обдумывает что-то.       — Платон говорил, вы юрист.       — Да, работаю сейчас в небольшой компании в юридическом отделе.       — Хорошо… Только я никак не могу понять, вам-то это зачем?       — Рит, Платон — умный мальчик. С ним интересно и совсем не напряжно. Он у вас замечательный, правда. Могу с уверенностью сказать, что воспитали вы его прекрасно.       Маргарита, как и любая другая мать, польщена похвалой своего ребёнка и окончательно оттаивает. Она плавно откидывается на спинку стула и улыбается так, словно с неё только что сняли непосильную ношу.       — На самом деле, этим вы сильно меня выручите. Мне нужно будет улететь через пару недель. И было бы намного спокойнее, если бы за Платоном присмотрел кто-то из взрослых. А с вами он вроде нашёл общий язык.       Мы обмениваемся телефонами, я прошу Риту принести чистую одежду для Платона и запасные ключи и, когда мы окончательно расходимся, выключаю везде свет и тихо укладываюсь на самом краю дивана. Платон вздыхает во сне и тут же придвигается, утыкаясь носом мне в плечо. Тёплый маленький котёнок, от которого у меня, кажется, начинает рвать башню.       Наутро Платон выглядит несколько удивлённым тем, что ночевал не дома, но быстро включает режим невыспавшегося ворчуна. Он натыкается на все углы, пока собирается, вяло жуёт кашу за завтраком и, обуваясь, не сразу попадает ногами в ботинки. Подгоняю его и критически осматриваю, не забыли ли чего.       — Где твоя шапка? — спрашиваю, не обнаруживая на его лохматой макушке привычного головного убора с зелёным помпоном.       — Потерял, кажется, вчера… С ключами вместе. — Он отводит взгляд, явно недовольный тем, что пришлось вспомнить о вчерашнем.       Вздыхаю, натягиваю ему на голову капюшон и подталкиваю к выходу. По дороге выясняю, во сколько он заканчивает, и прошу дождаться меня в школе. Платон долго смотрит на меня внимательным взглядом, но не возражает, а только кивает и вылезает из машины.

***

      Дни становятся похожими один на другой: в будни по утрам мы встречаемся в подъезде, я довожу Платона до школы, еду на работу, потом встречаю и отвожу его либо домой, либо на курсы. Вечерами он зависает у меня и занимается, пока я готовлю ужин. После снова занимается, пока поздно вечером не отправляется к себе. Чувствую, что неизбежно влипаю в этого мальчишку, но попросту невозможно не восхищаться его живым умом, слегка наивным юмором и искренностью. Поразительно неиспорченный подросток. Его родители и вправду могут гордиться тем, как воспитали сына.       Иногда я ловлю на себе его взгляды. Задумчивые, с легким налётом печали. Он вспыхивает, застигнутый врасплох, но всё равно продолжает пялиться исподтишка.       В один из вечеров вылезаю из душа и понимаю, что забыл взять чистую одежду. Чертыхаюсь и, обернувшись полотенцем, на цыпочках пробираюсь в комнату. Платон сидит спиной ко входу и меня не видит, но стоит только мне взяться за дверцу шкафа, как раздаётся противный скрип. Слышу позади шуршание, означающее, что меня застукали. Тихориться смысла больше нет, поэтому беру с полок одежду и со вздохом поворачиваюсь. Платон развернулся на стуле и, хлопая глазами, рассматривает меня с головы до ног, под конец залипая на кубиках пресса. Да, мне есть чем гордиться. В последнее время я подзабросил спорт, но до развода регулярно ходил в качалку.       — Ого! — выдыхает Платон. — Ты прямо как австралийский пожарный.       — Что, прости? — невольно улыбаюсь я. Разумеется, я в курсе, о чём он, но не могу отказать себе в удовольствии полюбоваться на то, как до него начинает доходить тот факт, что он спалился.       — Эм… — Платон стыдливо отводит взгляд.       — Так что там с австралийскими пожарными? — отворачиваюсь и начинаю одеваться, сперва натягивая под полотенцем боксеры, а потом уже всё остальное.       — Ну… — мямлит он. — Есть такой календарь. Его каждый год выпускают австралийские пожарные и снимаются для него, ну… с котятами, собачками… в общем.       — Угу-м. — Расправляю футболку и, с трудом скрывая веселье, подхожу к нему вплотную. — Покажешь?       Платон глядит на меня снизу вверх и шумно сглатывает. Тянется к телефону, быстро забивает в поисковую строку «австралийские пожарные календарь» и разворачивает экран так, чтобы мне было видно. Склоняюсь так низко, что мы соприкасаемся головами, и слежу за тем, как Платон листает фотографии.       — М-м-м, — мычу я, кожей ощущая жар его щёк. — И на кого же из них похож я?       Платон возвращается на несколько снимков назад и шепчет:       — Вот на этого, по-моему.       На изображении между двумя лошадьми стоит симпатичный молодой мужчина, и я действительно улавливаю некое сходство.       — Хм, — заключаю я. — Недурно, да.       Выпрямляюсь и опять лохмачу его кудряшки. Мой новый фетиш. Платон поднимает на меня взгляд и обречённо спрашивает:       — Это странно, что мне такое нравится?       Делаю резкий вдох. До сих пор мы не говорили с Платоном об отношениях. Я не знаю, была ли у него когда-нибудь девушка, но сейчас моё сердце наполняется призрачной надеждой, что его могут привлекать мужчины.       — Эм… Да нет, — отвечаю максимально нейтрально. — В конце концов, это эстетично. Красивые тела. Красивые снимки.       Платон качает головой, мол, не о том я, но дальше тему развивать не рискует.

***

      Приближается Новый год. Весь город украшен ёлками и гирляндами. Ощущение праздника предчувствием волшебства забирается под кожу, щекоча вены и даря надежду на чудо.       Когда Рита уезжает в Штаты к мужу, Платон заявляет, что не хочет ночевать один, и перебирается ко мне. От его присутствия меня потряхивает, и я еле себя сдерживаю, чтобы не наброситься на него. Чувствую себя старым извращенцем, запавшим на малолетку, но этот мальчишка так умильно жмётся ко мне ночами и сопит прямо в ухо, что я, стиснув зубы, терплю. Хотя от его близости, запаха и тепла чуть не вою.       Мы становимся излишне тактильными. Когда Платон позволяет себе перерыв в своих бесконечных занятиях, мы устраиваемся на диване и смотрим что-нибудь на его ноутбуке. Он приваливается к моему боку, иногда обняв руку и тесно прижавшись щекой к плечу. В такие моменты я могу концентрироваться только на ощущении контакта наших тел, а сюжет фильма от меня ускользает. Иногда он скатывается вниз и кладёт голову мне на колени. Я запускаю пальцы в его волосы и перебираю их, молясь про себя, чтобы он не почувствовал затылком мой стояк.       Накануне Нового года Рита сообщает, что не сможет приехать, но купила сыну билет на самолёт в первых числах января, чтобы он присоединился к ним на зимних каникулах. Думал, Платон расстроится, что мама в праздник оставила его одного. Уж я бы точно разозлился, но он только улыбается и просит:       — Давай ёлку купим!

***

      Мы сидим на полу перед маленькой пушистой ёлочкой в кадке и неотрывно смотрим друг на друга. В руках у нас красиво упакованные подарки, и мы замерли в ожидании, когда пробьют куранты, чтобы обменяться ими. Гирлянда, единственное украшение, которое мы нашли, переливается тёплыми огоньками, и они отражаются в оливковых глазах напротив. Заворожённо слежу за этими переливами, не в силах отвести взгляд. С первым же боем мы протягиваем друг другу подарки и нетерпеливо срываем с них упаковку. Я неверяще смотрю на кубик Рубика четыре на четыре у себя в руках, а потом начинаю хохотать. Поднимаю глаза на Платона, который уже напялил на себя мой подарок — вязаную шапку с зелёным помпоном. Точно такую же, какая была у него, я не нашёл, поэтому просто купил похожую и сам пришил к ней помпон из зелёной шерсти.       Платон выглядит абсолютно счастливым. Он улыбается широко и с последним боем курантов говорит:       — С Новым годом!       А потом смачно зевает и трёт глаза кулаками. Когда он опускает руки, на его правой щеке остаётся ресничка. Перевожу взгляд с одного его глаза на другой, чтобы не подсказывать, и спрашиваю:       — Под каким глазом ресничка?       Платон удивлённо моргает и тянется пальцами к лицу. Перехватываю его запястья и не даю испортить волшебство. Он смущённо улыбается и, задумавшись на пару секунд, отвечает:       — Правым.       Киваю и осторожно касаюсь его щеки, цепляя пальцем волосок. Показываю ему и шепчу:       — Загадывай и желай, дорогой.       Платон смотрит сначала на мой палец, потом на меня, делает глубокий вдох и сдувает ресницу. Я лишь на секунду зажмуриваюсь от потока воздуха, как тут же чувствую на губах мягкий поцелуй. Распахиваю глаза и встречаюсь с робкой улыбкой.       — Сбылось, — шепчет Платон и тянется поцеловать меня снова.       Не представляю, что будет с нами дальше, когда Платон уедет в Штаты, но прямо сейчас, в первые минуты нового года, я сжимаю в объятиях потрясающего мальчишку в шапке с зелёным помпоном и понимаю, что никакие драконы нам не страшны.