Ветер дует с севера

       Через раскрытое окно в тихую комнату доносились звуки с центральной улицы сектора. Пёстрая толпа людей со всего района медленно текла к Границе под гул взволнованных голосов и шуршание потёртых подошв.        Ник встал и резко захлопнул форточку. Сегодня он был раздражён даже сильнее, чем обычно. Несмотря на то, что такие «парады» проходят каждый квартал, каждый раз на них вываливаются абсолютно все, кто имеет возможность ходить, будто это что-то необычное и крутое. Шумно, пыльно, душно и, что самое главное, совершенно бессмысленно. Сам Ник последний раз был на подобном шествии уже как несколько лет назад по принуждению матери и — вот так неожиданность — ни капельки не соскучился по этой идиотской процессии. Бла-бла, традиция, проводы, это всё давно уже ясно, но ни коим образом не делает перспективу толкания в людском водовороте ни на грамм привлекательнее.        Однако же, на сегодняшней потасовке он был обязан присутствовать. Изначально всё это организовывалось, чтобы притащить юношей и девушек семнадцати лет к границе с боевым сектором. Ведь некоторые из них должны будут её пересечь, тем самым вступив в ряды армии: Защитников, Бойцов, Вояк — как кому угодно —людей, охраняющих жизни. И сегодня, в этот безветренный солнечный денёк, Ник должен был пополнить списки обучающихся военному искусству, а ради такого не жалко и потолкаться.       Минутная стрелка старых часов нехотя перекатилась на следующую отметку. Оставалось семь минут до отбытия. Отец Ника посвятил весь последний вечер чёткому расчёту времени, и назначил время выхода с точностью до секунды. Даже несмотря на то, что у единственных часов в доме не было секундной стрелки.        Ник оглядел заметно опустевшую комнату, прикидывая, что мог забыть. Вещей у него, как и примерно у всех жителей сектора, было немного, но всё же было, что забывать. Мысленно перебрав в голове содержимое прикроватного шкафчика, в котором находилось всё то, чем он пользовался в течении дня, Ник покосился на серо–зелёный рюкзак, стоявший, согнувшись, рядом с ним на кровати. Пересматривать и перепроверять содержимое уже как девятый раз ему не хотелось, но ещё меньше хотелось оставить что–либо в этой лачужке.        От раздумий Ника отвлёк скрип входной двери. В межкомнатном дверном проёме показалась, меланхолично-задумчиво потирая руки, Хельга и нерешительно зашла в комнату сына.        — Ещё ведь четыре минуты осталось до выхода. — Ник кивнул на часы, вопросительно глядя на мать, которую, в общем-то, видеть не ожидал.       Та окинула его грустным взглядом сквозь натекающие блестящие слёзы.        — Всего четыре… — тихо прошептала она, — Время-то как летит…        — Мы уже говорили об этом, ма-ам. Перестань плакать, в конце концов.        — Уж извини, милый, — Хельга всхлипнула и утёрла передником край глаза, — Не каждый день приходится провожать сына на верную смерть.        Ник вздохнул. Уже сколько раз это обсуждалось, и всегда одно и то же.        — Вечно ты всё преувеличиваешь. Я становлюсь на дорогу героя, а не пушечного мяса. Не пропаду!       Он постарался вложить в свои слова максимум убедительности и даже выпрямился для пущего эффекта, все равно, конечно, понимая, что это не поможет. Хельга грустно улыбнулась.        — Следующее, что ты обо мне услышишь, будет или сплетня старого сторожа, или поэма, но поверь, сообщаться будет о серии моих подвигов. Уже через несколько дней, возможно, в деревенской газете появится сообщение о том, как я выбрался из-под горящего завала, прихватив с собой несколько беззащитных граждан.        — Ох, зная тебя, даже не сомневаюсь. Ты ведь всегда так и норовил совершать героические поступки... Но, очень тебя прошу, не лезь на рожон и сначала думай головой. Чтобы не получилось как обычно. Опять же, зная тебя.        — Ну ма-ам! Сколько раз ты сказала мне это за последнюю неделю? По крайней мере, пару сотен.        Хельга засмеялась, но в её взгляде всё ещё было что-то тоскливое. Она раскрыла было рот, чтобы дать ещё одно наставление, но на лестнице позади неё послышался топот и голос отца Ника.        — Скорей! Время уже поджимает! Опаздываем!        Возможно, Ник бы даже заволновался, если бы нынешней ночью специально не перевёл часы вперёд. ***        Пока семейство догоняло остальных по уже опустевшей дороге, Ник несколько раз успел рассыпаться в благодарностях самому себе. Мать, как и всегда, задержала выход на несколько минут, а потом отец крайне своевременно устроил тест на укомплектованность рюкзака, и от запасённых переводом часов пятнадцати минут осталось меньше двух, которые были потрачены на слёзные прощания с родителями. В итоге, как только Ник затерялся среди других новобранцев, несколько солдат боевого сектора в строгой форме уже трубили начало Наименования.        В большом светлом зале, являющим собой переход между мирным и боевым секторами, уже столпилась куча народу. Брали кого попало — это Ник понял по разномастности коллектива. Ничего, все неподходящие личности, как он был уверен, будут выперты за ворота. Не за ворота Базы, конечно, а её центра — боевой части, а то было бы как-то жестоко.        Пробравшись в первые ряды, Ник проследил взглядом за солдатами, которые неспешно и с достоинством разбирали мешки из заранее принесённого ящика, который будто бы тоже сочился крутостью не слабее своего окружения. Ник не стал сильно вслушиваться в инструкции, а скорее просто оглаживал восторженным взглядом каждую деталь и элемент декора зала, в котором стоял. Всё то, что говорили на фоне, и так было ему известно: порядок проведения и назначение Наименования он уже давно разузнал от старика, охраняющего границу между секторами. Тот любил носить туда-обратно сведения, служил каналом связи между взволнованными матерями и их героическими детьми и имел склонность рассказывать даже что-нибудь лишнее. Вот он и рассказал Нику, что, мол, берут мешки с бумажками, на которых написаны какие-то клички, новобранцы по очереди вслепую тянут по одной, и надпись на бумажке, что они вытянут, становится их новым именем на всё время прибывания в бойцовском секторе. Почему и зачем проводят эту процедуру, старик точно не знал, но кто-то когда-то рассказал ему, что это как кодовые имена в секретных операциях, но используемые чаще. Проще говоря, проводится всё это для конфиденциальности. А ещё это давало возможность не путаться: вот Джейкобов, например, на базе кишмя кишит, а вот Звездопад или Сокол один, причём его не было и не будет второго.        Конечно, в какой-то степени даже глупая затея, но Ника это не очень смущало. Он нетерпеливо пожирал взглядом худощавого темноволосого солдата с тёмно-синим мешком в руках, раздающего имена. Всё то время, что солдат прогуливался где-то среди новобранцев, почему-то всё время минуя Ника, внутри последнего клокотало приятное волнение, успокоить которое было, наверное, даже сложнее, чем плачущую где-то во втором ряду девушку с косичкой.       Наконец брюнет протянул мешок, и Ник запустил внутрь руку. Сжимая в кулаке заветную бумажку, он направился прямо к стойке регистрации, вслушиваясь в стук собственного сердца. Ему нравилось ощущение этой интриги, и он решил до самого заполнения анкеты не читать надпись на листке.       Очередь к регистрационному столу двигалась довольно быстро, но Нику, по понятным причинам, ожидание казалось целой вечностью. Ведь, как известно, время движется ещё медленнее, если чего-то ждёшь, особенно с таким трепетом. И, вследствие всего этого, когда пришла его очередь садиться на стул, предмет мебели первое время никак не хотел даваться ему в трясущиеся руки.        Процесс заполнения анкеты Ник запомнил плохо, потому что его мысли были заняты тем, правильно ли он назвал свою дату рождения. В реальность его вернула женщина-регистратор, задавшая наконец последний и самый главный вопрос.        — Нынешнее имя?        Ник нервно сглотнул, все ещё трясущимися руками развернул бумажку и громко, пусть и дрогнувшим в начале голосом, прочёл надпись вслух:        — Тыква. ***       Направляясь после посещения медицинского крыла в спальные корпуса, Тыква всё не мог успокоиться. Раньше мысль «Теперь я Тыква» могла прийти к нему в голову только в самом дурном и странном из снов. Да уж, что называется, «Dreams come true». Не утешала его и справка в левой руке, которая гласила, что он совершенно здоров, и даже осознание того, что у него редкая группа крови, ничуть не радовало. Ведь даже слово женского рода! Впрочем, гендерного различия между новобранцами подобный способ выбора имён и не предусматривал.        Тыква задрал вверх голову, чтобы свериться с указателем, прикреплённым к потолку. Стрелка рядом с греческой «дельтой» на красном фоне указывала вправо, на короткий белый коридор, переходящий в небольшую комнату отдыха с диванами и креслами. Оттуда в стороны расходились коридоры поменьше — в женское крыло и в мужское (тут, слава приличию, пол проживающего учитывался). Были также второй и третий этажи с похожей расстановкой, но отданные целиком под мужских жителей, что, надо сказать, весьма резонно, потому что девушек, поступающих на боевой сектор, можно пересчитать по пальцам конечностей здорового человека. В самом внешнем коридоре стоял турникет, пройти через который можно было, приложив к цветной точке брелок на ключе.        Прошагав на второй этаж по плохо освещённой лестнице, Тыква пошёл вглубь жилых территорий, ища на тёмных дверях номер комнаты со своего красного брелока — девяносто седьмую. Через полторы вечности найдя свою комнату и, не без разборок с замком, зайдя внутрь, Тыква наконец смог оглядеть новое жилище. Окон в комнате не было, зато было много других источников света: на потолке, стенах, столе (в общем, везде, куда получилось их сунуть) находились светильники. Вдоль стен расположены две простые узкие, под стать самой комнате, кровати, между которыми — маленький столик, за которым, очевидно, сидеть будет очень тесно. У самого входа, по левой стене, стояла вешалка для верхней одежды, в ногах кроватей — по маленькому шкафчику для каждого. Душ и уборная были общими и находились в коридоре, в минуте ходьбы.        Рюкзак уже стоял на правой кровати, рядом с аккуратно сложенными полотенцами, солдатской формой и комплектом постельного белья. А на них лежали две красные повязки, напоминающие плотные носки со сквозной дырой. Тыква, по поводу них уже проинструктированный, быстро натянул их на руки. Эти штуки, как рассказывал проводник, подсказывающий новичкам всякое касательно устройства здешних процессов, используются не более, чем как украшение и опознавательный знак. Цвет повязки указывал на принадлежность к отряду того или иного солдата. Всего отрядов было четыре: Дельта — красные повязки, Гамма — синие, Бета — белые и Альфа — чёрные (в порядке возрастания уровня боевой подготовки), каждый из которых делился ещё на четыре-пять подотрядов, чтобы ещё точнее поделить бойцов по уровню, где Первый подотряд — лучший. Представляясь, солдат называет сначала имя, а потом отряд и подотряд, в котором ныне числится, при этом показывая в характерном жесте повязку. Тыква, например, должен представляться как «Тыква, отряд Дельта-четыре». После репетиции сей речи его аж передёрнуло. Не так он представлял службу защитником от апокалипсиса.        Вдруг в дверном замке зазвенел ключ, и в комнату, зацепившись по пути ушами за косяк, просунулась русая голова какого-то парня. Разбираясь со своими вещами, Тыква не заметил на соседней кровати сумки, недвусмысленно намекающие на наличие соседа.        — Девяносто седьмая? — спросил незнакомец и захлопал глазами.        — На двери написано. — буркнул Тыква и отвернулся, ругаясь в голове всеми известными выражениями.        — Одна из цифр отвалилась, и кто-то, видимо, её забрал. — пожал плечами русый, медленно заходя внутрь, — Я методом исключения пришёл сюда. Так какая это комната?        — Головой подумай.        Сосед наклонил голову вбок.        — Что, тоже не знаешь?        — Ну какая это может быть комната, если ключ подошёл?!        Русый снова захлопал глазами, глядя на свой брелок, и засмеялся.        — А ты ведь прав. О, смотрите-ка, мой рюкзак!        Тыква швырнул на стол папку со справкой из медицинского крыла и сел на кровать, наблюдая за соседом. Такой весёлый, видно имя попалось нормальное. Тыква аж рыкнул от злости, а Русый обернулся на звук. Пару секунд постояв в растерянности, он всё же решился начать разговор.        — Мы же не познакомились! — снова повеселев, воскликнул он и протянул Тыкве руку. — Совсем забыл с этими вещами, ну ты понимаешь… Я Галька!        Вот это «имя попалось нормальное». Встретились, чёрт возьми, два неудачника. Мрачно усмехнувшись и ответив на рукопожатие, Тыква холодно представился в ответ.        — Что-то рассмешило? — спросил он, увидев, как сосед фыркнул.        — Без обид, конечно, — сквозь смех проговорил Галька, — Но ты типа… Рыженький. И имя твоё… Тыква.        Вот это было и правда серьёзной заявкой на неприязнь. Ещё грустнее становилось при мысли о том, что над ним смеётся некто по имени Галька. Это ему просто повезло, что у самого волосы не серые, и даже глаза отдают зеленцой.        — Мы ещё легко отделались, надо тебе сказать, — попытался он разрядить обстановку, то ли заметив недовольное лицо соседа, то ли тоже взгрустнув, — Я в коридоре такие рожи видел, как будто слово у них в листочке — не иначе как «Дылда» или «Жиробас». А одну леди, как я понял, назвали Потоп. И, клянусь, судя по её лицу, она завтра же затопит кабинет составителя этих имён.        Галька неловко рассмеялся и стал нервно натягивать на руки повязки. Хоть Тыква всё ещё не собрался прощать соседа, но ему явно стало легче. Рядом с Потопом, особенно если ты девушка, какое-то там «Тыква» и рядом не стояло. Он с удивлением заметил, что агрессия уступила место чему-то более приятному, и этому поспособствовал не кто иной, как позитивный русый сосед. Ладно, чёрт с ним.        — А что, почти Тайфун. — хмыкнул Тыква, пытаясь дать ему понять, что его фразочки сработали как надо, и примирение состоялось.