Ветер дует с севера

      На следующее утро Тыква был достаточно сильно удивлён, когда обнаружил Незабудку в весьма хорошем состоянии в назначенное время на тренировке. Он выглядел так, как будто вчера не произошло ровным счётом ничего необычного, и остальной зал, не считая нескольких не настолько опытных учеников, иногда стрелявших глазами, тоже вежливо игнорировал недавние события, хотя и сомневаться было не нужно, что все только о них и думали.       Его Светлость совершенно привычным образом сел в своём углу и дал короткую команду бежать, даже не выронив в процессе бутылку. Всё время, пока Тыква наматывал бессмысленные круги, он размышлял, рад он тому, что тренер в порядке, или расстроен: вроде бы ему и хотелось уже перестать бежать, нормально подышать наконец и дать утопающим в недавно смененном песке ногам отдохнуть, а то они уже даже не болели, а подкашивались, а вроде бы… Впрочем, что должно было быть вторым «вроде бы» он быстро забыл, уже через минут десять. Прошло ещё некоторое время (по ощущениям, вечность), когда Тыква уставшими подниматься ногами прорыл на песке полосу и встал на месте, выбирая между походом за водой и мгновенной смертью.       — Сэр, — начал он, как только стал готов выдохнуть хоть немного ценного воздуха, — Вы меня извините, но…       И только тут, обернувшись в Незабудковый угол, он заметил, что тот был, что называется, пуст. Тыква немного постоял, размышляя, потом на всякий случай подошёл к месту, где всё ещё были видны следы пребывания тренера, чтобы удостовериться, что его там нет, и внезапно, хотя, на самом деле, не очень, обнаружил, что тот покинул угол не сам: вокруг широкого следа от пледа-ткани были видны размазанные, но различимые следы ботинок размера, в котором Его Светлость мог бы только принимать ванну.       — Зачёт. — обречённо выдохнул Тыква, вытер рукавом пот и опустился прямо в середину следа от пледа-ткани.       Он тут же обратил внимание на то, что многие из тех, кто до этого момента ещё мог скрывать любопытство, начали не скрывая пялиться в Незабудковый угол. По-видимому, они были в курсе обстоятельств таинственного исчезновения лилипутского посла и ждали, пусть и непонятного какого рода, объяснений. Тыква только усмехнулся про себя: «Привыкайте».       Немного посидев так и восстановив хоть кое-как способность к газообмену, он зацепился взглядом за бегающего по площадке альфу. Потом, снова усмехнувшись своему остроумию, поставил ноги перед собой, плотно сдвинув, сложил в образовавшийся уголок руки, полуприкрыл глаза, делая жест будто закутывается в плед, и стал наблюдать за бегающим, мысленно давая команды. Жаль только, что низкий рост и едва существующие конечности у него не получилось бы изобразить.       — Что делаешь? — раздался вдруг прямо над левым ухом строгий голос.       Тыква подскочил, в полёте краснея ещё сильнее от добавившегося к последствиям бега стыда.       — Незабудку жду! — Почему-то громче, чем надо, ответил он и, вспомнив уже после, добавил: — Здравствуйте.       Ручей, кажется, даже почти усмехнулся. Хотя, скорее «кажется».       — Здравствуй. — невозмутимо ответил он, наблюдая за тем, как Тыква неловко, спеша и всё ещё краснея, отряхивался. — Незабудке стало плохо, он сейчас в больничном крыле. Извини за то, что не сказал тебе… Ты всё это время бегал?       — Да… Команды прекращать ведь не поступало. — Тыква не знал, собираются ли его похвалить или осудить, и на всякий случай стал смотреть на песок.       — Верно. — Ручей помолчал. Можно было даже подумать, что он растерялся или не знает что сказать, если бы не было очевидно, что с ним такого не бывает. — Тогда я думаю, что твоя разминка завершена. Идём за мной.       Усталость Тыквы испарилась вместе с потом, когда он осознал, что идёт рядом с ним по его собственному приглашению даже без связующих звеньев в лице Незабудки. Все вокруг обращали на него внимание, но сейчас он даже не смущался этому и только мысленно довольно хихикал. И, хоть он и пытался держать лицо и делать вид, что для него то, что для всех честь — обычное дело, не мог иногда не поглядывать на Ручья и не думать о нём. Например, о том, что из-за его безупречной походки казалось, будто песок для него — асфальт, а он сам — робот-маршировщик или что-то вроде того… Или о том, как вообще может лицо так распылять уверенность. Или о том, что рядом с ним, конечно, любой будет выглядеть не лучше Его Светлости.       Возможно, Ручей даже изменял вокруг себя гравитацию и ход времени, потому что так легко и быстро Тыква никогда зал не пересекал.       Здесь он никогда не был раньше, кроме как мельком, потому что Незабудка не был фанатом тренажёров и тяжёлых гантелей, которые все были сконцентрированы в этом и, по сути, только в этом углу. Слой песка тут был тоньше, потому что, наверное, вероятность упасть с тренажёра считали меньшей, чем вероятность ушиба во время тренировки борьбы или паркура. Сидели на тренажёрах люди, которых Тыква, кажется, и не видел никогда: вероятно, они просто отсюда не уходили.       Когда он вдоволь насмотрелся на здешних тренирующихся и понаблюдал за тем, как Ручей устанавливал диски на какую-то хитроумную систему, он наконец смог через туман восхищения разглядеть свои мысли.       — А… Извините, а что мы тут делаем?       Ручей, наверное, удивился.       — Ты сегодня будешь тренироваться со мной. Разве я не сказал?       Конечно, не сказал, но едва что не прыгающий на месте Тыква был готов простить ему эту оплошность. ***       Железный блеск грифа, уже выскальзывающего из рук, снова приблизился к лицу Тыквы. Тот злобно фыркнул и трясущимися, но откуда-то ещё находящими в себе силы руками снова оттолкнул его. Он даже было подумал, что сможет выполнить ещё парочку повторений, но вытянутые руки, покачиваясь и дрожа, умоляли его перестать; ему пришлось повиноваться, но только потому, что он не хотел окончить жизнь, размозжив себе голову рукояткой гантели.       Копчик болел, пожалуй, даже сильнее ушибленного недавно об угол стойки пальца, и Тыква потянулся, думая, что это поможет. Руки, не обременённые больше непонятно-сколькими килограммами металла, будто сами перестали весить и взлетали в воздух при каждом порыве хозяина, даже иногда заезжая ему по голове из-за не рассчитанной силы.       Рядом едва слышно пыхтел Ручей. Он бросил быстрый взгляд на Тыкву, когда заметил изменение в характере его движений, но на этом и закончил, снова сосредоточившись на созерцании собственной рукоятки.       Тыква встал, ещё раз потянувшись отошёл на пару шагов и осмотрел со стороны свою стойку. Он начинал невольно гордиться собой, когда понимал, что официально допущен заниматься на таких удивительных конструкциях. Чего стоит хотя бы этот цвет плохо очищенного металла и текстура некачественных форм для отливки… Так грубо и строго. Даже как-то по-мужски, что ли.       Внезапно к стойке подошёл какой-то из солдат, по всем характеристикам похожий на металл, из которого она состояла, такой же жёсткий и тяжёлый, кинул пренебрежительный взгляд на Тыкву, который не без намёка шагнул поближе к своей стойке, и, недолго думая, опрокинулся на лежанку.       Тыква даже хотел возразить, но, увидев начало работы захватчика, почему-то передумал. Он отошёл к стене и облокотился на неё так, будто смертельно устал, но не хочет и не будет этого показывать и продолжит работать, несмотря ни на что, при любой возможности. То есть, если освободится штанга.       Ручей быстро заметил смену соседа по тренажёру и, даже не окончив подход, сразу проследовал к стене.       — Что-то случилось?       Усталость Тыквы снова мгновенно испарилась, и он ещё сильнее пожалел, что тренажёр заняли.       — Да я просто размяться встал, а моё место… Ну…       Ручей кивнул, кажется, с пониманием.       — Здесь так принято. Если покинуть своё место, никто не станет ждать твоего возвращения. — Он выдержал паузу. — Это нормально.       Тыква послушно кивнул, несмотря на то, что видел, как за спиной Ручья, там, где стоял его только что освобождённый тренажёр, собрались по меньшей мере четверо высоченных накаченных мужчин, следящих за каждым его движением робким благоговеющим взглядом и не решающихся занять его место.       Ручей облокотился на стену рядом с Тыквой, и тот подумал, не стоит ли ему подвинуться. Сторожащие его тренажёр солдаты в тот же момент все как один набросились на несчастную штангу и начали беззвучно спорить, кому она должна достаться.       — Чем ты хотел бы заняться?       Тыква удивлённо посмотрел на рядом стоящего, переспрашивая взглядом, верно ли всё услышал. Ручей, в своей самой обычной уверенно-снисходительной манере наблюдая за разборками на его месте, на четверть секунды взглянул на него, но тут же отвернулся. Наверное, вопросов он слышать не хотел.       — Не знаю… — только и смог выдавить Тыква.       Ручей ничего не ответил. Молчание начинало выглядеть уже не столько неловко, сколько страшно. Тыкве поначалу казалось, что он сказал что-то не то, что оскорбило или разозлило Ручья, потом он решил, что тот не решает ничего предложить потому, что не хочет ничего делать с ним, потому что он вообще его раздражает своей немощностью, потому что он-то вон какой, а он никакой, и ему рядом с ним не место, потому что он так, а он-то не так…       И вообще, имя-то у него какое дурацкое. Тыква.       — Если подумать, мы с тобой мало общались. — подал наконец голос Ручей и повернул голову к собеседнику, однако, встретив того взглядом, отвернулся назад и хрипловато добавил: — Для тех, кто так близко связан.       Тыква занервничал сильнее, потому что одновременно размышлял, что ответить, почему Ручей так презрительно от него отворачивается и были ли эти высказывания началом диалога, упрёками или риторическими.       — Наверное… — выдавил он.       Диалог на время прервался.       — Так… — сказал Ручей, когда Тыква уже был готов сплющиться и спрятаться в собственном ботинке, приподнял голову и стал сверлить взглядом потолок. — Какие ты предпочитаешь дисциплины?       Потолок был ровным и совершенно однородного цвета.       — Я… ну… Вождение военной техники, например…       И быстро стрельнул глазами в сторону Ручья, чтобы проверить, как он отреагировал. Как и ожидалось, никак.       — Полигон занят Бетой-три и Гаммой-два. — после небольшого раздумья сказал он, — Может, в следующий раз. Ещё что-то?       Сердце Тыквы подпрыгнуло от радости на моменте «следующий раз» и забилось дальше так, что он слышал его удары и чувствовал пульсацию в шее. Он только пожал плечами, стараясь скрыть наползающую глупую улыбку.       — Можно будет вернуться на тренажёры, когда они освободятся. — Ручей оглядел тренажёры, но никуда не двинулся, будто игнорируя то, как все, не отрывая от него преданного взгляда, ждали команды уйти. — А пока — в тир?       Тыква кивнул и, оторвав прилипшую из-за пота форму от стены, вприпрыжку последовал за ним, по дороге удовлетворённо наблюдая за тем, как мужчина, занявший его тренажёр, глубоко сожалеет о своём поступке. ***       Ручей много молчал. Если голос Незабудки, самый женский из всех мужских, Тыква помнил хорошо как само слово «голос», то таковой же Ручья вспоминал с большим трудом. Иногда он что-то советовал, иногда — просил передать какие-нибудь патроны или вроде того, и каждый раз откликались все, кто находился в зоне досягаемости. Почему-то даже среди Альф Ручей, который, по сути, не должен сильно отличаться от них по статусу, был окружён плохо скрываемым восхищённым уважением.       Ручей хорошо стрелял. Тыква никогда и не сомневался, но это надо было видеть, чтобы в полной мере осознать, насколько парадоксально присутствие Его Светлости в одном подотряде с ним. Конечно, тот тоже стрелял неплохо, но сравнивать их было даже немного смешно. Даже по скорости исполнения можно было понять, кто из них настоящий солдат, а кто — Его Сиятельство.       Ручей был идеален во всём, что делал. Это отлично видели все вокруг, но он сам постоянно хмурился, когда хоть на пару сантиметров отходил от самого центра мишени. Он был тем самым, что Тыква ждал от солдата. Тем, кем Тыква всегда хотел стать. Хотя, с рыжими волосами даже Ручей был бы уже не так крут.       Тыква много думал во время этой тренировки, по большей части о том, как именно получилось, что в группу, которую уважают даже самые странные люди на базе, попал Незабудка. Когда он в первый раз услышал, что Его Светлость — часть Альфы-один, он был удивлён, но также в глубине души думал, что на это действительно есть причина. Необязательно быть огромным и сильным, чтобы победить гниющего Ходячего, особенно с таким разнообразием оружия. Могло, думал он, быть, что Незабудка феноменальный стрелок, или очень ловкий, или виртуозный пилот, профи ведь ценятся во всех областях! Но он же… Тогда что? Что?..       — Занимаетесь?       Ручей, Тыква и все, в общем-то, остальные повернулись на источник этого мягко-хриплого, низкого, но всё ещё женского голоса. Она была высокой, плотно сбитой, с собранными в высокий хвост короткими волосами… Тыква уже знал её: это была та самая жена Бора, которой однажды он отнёс пакет от Незабудки. Ракета, что ли?.. Или Регата? Но уж точно, по крайней мере, не Диета.       — Здравствуй, Комета. — коротко бросил Ручей и дополнил приветствие хлопком выстрела.       — Здравствуйте. — тут же сообразил Тыква и, слава всему, что было ему известно, не добавил в конце «Диета».       Комета посмотрела на него с неким вопросом, потом перевела взгляд на Ручья.       — Он ж Незабудкин, нет?       Тот, перезаряжая пистолет, удостоил её коротким острым взглядом.       — Да.       Больше ничего пояснять не стал. Комета вздохнула и покорно пожала плечами.       — Тебя искал Бор. — Ручей прищурился перед выстрелом. — Хотел поговорить.       — Знаю. — махнула Комета рукой. — Он сейчас с травками занимается, сказал, мол, не может сейчас. А я ему так и ответила, что второй раз его искать не буду, пусть сам приходит.       Ручей задумчиво выстрелил пару раз.       — И?       — Ж. — фыркнув, сказала Комета.       Некоторое время тишину разрезали только звуки выстрелов, но вдруг Комета сжала губы, подняла густые брови и внезапно расхохоталась так, что рядом находящиеся тренирующиеся не знали, какую эмоцию должны испытать.       — Всё с тобой ясно! — сказала она, всё ещё посмеиваясь, и хлопнула Ручья по плечу.       От этого его выстрел, понятное дело, смазался, и он недовольно отстранился от стойки, оборачиваясь на неё. Тыква невольно прикинул в голове, насколько далеко от такого удара отлетел бы Его Светлость.       — Ясно? — спросил Ручей, кажется, недовольно.       — Перестань же уже так волноваться за него. — Комета снова положила руку на, видимо, уже настрадавшееся за предыдущие года их знакомства, его плечо. — Он уже давно не восьмилетка, каким был.       — Бор? — Ручей слегка нахмурился. — Я не знал его восьмилетним.       Комета приподняла одну бровь, ухмыльнулась и упёрла руки в бока.       — Кто тебя научил такому остроумию? — почему-то она взглянула на Тыкву. — Мы оба знаем, о ком я говорю.       Ручей тоже взглянул на Тыкву. Тот уже всерьёз начал сомневаться в том, что сам правильно понял, о ком она говорит, и уж тем более в том, что должен присутствовать при этом разговоре.       — Я не волнуюсь. — ещё сильнее помрачнев, сказал Ручей и снова отвернулся к мишеням. — Не сильнее, чем всегда.       — Да что ты говоришь. — Комета снова хохотнула. — Тогда почему же тебя так беспокоит Бор?       Тыква моргнул. Он окончательно потерял ход мысли, но по тому, как Ручей напрягся, понял, что она попала в точку.       — Никакого серьёзного разговора у него ко мне нет, потому что иначе он послал бы за мной травок. — чутко следя за реакцией, начала она тоном, однозначно означавшим то, что она уверена в своих словах. — Если это не серьёзно, то ты об этом мог узнать из разговора только в контексте «кстати», когда он бы между делом просто проболтался, как это обычно бывает с ним, и уж тем более он не просил тебя передавать мне это. А если бы даже и попросил, ты бы никогда в жизни не стал бы тратить время на то, чтобы распространяться о причине поисков меня… — она скрестила руки на груди с победительским видом, — если только ты не заинтересован в том, чтобы мы как можно скорее пошли и поговорили. Ведь вчера Бор что-то долго обсуждал с Милкой, не так ли?..       Ручей положил пистолет на стойку и медленно повернулся, исподлобья смотря на неё.       — И? — снова только и спросил он.       Комета прочертила глазами над собой дугу и вздохнула.       — Я к тому, что ты волнуешься за Незабудку.       — И?       — Не знаю, делай с этой информацией, что хочешь. Мне просто нравится уличать тебя в проявлении эмоций.       У Ручья дёрнулся нос, и он отвернулся назад. Комета перевела взгляд на Тыкву; перед ним тут же встала дилемма: посчитать ли разговор законченным и продолжить стрелять или всё же не отворачиваться?       — Как дела-то твои? — спросила вдруг та, мгновенно разрешив спорную ситуацию, и широко улыбнулась.       — Неплохо, спасибо. — растерянно, но оперативно ответил Тыква. — А Ваши?       Комета снова рассмеялась.       — Лучше некуда! — заявила она и снова приземлила свою тяжёлую ладонь на плечо Ручья, которому уже второй раз пришлось прервать своё комбо идеальных попаданий. — Не то, что у Незабудки, хм?       Она скосила взгляд и, пытаясь, тем не менее, скрываться, довольно улыбнулась, почувствовав под своей рукой напряжение.       — Ой, извини, Ручеёк. Ты стреляй, стреляй. Не хотела тебя отвлекать… Просто то, что случилось вчера — просто ужас!       На непонимающий Тыквин взгляд она заговорщицки подмигнула.       — Я слышала, у него даже сердце на момент встало. Хотя так и не поняла, слухи это или нет. Но это всё равно кошмар, просто кошмар!.. Вот ты, Рыжик, что думаешь, он в порядке?       — Я думаю, да…       — Позитивный ты человек! — Комета кивнула одобрительно и всего за одну следующую секунду построила для себя дальнейшую траекторию разговора. — И позиция хорошая у тебя. А я вот волнуюсь, как бы от него не отошла надолго Милка, а то мало ли что вдруг с ним случится. Ты знаешь, что люди бывают довольно беспомощны, когда больны, а Незабудка-то тем более. Просто надо тоже учесть, как внезапно и серьёзно его поразил этот вчерашний приступ; вдруг это что-то, ну…       Она замолчала, делая вид, что подбирает слово. В этот момент Ручей, лицо которого хмурилось всё сильнее в процессе её монолога, выпрямился из положения для стрельбы, положил пистолет в карман и который раз повернулся всё же в зал.       — Тыква. — названный вздрогнул. — Извини, но мне нужно уйти. Продолжим в следующий раз.       Тыква и удивился, и не удивился одновременно.       — Да, сэр, хорошо. До свидания. — только и ответил он. Быстро, во многом из-за того, что заранее думал о том, как будет прощаться.       — До свидания. И тебе, Комета.       — Пока. — помахала рукой та.       Весь зал проводил Ручья до дверей взглядом. Большинство расстроенным, некоторые — с облегчением, а Комета — очень довольным. Тыква с неожиданной для себя самого глубиной горя вздохнул и тоскливо стал упаковывать пистолет в чехол. Счастье ушло также быстро и скоропостижно, как и пришло, растворившись в мутном «следующем разе».       — Ну, эй! — Тыква ойкнул, тихо, но совсем как девчонка, когда ощутил на себе знаменитый хлопок ладонью Кометы. Та хохотнула. — Ты уж меня извини, Рыжик. Я понимаю, что разрушила тебе идеальный вечер, но не смогла устоять: выводить Ручья на эмоции — моё любимое хобби.       В ответ Рыжик только угрюмо кивнул.       — Ну же, не грусти. Можешь потренироваться со мной. — Тыква поднял на неё взгляд, изучая выражение её лица на предмет очередной шутейки. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но, вообще-то, я также во многом для этого это всё и провернула.       Шутейки на лице не было.       — Опять же, пойми меня… Я за последние двенадцать лет пять учеников выпустила, можно сказать. А Незабудка, прости за прямоту, эти двенадцать лет у себя в тёмной комнате просидел. Я, кстати, вообще не помню, чтобы он проявлял инициативу в общении. Не только за двенадцать этих лет, а за все двадцать. — Комета помолчала. — Ты, видимо, действительно интересный экземпляр.       Со стороны начали оборачиваться люди; Тыква почувствовал, что у него нагрелись уши. Экземпляр то он, может быть, и интересный, но не экспонат же… Но тут что-то другое в дверях тира переняло на себя внимание самого любопытного светловолосого Альфы. Что-то такое, что своими тяжёлыми шагами ещё за метров двадцать оповестило всех о своём приходе. Экспонат был чудесно спасён.       — Вечерок! — Бор приветственно вскинул руку, едва ли не влетая в помещение. Тыква взглянул на часы, чтобы удостовериться: и правда, как раз пошёл четвёртый час вечера. — Дорогая! Ты тут?       Комета махнула ему, едва не коснувшись потолка. Увидев её, Бор довольно порозовел и живенько затрусил к ней.       — И ты здесь, Тыква! День добрый!       — Здравствуйте.       — Привет, милая!       Комета скрестила руки на груди, но рот в хитроватую улыбку всё же искривила.       — Закончил свои дела?       — У-у, да. — Бор протёр большим пальцем лоб. — Шалфей сегодня просто в ударе. Второй Эверест!.. Или это был Шафран, чёрт их знает обоих. — он мечтательно улыбнулся, но, прежде, чем кто-либо успел отреагировать на его заявление, снова заговорил: — А вы чем занимаетесь? Не помешал?       — Как раз думали, чем заняться. — Комета взглянула на Тыкву. — Ручей сегодня был слишком смешной, я не смогла удержаться, чтобы не воспользоваться этим. И, кажется, слишком сильно надавила на него, испортила им тренировку… Теперь надо, что ли, с собой его брать.       — Ах, вот оно что! Я-то, знаешь ли, иду себе спокойно, а потом встречаю его, тут, в проходе. Вы бы видели оба, как он был перепуган! Я уж, конечно, не впечатлительный, но почти действительно подумал, что Незабудка, ну… Того. Вообще, надо было мне догадаться, что это твои фирменные штучки.       — А что я? Я ничего не сделала. — улыбнулась Комета ещё хитрее. — Это он сам себе всё надумал…       Бор тоже хитро сощурился; оба хихикнули.       — Тоже мне Альфа-один, честное слово. — вздохнула Комета, став вдруг более серьёзной. — Никакой войны для него уже и не осталось.       — Войны вообще уже не осталось. — тактично поправил Бор не без искреннего удовольствия. — Другое дело, что, ну, всего остального же тоже…       Тыква смутился. Ему почему-то стало очень неловко слушать про то, как сильно Ручей печётся о Незабудке. Хотя он, казалось бы, и раньше об этом знал, и всё и так видел, и вообще это не скрывается… Но как-то не хотелось, наверное, слышать это о человеке, которым он так восхищался. Он снова тяжело вздохнул, вспомнив, что прервалось появлением Кометы. Та снова усмехнулась, будто ни при чём. А впрочем, может, это и не из-за неё вовсе?       Может, Ручей просто хотел наконец уйти и нашёл хороший предлог? Ну, то есть, зачем бы ему вообще заниматься с Тыквой? Мысль была мрачная, но реалистичная. Наверняка у него есть другие вещи, которыми он позанимался бы с большей охотой. Тыква-то что из себя представляет, если прямо честно подумать?.. Честно подумав, он немного расстроился.       И, наконец оторвавшись от мыслей, обнаружил, что и Бор, и Комета смотрят на него.       — Не вздыхай, ну! Я чувствую себя виноватой. — она своим излюбленным образом похлопала его по плечу, только чуть менее жестоко, чем обычно.       — Да вот уж точно, — поддакнул Бор, — нашёл, чему расстраиваться! Ручей-то рано или поздно всё равно бы туда ушёл в ближайшие сроки, будь уверен. Я-то, уж извини меня, давно с ним знаком. Волнуется всё ж таки, поди. Сколько бы не держался, рано или поздно бы проверил. — он кивнул. — Не ушёл бы, только если бы ты был Незабудкой.       — Даже если б был, он всё равно бы ушёл. — ухмыльнулась Комета. — Потому что из двух Незабудок настоящий тот, кто более больной.       Бор одобрительно хохотнул и поднял руку ладонью к жене. Та с готовностью дала ему пять, да так, что тренирующиеся на несколько стоек вбок подпрыгнули на месте.       — Ладно, ты понял. Прости, короче. — Тыква быстро кивнул. — И, ещё раз, не грусти. Если Ручей уж сказал про следующий раз, то он точно будет, в этом тоже можешь не сомневаться.       — Угу.       Тыква наконец закончил упаковывать пистолет в чехол и теперь образовалась новая неловкость в том, что все трое теперь бессмысленно молча стояли, будто у доски. Бор с интересом следил за Кометой, которая, судя по лицу, переживала сложный мыслительный процесс, делая ситуацию ещё сильнее похожей на школьный зачёт.       — Короче. — сказала вдруг она. — Я виновата, мне и исправлять. Идём теперь со мной тренироваться! Я решила.       Тыква, в целом, не был против (тем более, раз уж она решила…) и только пожал плечами.       — Эй! А я? — наигранно-обиженно спросил Бор.       — Давай с нами. Научишь своему секретному приёму.       Бор всё так же наигранно скрестил руки на груди.       — Ну уж нет! Этого ещё даже Шафран и Шалфей не знают. Но могу показать, как ломать руками яблоки.       Он задорно подмигнул Тыкве и, грациозно развернувшись, направился к выходу; уже проходя через дверной проём Тыква решил, что вышло всё даже не так плохо. ***       Вообще, тренироваться с Бором и Кометой вместе, да ещё и с обоими сразу, скорее всего, тоже считалось огромной честью, но Тыква, сколько ни старался, не увидел ничего особенного в тренировках с ними. Единственное, что было не отнять — они конечно, были лучше, чем тренировки с Незабудкой, хотя это можно было предсказать ещё в принципе до того, как он встретил Комету. Также Тыква быстро понял, что они тоже не увидели в нём ничего особенного — и самообман исчерпался в обе стороны.       Но заниматься с ними действительно было весело (и не только из-за того, что Бор через каждые полчаса ломал руками яблоко). Наверное, потому, что ни она, ни он не любили скучать и молчать, разговор на протяжении всей тренировки не прекращался ни на минуту. Говорили обо всём, начиная от устройства Базы и заканчивая устройством яблок (разглядеть которое самым отличным образом позволяло неожиданное новое хобби Бора), обо всех, от Ручья до Незабудки. За это время Тыква действительно многое узнал, в том числе и того, о чём даже близко знать не хотел. Например, он уже целый час не мог придумать, как ему отнестись к тому, что Шафран боится насекомых.       Разговор могло спровоцировать что угодно. Буквально.       — Комета, а какое Вы предпочитаете оружие?       — Мощное и тяжёлое. Вот знаешь, я несколько лет назад пыталась стену пробить…       И на час размышлений вслух. Или:       — Бор, а сколько Шафрану и Шалфею лет?       — По тринадцать. А знаешь, как мы познакомились? Вот была история!..       И на час. Ну, не на час, конечно, но уж точно и не на минуту.       Тыква достаточно поздно понял, насколько ценный ресурс находится у него в руках. Если из одного Бора можно было вытянуть всё, что хочется знать (кроме, почему-то, ЭЗП), то из них с Кометой вдвоём, когда они по очереди подстёгивали интерес друг друга к разговору, можно было достать ещё в два раза больше. Нужно было только выбрать вопрос… И дождаться хоть секундной паузы.       — Бор, извините…       — Ага?       — А что вы сегодня имели в виду, когда сказали, что войны уже нет?       Когда возникла необычно длинная, секунд семь, пауза, Тыква понял, что процесс он запустил, и что сейчас он получит всю информацию, которая существует в информационном поле.       — Ах, тогда! — Бор почесал затылок. — Ну, это я, конечно, немного перегнул, что война совсем закончилась, Ходячие же до сих пор не перевелись… Но, по крайней мере, для меня-то закончилась, ведь по сравнению с тем, что было да хоть двадцать лет назад, сейчас жизнь у нас — просто сказка. Рай на земле. А тогда… — он выдержал артистичную паузу, и, довольный созданной интригой, снова улыбнулся. — История не из коротких, так что пойдём, может, присядем? Как раз время перерыва.       Он и Тыква сели на печально известную кофепитием лавочку у стены полигона. Комета, сказав, что ей нужно принести кое-какие документы, куда-то убежала.       Уже начинался вечер, и солнце грозилось в ближайшие пару часов сесть за горизонт. Какой-то вездеход с дружелюбным рокотанием мотора под нежное жужжание пил вскрыл набитое влажным песком «тело» бочкообразного манекена. Без единой предпосылки в один голос зажглись фонари; потом поняли, что пока рано, и погасли опять. Глядя в ещё ярко-голубое небо, Тыква понял, что забыл про ужин, но его утешило сломанное яблоко. Воздух был удивительно свеж, и оттого ощущение долгожданного приятного отдыха удваивалось.       — Давно это всё было… — начал Бор, подбирая яблоко и себе. — Мне было тогда лет пятнадцать. Я любил слушать электронную музыку, кататься на роликах, прыгать по крышам и прогуливать школу.       В голубом небе пролетела птица, рассекая крылом возникший образ типичного модника старого образца, только с усами Бора. Рассказ на время прервал хруст яблока; Тыква уселся поудобнее, не без причин предвкушая долгий-долгий сеанс.       — Когда же это, лет тридцать назад? Кажется, тридцать два года, или уж, по крайней мере, в этом районе. Помню этот день, будто было вчера, честное слово…       Конкретно история Бора была не самой трагичной: однажды, возвращаясь домой со школы, услышал по пятьдесят семь и шесть новостную сводку о том, что в мире началась эпидемия с новым вирусом, делающим что-то с нервами и в пределах своей микроорганизменной сущности захватывающим контроль над разумом. Так как первые серьёзно заражённые страны были едва ли не прямыми соседями государства, в котором проживал он, в нём объявили экстренное положение и начали эвакуацию; семья же Бора, которая всё узнала рано, слушала воющие уличные сирены уже через окна своей машины.       Сбор назначили не очень далеко от их дома, но почти за городом. Там находился огромный завод, который планировали достроить только года через два, но который уже имел хотя бы облик здания и был достаточно большим, чтобы вместить людей с четверти города и близлежащих окрестностей, хоть и с трудом.       — Толкучка была страшная. — усмехнулся Бор. — Но только из-за того, что нас столько натекло, мы смогли так быстро всё обустроить и успеть до прихода вируса. Все спастись хотели: и столяры, и плотники, и фермеры, и, всё ж таки, строители… Так и вышла База.       Пока он объяснял, как жители через пот и сено запасали себе рогатый скот, Тыква осматривал здание позади себя. Теперь оно, некогда бывшее домом для всех, кто приходил искать там убежища, было доступно, по сути, только для военных. Он никогда не обращал внимания на то, какое это здание огромное и не думал о том, что оно, вообще-то, больше, чем нужно столь ограниченному солдатскому штату. Величественно, но мрачно База сверкала в непрерывно открывающихся и закрывающихся окнах лучами жёлтого света и звенела стёклами тех, которыми пользовались наиболее небрежно.       Тыква попытался, слушая, для погружения, вполуха историю Бора, представить, что в главном здании Базы живёт и весь мирный сектор. Что каждая повариха вместо одного котла супа мешает десять, а потом моет в сотню раз больше тарелок, чем сейчас. Что позади печально вздыхающего паренька, торчащего из окна больничной палаты, играют в шахматы ещё семеро его товарищей, еле помещающихся в комнате. И, вернувшись в свою собственную комнату сегодня, Тыква обнаружит вместо одного глуповатого соседа пятерых…       Он поёжился. В нём неприятной волной прокатилось воспоминание о населённой наподобие рынка палате в больнице мирного сектора, где он лежал с порванной рукой. Трагическая картина того происшествия могла конкурировать даже с ныне рассказываемой Бором историей обустройства Баз, про то, как постепенно расширялись от центра фермерские угодья жителей.       Баз. Для Тыквы, конечно, не было новостью, что в городе есть и другие Базы, помимо этой; не зря Бор уже упоминал четверть населения города: их было четыре. Названия у них были настолько комические, что почти никто уже и не называл их так, как нарекли их самые первые из выживших. Не называли ни Северным Ветром, ни Южным Солнцем, ни Западным Морем, ни Восточным Пейзажем. Тыква, как житель самой восточной из Баз, был наиболее сильно против последнего названия.       Несмотря на то, что Хельга была достаточно мало образована, по крайней мере, в области устройства государства и всего такого, она, как оказалось, достаточно точно передала Тыкве картину нынешнего мира. По крайней мере, пока Бор рассказывал, как устроена в условиях апокалипсиса торговля и обмен ресурсами, он чувствовал себя очень образованным, потому что это всё на тот момент уже знал.       Между собой страны и крупные города обмениваются ресурсами через самолёты, а оттуда, уже в черте города, вещи доставляются конвоем грузовиков. На самом деле, ситуация уже давно перестала быть «апокалиптической» и «опасной» в известном смысле этих слов, но грузовикам ездить дальше ещё всё равно не дают: считается, что вдалеке от Баз, за городом, Ходячие имеют больший демографический успех.       Доставляют обычно драгоценные и другие металлы, химикаты (производство которых разрешено распространено лишь в небольшом списке Баз), фрукты, в силу климатических особенностей региона в Пейзаже не растущих, и другие вещи, которые жители не могут получить своими силами. Иными словами, то, что нельзя сделать из коров. Тыква однажды был на разгрузке конвоя; он никогда не видел, чтобы люди с таким восхищением смотрели на человека, выгружающего бутылки хлорки.       Бор немного отвлёкся, рассказывая анекдоты про перевозчиков, но сразу после этого кошмарно неловкого мучения наконец перешёл непосредственно к началу апокалипсиса. Было несложно понять, что он сильно сглаживает все подробности и кое-где стачивает уж очень большие куски, но Тыква не был сильно против, хоть и слегка обижался на то, что его считают таким ребёнком. И, конечно, его немного расстроило то, что после цензуры обещавшая быть такой жестокой и захватывающе страшной история превратилась во что-то вроде «ну, ужас, короче. Да-а, там такое иногда бывало… Совсем не как сейчас», но он пытался утешать себя тем, что эта канитель была начата ради чего-то другого. Не могло же быть, что Бору просто ужасно сильно захотелось рассказать про свою жизнь?..       Когда расстройство начало отображаться у него на лице, Бор загадочно улыбнулся.       — Я, ну, войну-то тебе расписывать не буду, но мне есть, что рассказать из интересного. Сейчас, только вернётся Комета… Я её попросил принести, ну, знаешь, некоторые картинки. Дождёмся?       По его чрезвычайно довольному лицу Тыква понял, что был прав, и что сама цель разговора начнётся прямо сейчас. Довольно сложная и продуманная схема для того, чтобы рассказать эту цель, надо сказать; особенно, если и прерывание тренировки с Ручьём тоже было частью плана. И зачем?.. На этот вопрос на лице Бора ответ написан не был.       Уже почти закончился закат, и фонари зажглись уже по праву. Пока уже сытые осы и мухи понемногу отставали от яблок, на шею и ладони, единственные открытые места, начали приземляться комары. Тыква терпеливо ждал рассказа, расчёсывая уже укушенную перепонку между средним и безымянным пальцами.       Он даже не заметил, со всеми своими заботами, как весна, которая только начиналась, когда он впервые переступил порог военного сектора, переросла в спокойное, умеренное лето и уже постепенно становилась осенью. Сложно заметить это, когда почти всё свободное время проводишь либо в здании, либо на полигоне, а ближайшее дерево, которое видно из этих мест, шуршит своими листьями на кладбище по другую сторону от Базы, там, где дальше начинается мирный сектор.       Кладбище находится на границе специально, чтобы любой мог туда попасть; только вот людям, которые живут на противоположном конце круга мирной территории, такое расположение всё равно равносильно полному отсутствию. Тыкве, наверное, повезло, потому что он родился достаточно близко к нему и в случае чего действительно мог туда наведаться, правда, никаких знакомых пока что у него там не лежало. Даже родственники, которые умерли, сделали это до того, как родители Тыквы поселились на Базе. Хотя Хельга всё равно иногда ходила туда и оставляла кому-то цветы. Говорила — «герою».       Тыква вздохнул и опустил взгляд на свои красные повязки. Он даже как-то позабыл, что вообще сюда пришёл, по большей части, именно для того, чтобы стать «героем». Со всеми этими Незабудками он совсем упустил из виду подготовку к битвам, и его дни выглядели так, будто он учится на журналиста, а не на солдата. Небо горело красным. Становилось прохладно.       Что теперь? ЭЗП — это, конечно, весело, но вообще общение с Его Светлостью больше похоже на затянувшуюся шутку. Как будто ему всё же не двадцать девять, а двенадцать, и он просто разыгрывает Тыкву, забирая у него время и постоянно обещая что-то неуловимое, но крутое, типа «особых тренировок», чтобы тот оставался подольше. Хотя, конечно, двенадцать ему не может быть. В военный сектор ведь берут только с семнадцати.       Тут Тыква застыл, чтобы не спугнуть эту идею и с секунду молчал даже у себя в мыслях. Тринадцать ведь меньше семнадцати?.. Он ещё раз подумал. Точно? Но как же тогда… Что-то было не так с этими числами.       — Извините, Бор, можно мне ещё вопрос?       Тот, оторванный от очередного яблока, неразборчиво промычал в ответ, чтобы он подождал. Взглянув на часы, Тыква понял, что всё это путешествие в глубинах его сознания уместилось в меньше, чем три минуты.       — Да-да?       — Могу я узнать, как Шафран и Шалфей вообще оказались среди солдат? Имею в виду, набор же происходит только в семнадцать, разве нет?       Бор медленно расплылся в широкой улыбке.       — Я-то думал, когда ты наконец заметишь. — он снова по-доброму хохотнул. — Когда ты спросил про их возраст, я думал, что уже вот-вот, но, к счастью, смог ещё ненадолго тебя отвлечь.       Он расстегнул воротник формы, ловок пролез туда рукой и извлёк из какого-то внутреннего кармана маленькую бумажку. Когда Тыква, которому она была торжественно вручена, присмотрелся повнимательнее, он смог разглядеть на ней аж целых двух маленьких и милых, как котята, но запеленованных наподобие червяков новорождённых младенца.       — Без обид, конечно, но они поступили в военный сектор, будучи на семнадцать лет моложе, чем ты, когда поступал. — Бор мягко улыбнулся фотографии, скользя по ней взглядом своих маленьких блестящих глаз, но быстро сбился с этого романтичного лада. — Такое иногда бывает, что дети рождаются прямо здесь, и это достаточно распространено, так-то. Но, разумеется, не так сильно, как если бы вообще не было рекомендаций уезжать за этим в мирный. Кого-то они всё ж таки останавливают.       Дети на фотографии едва-едва могли открыть свои слипшиеся от слёз глаза, у каждого, кажется, по щеке стекало по ручейку прозрачных соплей, но оба на момент съёмки уже были спокойны, и только носы предательски краснели.       Тыква не сразу заметил на заднем фоне пистолет.       — Их родителей я мало знал, так, проездом, почти только имена. Но то, что я точно знаю — все говорили и думали о них как об очень ответственных и преданных своему делу солдатах. И под «очень преданных» я имею в виду очень преданных. Настолько, что когда стало известно, что у них будет ребёнок, а уж тем более два, и матери поступила настоятельная рекомендация переехать в мирный, какие поступают всем будущим матерям, она её отклонила. — Бор тихо вздохнул. — Ты не подумай, такое достаточно часто случается, но, быть честным, все в такие моменты понимают, что вскоре мать всё же переедет. Обычно переезжает в течение одного-полутора месяцев, так уж выходит. — он помолчал. — И, возможно, в этот раз тоже бы так случилось, но их родители, ну… Как бы это… Не дожили, короче. До этого срока.       Пальцы Тыквы машинально сжали фотографию. Он и так знал, как эта история закончится, но, видимо, до последнего верил, что его ожидания обманутся. Некоторое время прошло в печальной тишине.       — Извини. — тихо добавил Бор. — Наверное, ты не очень хотел это слышать.       — А с ними-то что стало? С Шалфеем и Шафраном?       — Их воспитали бабушка и дедушка, они здесь учителя. Была идея отправить детей всё ж таки в мирный, в приют, но они не позволили и забрали себе.       Только тут Тыква поднял наконец глаза и заметил, насколько Бор погрустнел, однако тот, заметив то, что он заметил, тут же смастерил весёлое лицо.       — Главное, что сейчас у них всё хорошо, не так ли? — Бор убрал фото обратно в карман и, застёгивая неудобные пуговицы, добавил: — Из тех, кто так вырос, они, наверное, веселее всех живут.       Тыква просто критически не знал, что ему на это ответить.       — И… Вы знаете ещё кого-то такого?       Бор усмехнулся, выгибая бровь.       — А он тебе не рассказывал? — Тыква хлопнул глазами. — Тогда придётся мне, не так ли? Только надо подождать, пока Комета вернётся с картинками, и рассказывать уже всё сразу. А Комета… О, Комета!       И он радостно замахал ей рукой.       Действительно, на входе на полигон появился высоченный силуэт Кометы. Уже начинало темнеть, и нормально разглядеть её становилось возможно только тогда, когда она становилась в пятно света от очередного фонаря. Она двигалась к ним быстро, но её походка производила впечатление такое, будто её зажимают с двух сторон невидимые стены. Когда её осветил уже самый ближний из фонарей, стало видно её серьёзное, растерянное и даже немного тревожное лицо. Нижнюю губу она нервно жевала передними зубами. С её появлением вокруг будто ещё сильнее стемнело.       — Ты чего так долго? Все моменты уже упустили!       Вдруг Бор наконец посмотрел на неё, заметил неладное, вглядевшись повнимательнее в её лицо, тоже нахмурился и поднялся навстречу.       — Что-то случилось?..       Комета поёжилась и почему-то взглянула на Тыкву своими странно выглядящими, почти напуганными глазами.       — Я… Не нашла фотографии. — она перевела взгляд на мужа и, словно пытаясь передать через взгляд какое-то послание, хаотично и дёргано моргала. — Засунула их куда-то и совсем забыла, куда… Может, в другой раз? Когда-нибудь позже… К тому же, я как-то плохо себя чувствую…       Бор жестом остановил её, хотя она и так, вроде бы, не собиралась ничего больше добавлять, мягко развернул за плечо к выходу и, что-то сказав ей на ухо и получив какой-то ответ, обернулся обратно к Тыкве. Комета послушно двинулась туда, куда её повернули, и медленно растворилась в сгущающейся темноте. Бор пожал плечами и упёр руки в бока.       — Что это с ней, интересно. — Он немного помолчал, задумчиво. — Странно.       Тыква проследил, как едва различимая Комета исчезла за серой стеной. Бор всё ещё молчал; о продолжении разговора и речи уже, кажется, быть не могло, хотя, вообще-то, ещё с самого появления Кометы было понятно, что беседа на этом моменте прервётся. Да и теперь Тыкву намного сильнее, чем любые незабудки, волновало такое резкое изменение в её поведении.       — Ты извини меня за этот форс-мажор, ладно? — сказал примирительно Бор. — Может, действительно в следующий раз, если ты ещё не понял, что я хотел рассказать. А то если понял, то уже, наверное, и не так интересно, да?       Тыква кивнул, но на самом деле мало вник в то, что ему сказали. Как-то неловко распрощавшись и, кажется, тоже особо не вникая в то, что говорит, Бор собрал огрызки яблок и ушёл с полигона вслед за женой.       Тишина и темнота слились воедино, и стала казаться странной даже мысль о том, что на этой лавочке может быть несколько человек. Синее небо, уставшее от одиночества, радостно приняло Тыквин взгляд. Фонарь, тоже по нелепой случайности находившийся сверху, залил его глаза белым светом, и теперь они, окончательно отвыкнув от темноты, не воспринимали ничего за пределами светлого круга. В этом пустом мире, где утихли уже и шаги Бора, осталось лишь гулко бьющееся сердце Тыквы.       Он сам удивился и испугался, когда ему пришла та идея, которая пришла. Ему, конечно, действительно было очень любопытно и зачем Бор заговорил с ним об истории и детях, и что там были за фотографии, и что, в конце концов, случилось с Кометой, но даже так он совсем не ожидал этой мысли.       Голова предложила пойти следом за Бором и Кометой и послушать, что они говорят. Тыква даже думать не хотел о том, что он придумал это сам: так, мысль откуда-то извне пришла. Наверное, чужая. Он нервно застучал ногой по полу. Просто насколько же плохо это даже выглядело бы! Более неуважительной и бессовестной вещи в данных обстоятельствах и сделать было нельзя. Ужасная со всех сторон идея. По спине прошла волна холода, плечи дрогнули. Представьте только, какой взгляд будет у человека, если ему вдруг сказать, что кто-то собирается так поступить. Хорошо, что это лишь глупая бестелесная фантазия.       Но почему он так волнуется, если просто сидит на лавке?..       «А вот почему!» — только и успел подумать Тыква, прежде чем кинулся к выходу. ***       На парк у солдат, очевидно, времени не было. Весь уход за территорией, находящейся чуть дальше от главного входа, куда особенно никто и не ходил, ограничивался редкой стрижкой деревьев, чтобы в лицо ветками не били, и уборкой мусора, и то не всего. В том числе, не было времени и на освещение: все фотоны, находящиеся в парке, прилетали либо от луны, которая конкретно сегодня оказалась за серой тучей, либо от огней здания Базы. И из-за всего этого для Бора и Кометы, идущих в этом парке и которым было трудно видеть даже друг друга, заметить Тыкву, который беззвучно полз на четвереньках по даже дальней, чем их, относительно Базы тропинке, было несбыточной мечтой.       А тем временем он, виртуозно обходя все опавшие листья и повторяя раз за разом в своей голове, что совершает просто отвратительный поступок, быстро догнал их по абсолютно пустой полностью чёрной дороге.       — …что твой план провалился. — донеслись наконец до него первые осмысленные слова. Тыкве показалось, что он чувствует, как оба его уха поворачиваются на звук, а сердце неровно колыхнулось.       «Какой же я гад!..»       — Но ты сам можешь представить, какова была моя реакция на это. — продолжала Комета немного подрагивающим голосом. — Я… Я не знала, как поступить. Это было слишком странно и неожиданно…       Она как-то смущённо замолкла.       — Я всё понимаю. — приглушённо ответил Бор. — Но ничего из этого бы не произошло, знаешь, если бы ты не решила посоветоваться с ним самим насчёт этого. — он вздохнул. — Насчёт того, хочет ли он, чтобы мы раскрыли кое-что из его прошлого, хм.       — Ничего я у него не спрашивала! Он первый меня…       Лишённая ботинка нога Тыквы оказалась уязвима перед острой палочкой, лежавшей на дороге. Пока он искал, слепо оглаживая кожу раз за разом, острую занозу, успел пропустить часть разговора.       — …зовёт меня. Сначала я думала, что мне это показалось, потому что знаю, что он никогда так не умел. Но, сам понимаешь, знакомство со Львом научило меня мочь поверить во всё, что угодно, так что я пошла и проверила. Всего-то просто зашла к нему в комнату, ни единого слова не сказала! А он… Он прямо с самого порога приказал мне ничего не рассказывать Тыкве. Ну, в этой своей манере.       — Просто так?       — Да! — Ракета нервно помолчала. — Не представляю, откуда он мог узнать. Ты посвящал в свой план кого-то ещё?..       — Конечно, нет. По крайней мере, уж точно не его.       Тыква, давясь гулким стуком своего сердца, шёл (если его позу и манеру передвижения, как у хромой обезьянки, можно было так назвать) некоторое время в полной тишине. Вдруг он услышал, как Бор, притопнув ботинком, остановился, и смог кое-как привыкшими к темноте глазами через кусты увидеть, как он в глубокой задумчивости поднял глаза к небу.       — Что-то явно начинается.