Загадывай и желай, дорогой

      Леська сидит за столом на моей кухне и всем своим видом выказывает недовольство. Я прислонился задницей к раковине и, скрестив на груди руки, в ответ так же буравлю её недовольным взглядом. Сдаваться первым в этой игре в гляделки я не собираюсь.       — И всё же ты неправ, — вздыхает моя бывшая жена и по совместительству лучшая подруга и поворачивает голову к окну.       — Не лезь в это, — бурчу я.       — Кир, он же там страдает! Зачем ты так?       — Лесь! — взрываюсь я, но тут же осекаюсь под её взглядом. — И когда это вы подружиться-то успели?!       — Ну ты же поудалялся отовсюду! Ещё и номер телефона сменил. Что ему оставалось делать?!       — Как он тебя вычислил вообще?       — По твоим тегам на фотках в моей инсте. Послушай, Кир, — Олеся укладывает локти на стол и прижимается к ним грудью. — Поговори с ним, а? Он там с ума сходит.       — Я уже сказал всё, что хотел… Лесь… — пережимаю переносицу пальцами, чувствуя, как накатывает усталость. — Ты сама разве не видишь? У нас нет будущего…       — Да кто так сказал-то?! — она всплескивает руками и откидывается на спинку стула. — Это ты так решил. Сам.       — А ты прям видишь его, это наше счастливое совместное будущее? — начинаю вскипать. Решение порвать с Платоном не было импульсивным. Я долго шёл к нему, буквально вырывая из сердца образ любимого мальчишки.       — Вижу! — рявкает Олеся. — И как минимум два варианта! — Она загибает указательный палец. — Во-первых, ты мог попросить его родителей оставить Платона с тобой…       — Нет-нет-нет! — перебиваю я ее. — Разумеется, нет! Он учится в MIT'е, одном из самых престижных универов в мире! Это шанс, который просто нельзя проебать. Лесь, да я бы себя не простил, если б он остался здесь из-за меня! Да и не в этой стране, — говорю уже тише, — с нашей ориентацией карьеру строить. Даже если ты тысячу раз гений.       — Хорошо, — кивает она и загибает второй палец. — Тогда ты мог бы поднапрячься и уехать вслед за ним. Он же предлагал тебе!       — Да в качестве кого, Лесь? Чтобы сидеть на шее у его родителей? Кому я там нужен со своим местным юридическим образованием? Я и английский-то толком не знаю!       — А вот это уже твое упущение, Матвеев!       Ну всё, Леська назвала меня по фамилии, значит, точно разозлилась.       — Ну я так-то учу, вообще-то, — ворчу себе под нос, сникнув.       На самом деле, с тех пор, как полтора года назад Платон уехал в Штаты, я стараюсь совершенствовать язык — слушаю аудиоуроки в машине, читаю и смотрю фильмы в оригинале. Смело могу сказать, что прогресс очевиден, вот только к чему это всё теперь…       — Кир, да блин… — Олеся явно отчаялась достучаться до меня. — Ну ты бы мог подождать, пока он доучится, ну…       — Лесь, послушай… — устало опускаюсь на стул напротив и беру её за руку. — Мы полтора года не виделись. Да, есть видеосвязь, но разве это может заменить живое общение? Он… он молодой парень, у него гормоны прут… А отношения на расстоянии… Ну сколько бы они ещё, по-твоему, продлились? И давай начистоту: вот лично я ему зачем? Старше на целых тринадцать лет, без обнадеживающих перспектив… Ему просто нужно переболеть. Потом найдёт себе какого-нибудь сверстника…       — Кир, ты идиот? — жёстко перебивает меня Олеся. — Он любит тебя. Разве не об этом ты мечтал?       В её глазах плещется бескрайнее море боли. Она тоже любит меня. Так, как я никогда не смогу полюбить её. И она знает об этом. Наш брак был своего рода экспериментом по созданию «нормальной» ячейки общества, вот только ничего у нас в результате не вышло. После первой и единственной неловкой попытки заняться сексом мы стали вместе жить, как лучшие друзья. Несмотря на удивительную душевную близость и весьма навязчивую тактильность, за два года совместной жизни переспать нам так и не удалось. Первой о разводе заговорила Олеся, и я согласился, понимая, что нечестно давать ей ложную надежду.       Закусываю губу и отвожу взгляд. Со вздохом встаю и подхожу к окну, погружаясь в созерцание увязшего в слякоти проспекта.       Олеся слишком хорошо меня знает. И с присущей ей проницательностью быстро оценила, что Платон — именно тот, кто мне нужен. Умный, искренний, воспитанный. Он подарил мне шесть удивительных месяцев сумасшествия, соединившего в себе безумную страсть и бесконечную нежность. А после мы ещё больше года поддерживали связь на расстоянии, и каждый раз я умирал, видя на экране телефона или ноутбука его печальные оливковые глаза. Знал, что ради меня он держится стиснув зубы, старается быть сильным и смотреть в будущее с оптимизмом. Но чем больше проходило времени, тем отчетливее я понимал, что никакого совместного будущего у нас нет.       Сначала он не смог приехать на Новый год, как планировал. Потом и летом. Больше года я не имел возможности даже обнять его. Целовать и ласкать. Дышать им. Слышать его стоны не через динамик телефона, а вживую. Чувствовать его внутри и себя в нём.       Впервые серьёзно задумался о расставании я на свой день рождения в конце октября, когда он позвонил с поздравлениями и вроде бы поначалу был весел, но в итоге разрыдался. Говорил, что безумно соскучился, что больше так не может. Что любит меня ещё сильнее, чем до переезда, но боли от этой любви для него слишком много. Тогда я осознал, что он дошёл до предела и сорвался. В конце концов он всего лишь подросток и воспринимает всё гораздо глубже, острее. Конечно, он никогда бы не пришёл к мысли о разрыве первым, но видеть, как наша любовь причиняет ему страдания, стало невыносимо.       И тогда решение принял я.       Написал ему пронзительное письмо с признаниями, попытками объяснить всё так, как это видится мне, подытожив, что если однажды он станет известным учёным и получит Нобелевскую премию, то, возможно, сможет меня понять. В его прощении я ничуть не сомневался, но было важно знать, что он смог меня отпустить и двигаться дальше.       Я написал ему больше месяца назад, сразу же удалившись из всех соцсетей и сменив номер телефона. Это жестоко, но он мудрый мальчик и со временем обязательно поймёт и примет мой поступок.       Слышу звук проезжающихся по полу ножек стула, и через мгновение на мою талию опускаются ладони. Олеся обнимает меня и упирается лбом между лопаток.       — И почему в жизни всё так сложно? — задает она риторический вопрос. — Почему мы не можем просто быть с теми, кого любим?       Вздыхаю и разворачиваюсь к ней лицом. Одной рукой крепко прижимаю её к себе, вторую запускаю в идеальное платиновое каре, и Олеся, пряча лицо на моей груди, смыкает руки у меня за спиной. Каждый её всхлип наждачкой проходится по моему сердцу, но ответа на её вопрос у меня нет.       Олеся успокаивается, поднимает на меня заплаканные глаза, и я, чмокнув её в кончик покрасневшего носа, большими пальцами вытираю дорожки потёкшей туши.       — Ну Кирилл! — ворчит она, отстраняясь. — Сколько раз говорила так не делать! Только ещё больше размазываешь. — Она дёргает головой, выскальзывая из захвата моих пальцев, и уходит в ванную.       «Сколько раз?» — повторяю про себя. Сколько раз она вот так плакала на моём плече, а я лишь утешал? На мой взгляд, Олеся — женщина-мечта, но в личной жизни ей не везёт. Она регулярно встревает в мужиков, отношения с которыми заранее обречены на провал. Может ли её упрямый выбор «не тех» партнёров быть подсознательным? Скорее всего, так и есть. Так что ей тоже не помешало бы разобраться в своих чувствах и освободить в сердце место для чего-то настоящего.       Пятнадцать минут спустя Олеся возвращается на кухню, и только блестящие глаза напоминают о её срыве. Она нарочито беззаботно прощается и уходит, напоследок попросив хорошенько подумать о разговоре с Платоном.       Закрываю за ней дверь и иду в комнату, где тут же натыкаюсь взглядом на кубик Рубика. Моментально вспоминаю, как в один из вечеров в середине прошлого апреля мы сидели в обнимку на разложенном диване и Платон грань за гранью учил меня собирать головоломку.       Привалившись спиной к моей груди, он устроился у меня между бёдрами и терпеливо раз за разом повторяет одни и те же движения.       — Смотри, когда вся нижняя грань собрана, переходим на среднюю. Видишь?       Я заворожённо слежу за длинными тонкими пальцами и задерживаюсь взглядом на родинке у косточки на правом запястье. Дышу его макушкой, думая о том, что пахнет она нашей спермой. Кажется, я испачкал его, когда после почти одновременного с ним оргазма машинально потянулся липкой рукой к растрепанным кудрям в стремлении запустить в них пальцы и крепко стиснуть, пока жадно впивался в его рот.       — … а потом возвращаем на место: верхнюю грань налево, а левую — вниз, — говорит он, и я понимаю, что выпал из «урока».       — Угу-м, — мычу, просовывая руку под одеяло и поглаживая подсохшую корку семени на его голом торсе.       — Ты меня совсем не слушаешь! — восклицает он и хохочет от щекотки. — Кому я объясняю?       Платон ёрзает и поворачивается ко мне лицом. Кладёт предплечья на мои ребра, а подбородком упирается в солнечное сплетение. Кубик Рубика, который он до сих пор держит в ладони, неприятно давит углом на кожу пониже левого соска, но я почему-то терплю. Растопыренными пальцами зачёсываю назад его волосы, открывая лицо, и внезапно признаюсь:       — Я люблю тебя.       Я произношу эти слова впервые. Платон вытягивается на руках и замирает, ошеломлённо вглядываясь в мои глаза. С удивлением и немножко с недоверием.       — Правда? — шепчет он едва слышно и склоняет голову к плечу.       — Да, — киваю и касаюсь ладонью его щеки.       — Я тоже, — он рывком подтягивается и обнимает меня за шею. — Так сильно, Кир. Очень-очень.       А потом принимается целовать моё лицо. Слюняво, неумело, но с такой самоотдачей, что я погибаю от нежности под этим градом поцелуев и мгновенно завожусь, когда он добирается до моих губ.       — Люблю тебя, — шепчет он в перерывах, то тычась в меня носом, то кусая, то облизывая. И всё ещё сжимая в пальцах наполовину собранный кубик…       Трясу головой, словно это поможет прогнать воспоминания, но слишком поздно — я уже завёлся. Всегда загораюсь, словно подросток, стоит только памяти подкинуть картинки с настырными пальцами и горячими влажными губами.       Любимый мой мальчик. Ты ведь простишь меня когда-нибудь?

***

      Тридцать первого декабря выбираюсь на улицу с твердым намерением доехать до офиса, чтобы забрать пару договоров. На праздники планов всё равно нет, поэтому хочется провести их хотя бы с пользой.       Зависаю у машины, и на секунду флешбэком всплывает утро двухгодичной давности в начале декабря, когда я пытался откопать из сугроба свой старенький «опель». Сейчас вместо снега под ногами мерзкая жижа, но кажется, будто я снова слышу за спиной:       — Вам помочь?       Проходит не меньше минуты, прежде чем соображаю, что эти слова прозвучали в действительности, а не в моей голове.       Медленно разворачиваюсь и забываю как дышать, ведь передо мной стоит Платон. Он вытянулся, став почти с меня ростом, чего я никак не мог заметить во время наших виртуальных встреч. Куртка на нём новая, но на голове всё та же подаренная мною шапка с зелёным помпоном. За спиной — рюкзак, на плече — спортивная сумка.       Он смотрит на меня своими невозможными оливковыми глазами, повлажневшими от слёз, и нервно облизывает губы. Пауза затянулась, и надо бы уже что-то сказать, но я так ошарашен, что с трудом выдавливаю из себя только:       — Что ты тут делаешь?       — За тобой приехал, — выпаливает он, словно только этого вопроса и ждал. — Ну… Или к тебе.       Он склоняет голову набок и страдальчески сводит брови домиком, когда я не отвечаю. Да, веду себя как мудак, но в голове не укладывается, что Платон, мой любимый мальчик, с которым я уже мысленно распрощался, стоит у подъезда. Живой, настоящий. Рассматриваю его, с жадностью подмечая все те перемены, на которые не обращал внимания в течение последних полутора лет, сравнивая реальную картинку с цифровой.       Так и не дождавшись от меня слов, Платон обречённо вздыхает и отводит взгляд.       — Ты куда-то уезжаешь? — спрашивает, поглядывая на старенькую машинку, в которой мы так много времени провели вместе. — Или?.. — Он вскидывает голову и испуганно смотрит на меня. — У тебя планы на Новый год? Ты его с кем-то встречаешь, да?       — Нет! Ни с кем я его не встречаю, — успокаиваю его. — Просто в офис надо съездить.       Платон выдыхает с облегчением.       — Я тебя подожду. В подъезде. — Он косится на обшарпанную дверь. — Код тот же?       Перевожу взгляд на домофон. До переезда семья Платона снимала квартиру, поэтому сейчас в ней проживают совершенно чужие люди и идти ему некуда. Но неужели он всерьёз считает, что я оставлю его дожидаться моего возвращения под дверью? Лезу в карман джинсов за связкой ключей, выуживаю её и вытягиваю руку вперёд в ожидании, когда он подставит ладонь. Больше всего боюсь прикоснуться к нему, ведь стоит ощутить его физическую осязаемость, и я точно сорвусь.       — Иди домой. Я скоро вернусь.       Выпускаю ключи, и они с бряцанием падают на его варежку. Он надёжно зажимает связку в кулаке, но не уходит. Поэтому действую первым: забираюсь в машину и уезжаю. Но до самого выезда со двора через зеркало заднего вида провожаю взглядом его застывшую у подъезда фигуру.       До офиса доезжаю довольно быстро, забираю документы и прикидываю, что к пяти должен быть дома, как на обратном пути попадаю в восьмибалльную пробку.       Пока ползу на своей «старушке» по Кутузовскому, все мои мысли заняты Платоном. Как он сказал? «За тобой или к тебе». Такой смелый. Решительный. Только я ни за что не допущу этого «к тебе». Вспоминаю выражение лица начальника на новогоднем корпоративе, когда секретарша Оля ляпнула что-то про геев. Никогда бы не подумал, что наш добродушный пузан — такой ярый гомофоб… В этой стране самому гениальному ученому не дадут пробиться, если прознают о его нетрадиционной ориентации. А всю жизнь скрываться врагу не пожелаешь.       Достаю телефон и по громкой связи набираю Олесю.       — Он приехал, — говорю вместо приветствия.       — Кто? Платон? — Она не кажется удивлённой.       — Ты что-то об этом знаешь?       Её молчание красноречивее любых слов. Вот засранцы — спелись за моей спиной!       — Что мне делать, Лесь?       — Слушай своё сердце, Кир, — пафосно отвечает она и добавляет: — Я тут собираюсь на вечеринку и, знаешь что? Надеюсь, когда мы встретимся в новом году, нам будет чем друг перед другом похвастаться, м?       — С наступающим! — улыбаюсь я. — Пусть на тебя свалится Джейсон Момоа. Или кто там сейчас у тебя в топе идеальных мужчин?       Олеся смеётся, но не упускает возможности ввернуть шпильку:       — Главное, чтоб он по девочкам был. Уж прости, Кир, но еще одного идеального мужчину-гея я не переживу.       — Ладно, перефразирую: пусть на тебя свалится самый натуральный Джейсон Момоа, — смеюсь я. — Люблю тебя, — нажимаю на отбой.       Добираюсь до дома к семи вечера. Паркуюсь, но выходить из машины не спешу. Кажется, до меня только-только стало доходить, что прямо сейчас в моей квартире находится Платон. Которого я люблю больше, чем кого-либо в своей жизни. И после нашего разрыва градус моих чувств не понизился. Меня потряхивает от мысли, что скоро я останусь с ним один на один. В месте, насквозь пропитанном воспоминаниями о нём: где он впервые поцеловал меня, где я признался ему в любви, где мы проводили вереницу уютных домашних вечеров и пылких ночей, когда он временно перебирался ко мне. В том месте, которое без него осиротело.       Сейчас он там. Ждет, решительно настроенный либо остаться, либо забрать меня с собой.       Набираю побольше воздуха в лёгкие и, надув щеки, задерживаю дыхание. Медленно выдыхаю и выхожу из машины. По пути вспоминаю, что «отмечать» я планировал пивом с орешками, и в моём холодильнике шаром покати. Поэтому резко разворачиваюсь и иду в расположенный в торце дома сетевой магазин.       Закидываю в тележку всё, что кажется подходящим, и, добравшись до отдела с молочкой, цепляюсь взглядом за глазированные сырки. Платон их обожает и частенько жаловался, что в его Кембридже таких вкусных не найти. Выгребаю штук десять разного вида и шагаю к кассе. Выкладываю продукты на ленту и, пока измученная кассирша сканирует штрих-коды, зависаю на стенде с кондомами. Все, что остались у меня после отъезда Платона, давно просрочены, а новых я не покупал. С минуту раздумываю, понадобятся ли они нам в ближайшие дни, и не сразу реагирую на голос кассирши. В последний момент добавляю к покупкам упаковку презервативов и тюбик смазки. Девушка бросает на меня заинтересованный взгляд и, выдав чек, желает «незабываемого Нового года». Подмигиваю и, достав из пакета шоколадку, протягиваю ей, с удовольствием наблюдая, как улыбка вмиг преображает её лицо, делая миловидным. Настроение легчает на пару пудов, и я практически долетаю до подъезда.       Набираю код квартиры и, поднявшись на свой этаж, ожидаю, что Платон встретит меня (писк домофона он наверняка слышал). Но дверь никто не открывает. Жму на звонок. Один раз, второй, однако никаких признаков жизни по ту сторону двери не обнаруживается. На секунду поддаюсь панике: что если Платон, столкнувшись с холодным приёмом, передумал и ушёл? Быстро отметаю эту мысль, но на смену ей тут же приходит другая: а вдруг с ним что-то случилось? Я ведь даже свой новый номер ему не оставил! Сердце бешено колотится в груди, а мозг щедро подкидывает мрачные картинки того, что могло произойти.       Прижимаюсь лбом к прохладному металлу двери и не глядя снова тянусь к кнопке звонка. Наконец слышу за дверью шаги, а через секунду — щелчок замка. Платон открывает и щурится от света, а я замечаю, что в квартире — кромешная тьма.       Вид у него заспанный. На щеке — след от подушки. В подтверждение моей догадки, Платон трёт глаза и говорит чуть хрипло:       — Прости, я отрубился. Смена часовых…       Не позволяю ему закончить фразу и, перешагнув порог, сгребаю в охапку. Платон охает и на мгновение замирает, а потом осторожно обнимает за спину. Проезжаюсь ладонью по непривычно коротким волосам на затылке и запускаю пальцы в более длинные пряди на макушке, сжимая их в кулаке. Жадно дышу им, отмечая, что пахнет он моими шампунем и гелем — видимо, принял душ перед сном. Прижимаюсь губами к его виску в лёгком поцелуе, прежде чем отстраниться.       — Разберёшь сумки, ладно?       Совершенно точно это не то, что он хочет сейчас услышать (уж слишком буднично звучит), но Платон кивает и наклоняется, чтобы забрать оставленные у порога пакеты с продуктами. Он идёт на кухню, я — в комнату. Переодевшись в домашнее, присоединяюсь к нему, готовый провести новогодний инструктаж, но застываю от представшей картины: Платон, чуть не урча, жует глазированный сырок и в тот момент, когда в кухне появляюсь я, как раз закидывает в рот оставшуюся половину. Заметив меня, он застывает с поднесенными к лицу испачканными в шоколадной глазури пальцами, явно намереваясь облизнуть их. Но пока даже жевать перестал, и сырок смешно оттопыривает его щеку.       Скрещиваю руки на груди и молча смотрю на него. Внутри зарождается волна нежности, и до меня доходит одна простая вещь: никуда я его не отпущу. Здесь или там, но отказаться от этого мальчишки я не смогу. Платон жуёт сырок, проглатывает, и когда проходится языком по уголкам губ, проверяя, не осталось ли чего, не выдерживаю и в два шага преодолеваю расстояние между нами. Кладу обе ладони ему на щёки и впиваюсь в губы. Он пахнет шоколадом и ванилью, и на вкус безумно сладкий. Вылизываю его рот снаружи и изнутри и схожу с ума от его тихих стонов. Разворачиваю и поясницей прижимаю к столешнице возле раковины. Кажется, что-то летит на пол, но я не обращаю внимания, потому что сейчас сконцентрирован на одном-единственном самом важном для меня процессе.       Платон запускает одну руку мне под толстовку и тянет её вверх. На секунду отстраняюсь, не мешая ему раздевать себя. Прежде чем снова впиться в него, заглядываю ему в глаза. В них буря эмоций, готовых обрушиться на меня девятибалльным штормом. Он рвано дышит, убрав испачканную в шоколадной глазури руку в сторону, — явно боится оставить следы. Перехватываю его за запястье и принимаюсь облизывать вкусные пальцы. Его сбивчивое дыхание красноречиво указывает, что он на пределе. Прижимаю вылизанную ладонь к своей щеке и пару вдохов спустя снова целую в губы. Слепо шарю по всему телу, попутно отмечая, насколько оно изменилось за время разлуки, превратившись из по-мальчишески угловатого в худощаво-рельефное. На следующем вдохе быстро снимаю с Платона футболку и прижимаюсь губами к шее, втягиваю в рот тонкую кожу над ключицей, намеренно ставя на ней метку. Платон охает и запрокидывает голову назад. Его пальцы ерошат мне волосы и прижимают мою голову ещё ближе, словно он хочет слиться со мной. А я прохожусь по его плечам и ключицам кусачими поцелуями, оставляющими после себя дорожку алых следов. Я слишком груб, но будто наказываю стонущего в моих руках мальчишку за то, что так долго был лишен возможности прикасаться к нему.       Веду ладонью вниз по его торсу и сквозь ткань джинсов сжимаю его стояк. Платон шумно выдыхает, и в этом дрожащем звуке слышится нетерпение. Да, родной, знаю, что ты тоже скучал.       Опускаюсь перед ним на колени и нащупываю болт на джинсах, быстро расправляюсь с застёжкой и, сдернув их вместе с бельём, тычусь носом в оголённый низ живота, на секунду замирая. Этот запах. Родной запах любимого человека. Боже, да разве может даже самый откровенный вирт заменить ощущение трепещущего под пальцами тела? Передать тепло гладкой кожи, легкий мускусный запах вперемешку с «Цитрусовой свежестью», позволить почувствовать бьющуюся в паху жилку? Проезжаюсь губами по стволу и накрываю головку. Платон скулит и откидывается назад, видимо, облокотившись на столешницу за спиной.       Мне не хватает терпения, и я сразу разгоняюсь, потому что сейчас не до прелюдий. Так хорошо мне не было ни разу за последние полтора года. От осознания того, что Платон находится в моей квартире и я довольно жёстко отсасываю ему, едва сам не кончаю раньше времени. Придерживаю его за бёдра и заглатываю настолько глубоко, насколько могу. В какой-то момент Платон начинает дёргано подаваться бёдрами навстречу и через несколько толчков замирает. Чувствую, что он почти на пике, и тянусь рукой к своему паху. Едва успеваю нырнуть под резинку спортивок и сжать себя, как в горло бьёт густая теплая струя. Слышу почти животный рык и неожиданно для самого себя спускаю в трусы. Как же я, оказывается, изголодался.       Проглатываю всё до последней капли и выпускаю его изо рта. Вытаскиваю из штанов липкую ладонь и, опустившись на пятки, прислоняюсь лбом к бедру Платона.       Каким же я был идиотом.       С чего я вообще взял, что смогу отказаться от него? Как планировал жить без этого лучшего-на-свете-мальчика? Того, который сейчас опускает руки мне на голову и мягко массирует кожу. Который говорит мне что-то, кажется, зовёт, но я ничего не слышу, погрузившись в вязкую жижу запоздалого страха, что своей трусостью чуть не разрушил самое дорогое. Горькая волна сожаления и вины подкатывает к горлу, застревая в нём болезненным комом. С первым всхлипом зажимаю себе рот рукой, но в ту же секунду невольно срываюсь в рыдания.       Платон тянет меня за волосы, заставляя поднять голову, но сквозь слёзы вместо его лица вижу одно лишь размытое пятно. Чувствую, как он отстраняется, натягивая джинсы, и опускается на пол рядом со мной.       — Кир, — зовёт он, сжимая ладонями моё лицо. — Кирюш?       Качнувшись вперёд, утыкаюсь лбом ему в шею, едва успев отметить багровый синячище, и отпускаю себя, со слезами выплёскивая долгие месяцы тоски и отчаяния. Одной рукой Платон крепко обнимает меня за плечи, второй — перебирает волосы. Он поразительно спокоен. Ничего не говорит, просто обволакивает своей уверенностью. Мы словно поменялись местами, и теперь он стал взрослым, а я — истеричным подростком.       — Прости меня, — шепчу, когда немного успокаиваюсь и обретаю способность говорить. — Прости.       — За что?       — За то письмо. Я…       — Думаешь, я поверил хоть одному слову? — перебивает меня Платон и отстраняется.       — Нет? — с надеждой спрашиваю и совсем не изящно шмыгаю носом.       — Разумеется, нет. Испугался, конечно, когда ты заблокировал меня везде, но… Я бы… — теперь его голос дрожит, но он сдерживается, делает глубокий вдох и продолжает: — Я бы не сдался так легко.       — Господи, Тошка… Я так люблю тебя.       — Я тоже, Кир. Так сильно. Никогда не отпущу тебя, слышишь? Мы уедем в Америку. Я всё продумал…       Он поднимается и тянет меня следом. За руку отводит в ванную и заставляет принять душ. Когда я возвращаюсь на кухню, все продукты уже разложены по местам, а Платон дожёвывает очередной сырок.       — Фкуфно, — оправдывается он с набитым ртом.       — Провоцируешь? — спрашиваю и подхожу ближе.       Он успел одеться, и я оттягиваю край его футболки, чтобы «полюбоваться» следами своей несдержанности. Платон прикасается к своей шее, нащупывает самую большую отметину и шипит от боли. Перехватываю его пальцы и нежно целую, извиняясь. Потом чмокаю в губы и отстраняюсь. До Нового года чуть больше трёх часов, и по-хорошему нам ещё нужно успеть накрыть хотя бы подобие праздничного стола.       Мы слаженно принимаемся за работу. Платон с полуслова понимает и даже предугадывает мои просьбы. Наше взаимодействие настолько гармонично, будто мы уже лет двадцать вот так вместе готовим, интуитивно чувствуя друг друга. Но слишком остро во мне воспоминание о том, какой пустой казалась эта квартира ещё сегодня утром. Поэтому не упускаю ни единой возможности прикоснуться к Платону — приобнять, поцеловать в плечо, провести ладонью по пояснице — чтобы в очередной раз убедиться в его реальности. Платон понимающе улыбается и возвращает знаки внимания, попутно посвящая в свои планы.       Слушаю не перебивая, восхищаясь лёгкостью, с которой он говорит о грядущих переменах. Я еще не сказал твёрдое «да», и если даже он и сомневается в моём согласии, то своим уверенным тоном умело скрывает это. А я удивляюсь, как быстро в жизни всё может измениться: ещё утром я планировал встретить Новый год под пивасик с орешками в компании парочки рабочих документов, а сейчас всерьёз задумываюсь о переезде в другую страну.       Платон предлагает несколько путей, подробно расписывая варианты рабочих виз. Я даже не пытаюсь вникнуть в нюансы и запомнить названия аббревиатур, полностью полагаясь на Платона и его отца, согласившегося нам помочь. Ни разу не видел вживую этого человека — только мельком во время наших видеозвонков. И восхищает меня даже не то, что родители Платона так легко отнеслись к его ориентации (лично я у своих понимания не нашёл), а то, что они безоговорочно приняли выбор их сына — меня, взрослого мужика без особых отличительных признаков, не шибко успешного в профессии и без видимых карьерных перспектив. И тем не менее с их стороны я не встретил негатива. Похоже, что счастье сына для них первостепенно.       Мы садимся за стол и ужинаем. А затем, прихватив с собой закуски, перемещаемся в комнату. Понимаю, что забыл купить шампанское, и встречать Новый год нам всё-таки придётся пивом. Поддразниваю Платона, отнимая у него бутылку, но в итоге всё же разрешаю выпить со мной. Ему девятнадцать, в конце концов. Лучше и не вспоминать, как в его возрасте отрывался я.       Платон с ногами забирается на диван, а я, приобняв его за плечи, притягиваю ближе. На какое-то время в воздухе повисает молчание. Поглаживаю его плечо и смотрю, как он подрагивающими пальцами теребит этикетку на покрывшемся испариной стекле. По тому, как изжёваны его губы, заметно, что он жутко нервничает.       — Тош? — обращаюсь к нему, кладя ладонь на шею сзади.       — Понимаешь, — говорит он, вздрогнув, — в общем, вариант с рабочей визой может не прокатить…       Сердце ухает вниз. Я уже настроился на этот расклад, но моя профессия оказывается основной загвоздкой для получения рабочей визы: ничего выдающегося для оформления приглашения я не достиг и в иностранных компаниях никогда не работал.       — Но мы всё равно попробуем, да же?       — Да, но есть другой вариант. И он… более реалистичен.       — Какой?       — Переезд по брачной визе.       У меня уходит не меньше минуты на осознание того, что именно сказал Платон.       — Ты предлагаешь заключить брак?       — Ну-у-у… — Платон пожимает плечом и отводит взгляд. — Там тоже есть свои сложности, но так получить визу проще. Правда, мне сначала придется доказать, что…       Он продолжает сбивчиво объяснять, и я нутром чую его страх получить отказ. Совершенно напрасный страх — я давно согласен на любой из предложенных вариантов. Забираю из его рук бутылку, отставляю на пол и затягиваю Платона на себя. Он с готовностью седлает мои бёдра, но смотрит с трогательной уязвимостью, заставляющей все мои внутренности скручиваться в тугой узел. Не могу вымолвить ни слова. Вместо ответа целую его.       Платон мигом заводится, ёрзает на мне, подставляясь под поцелуи, и, когда я с силой сжимаю его ягодицы, отрывается от меня и сбивчиво шепчет:       — У меня там… в рюкзаке… есть…       Даже не успеваю среагировать, когда он сползает с меня и несётся к стоящим в углу сумкам. Копошится в рюкзаке и мигом возвращается с упаковкой презервативов и тюбиком лубриканта.       — О Господи… — выдыхаю я, вспоминая идентичный набор, который по пути из магазина предусмотрительно переложил из пакета в карман куртки.       Несмотря на смущённый вид Платона, внезапно осознаю, что он действительно повзрослел. Научился принимать решения и заявлять о них. Мой взрослый мальчик.       Нетерпеливо хватаю его за пояс джинсов и рывком привлекаю к себе. Но тут же понимаю, что спешить нам уже некуда. Первый голод мы уже утолили, и сейчас хочется в полной мере насладиться им. Напитать нежностью, окутать любовью, доказать свою преданность. Медленно лаская, раздеваю его и укладываю на диван. Он взволнован. Ластится ко мне, словно котёнок. Опущенные ресницы трепещут, и я по очереди целую его глаза.       Потом осторожно и тщательно готовлю его, наслаждаясь тем, как он плавится под моими пальцами. Руки двигаются сами, вспоминая, как доставить ему удовольствие. И в этот момент мир для меня сужается до размеров одной комнаты. Точнее, до одного конкретного мальчишки в ней…

***

      О наступлении Нового года мы узнаём по хлопкам салюта за окном. Нестройные выкрики соседей заставляют улыбнуться. Платон лежит на мне, расслабленный, горячий. Я вожу пальцами по его спине от шеи до поясницы и обратно, и он передёргивает плечами.       — Щекотно, — хрипло шепчет он и едва заметно смещается к спинке дивана.       — У меня даже подарка для тебя нет, — с сожалением вздыхаю я, зарываясь носом в его макушку.       Платон поднимает голову и лукаво смотрит на меня.       — А давай как тогда! — говорит он, приподнимаясь на локте.       — М?       — Ты скажешь: «загадывай и желай», а я загадаю. И оно исполнится.       Его глаза блестят, и прямо сейчас я вместе с ним по-настоящему верю, что всё у нас получится.       — Загадывай и желай, — произношу я заветную фразу.       Платон поднимает глаза к потолку и делает вид, что загадывает желание. А я не могу налюбоваться им. Моё личное чудо. И чем я заслужил его? Он переводит полный предвкушения взгляд на меня.       — Теперь скажи «да», — шепчет он.       — Да, — говорю не задумываясь.       Платон расплывается в счастливой улыбке.       — Сбылось, — выдыхает он мне в губы и сладко целует.