Exciter

Ещё один день в университете прошел впустую, вспоминать противно. Мне хотелось забиться в дальний угол аудитории и оттуда завидовать беззаботности людей, не нуждавшихся ни в чем… кроме мозгов, пожалуй. Я узнал по поводу льгот. Всё, что мне светило — сниженный процент студенческого займа, если я буду получать исключительно высокие оценки, A и B. Но о каких успехах в учебе может идти речь… если я поломал мольберт, уронил на себя банку олифы и испачкал дорогущий паркет в студио. Мне не хватает злости и сил на ругательства. Я не могу есть, всё ещё ощущая тяжесть в желудке со вчера. Я не могу пить, даже простую воду. Я сам себя ненавижу. Но мне нужно получить финальную пощечину от судьбы, чтобы сдаться и покончить с собой. Я пришёл к нему в спальню. Руки дрожали, их пришлось спрятать в карманы. Американец лежал, вытянувшись по диагонали кровати, даже ботинки не снял. Огромные, на толстой платформе, с металлическими вставками — они были страшнее, чем ботинки Клайда. Странно, что я заметил это только сейчас. В глубине души я надеялся, что он спит. Я молча развернусь и уйду. Проживу, быть может, днём дольше. Не задам свой постыдный вопрос. Но мне не повезло. Демон не спал, его ледяные глаза скользнули по мне без малейшего интереса, затем вернулись к просмотру потолка. Скучал ли он в одиночестве? Или наслаждался покоем, который я нагло нарушил? Я топтался на месте, язык костенел, не желая ничего произносить, я сгорал от неминуемого позора, от всего, чем успел себя заклеймить, ещё не совершив, я услышал скрип собственных зубов… а потом увидел его тонкую усмешку. Коварный дьявол, конечно, он знает, зачем я приполз. Он ждёт. Неужели я произнесу это? — Сколько ты дашь. Я отчаянно закусил губу и попытался не потупиться в пол. Во сне Клайд сказал, что всем до лампочки моё происхождение, но я должен переживать свое унижение с высоко поднятой головой. Или провалиться сквозь землю. Демон медленно встал с кровати и обошёл меня. Остановился сзади. Что он делает? Он всё ещё не дал ответа. Господи, нет… — Тысячу. Наличкой. Сейчас, — он обжёг меня, шепотом в ухо, тихим и шипящим. Каким-то особенно ужасным. Противной интонацией, грязью в голосе. Я хотел отшатнуться, но не смог. Ощутил что-то непонятное, дразнящее… Он касался кончиками пальцев моей ладони. Я судорожно выдохнул, так как боялся грубых приставаний, но в следующую секунду его холодный язык ткнулся мне в шею. Я чуть не рванул оттуда, послав всё на хрен, по спине побежали мурашки. Я идиот, я раскаиваюсь, это была ошибка, отпусти! Но я стоял, не двигаясь, стиснув зубы. И он крепко обвил моё левое бедро. — Ещё тысячу — после. Если мне понравится. — Я ничего не умею, я никогда этого не делал раньше. И если ты думаешь… — Заткнись. Я без тебя решу всё, а от тебя требуется лишь одно — покорность. Я сделаю это так, как сам хочу. — Надругаешься надо мной по-всякому?! — Я же сказал — заткнись. Вытяни руки. Я заткнулся. Закрыл глаза. Потому что он начал меня раздевать. Быстро и умело… Я ненавидел себя теперь за пунцовые щёки и за жар, метавшийся по телу, из груди вниз, туда, где сердце ушло в пятки. В ушах шумело, внутри что-то ныло, я едва держался на ногах. И совсем не понимал, что происходит. Ну, почти… Он раздел меня наполовину. И прижал к стене. — Так вот, значит, как ты это любишь… Рот был зажат жёстко и без комментариев. Я задохнулся, когда Демон стянул мои джинсы, спустил трусы, схватил меня всего так бесцеремонно, как родная мать не хватала. Я едва подавил всхлип, мне было страшно, будто ребёнку перед ужасным наказанием, только это хуже, хуже любого наказания. Я задрожал так сильно, что Демон успокаивающе провёл губами по моим плечам. Щёки по-прежнему пылали, к горлу подступила тошнота и смешалась с томительным и горьким ожиданием. Он трогал меня там… раздвинул ягодицы. Я не мог расслабиться, я хотел кричать, криком, застывшим в груди. Не тяни, я не могу больше! Не тяни… Я хочу переступить эту черту. Он совсем немного размял узенькое отверстие длинными пальцами и резко вошёл в меня. Сначала была только боль, не то режущая, не то саднящая. Он что, насилует меня, несмотря на согласие?.. Поиграть в негодяя, смять и разорвать мне мышцы, зачем вдруг, я же не сопротивляюсь, Господи! Я не сдержал крик. Оглушил себя им. Но кровь стучала ещё оглушительнее. Затем усилилась тошнота и головокружение. Мысли, кричащие как через рупор и оглушающие меня, уже оглушенного, изнеможение и бессилие от чувства внутреннего повреждения, с которым я весь вдруг становился поломанным и бракованным, но ничего не мог исправить, равно как и совладать с диким стыдом… Я начал падать, но Демон очень быстро насадил меня на себя полностью. Проник довольно глубоко, заставив отвлечься от мук совести и испытать совсем другие муки: пройти через арку убитого воображения и представить себе всё это со стороны… как он сжал моё тело крепко меж двух холодных рук и поставил меня ровно, носом в миллиметре от стены. Я, он, стена. И его член, лишающий меня последнего, что я имел. Что происходило потом, я запомнил почему-то очень плохо. Отрывками. Боль, волнообразно доходившая до поясницы, начала понемногу стихать, режущие ощущения притупились и стали приносить непонятное удовольствие, которое мне, в общем-то, не с чем было сравнить. Пока я не обнаружил, что комнату наполняют громкие блаженные стоны, и с ужасом понял, кто именно стонет в ответ на каждое грубое движение внутри расслабившегося тела, а ещё — кто задыхается, прижимаясь к своему, конечно, не насильнику, но точно не бескорыстному спасителю. Как я мог? Ни с того ни с сего оттолкнуть совесть, отползти от морали, от… Боже, я вспомнил. Его безучастный шёпот, звучавший не вслух, не голосом, а хриплым шипением сразу в нескольких точках моей головы:

«Хватит визжать и казнить себя. Нашёлся целомудренной самочкой на выданье. В спине прогнись и насладись своим первым сексом. Бери, пока дают, слушайся меня. Благодарности не жду».

Я не думал, что мне чудилось, я ведь не мог думать, и моя голова мне вовсе не принадлежала, как всё моё тело. Я просто слушался. Упивался теснотой его близости, принимал её непрошеным подарочком, даже радовался ей! А ещё почти свихнулся от запаха прижимавшейся сзади плоти, лихорадочно накрывал чужие ладони своими, вцеплялся, всерьёз не желая отпускать. И всё, что должно было казаться мне отвратительным — манило, сладостно припекало в пах, зудело страшным предвкушением. Я, наверное, продолжал стонать, но не слышал себя, извиваясь в его железных объятьях, подавался назад, опадал на его ритмично двигающееся тело и требовал ещё. ещё тела, ещё ритма, ещё глоток экстаза. Мне было и хорошо, и дурно: без тошноты, но как-то по-особенному томительно дурно. Собственное тело лениво тёрлось об другое, покрывалось потом и обмякало, будто всех костей лишившись. Приоткрытым ртом я кое-как ловил воздух, боролся с закрывающимися глазами, если они у меня ещё были… и боролся с желанием не отлипать от его члена, всаженного в меня до почек. Но тщетно, я не знал, на что подписался. Вздрогнул от ледяной руки, во второй раз за последние сорок восемь часов коснувшейся моего члена. Конечно, у меня в паху всё колом стояло до сильной ноющей боли, во время мастурбации никогда так не стояло, как тогда, и огнем никогда так не полыхало, я упирался горящим членом в стену, пачкал её чем-то прозрачным… и ежесекундно готов был кончить. Я хотел… Господи, ну почему это так трудно произносить?! Я хотел чудовище, трахавшее меня уже неизвестно сколько времени, я хотел всего, что он делал и ещё только собирался делать. И конец наступил слишком резко. Демон оторвал меня от стены, выгнув с хрустом и заставив в точности повторить изгибы его тела. Я охнул, когда он вынул член, поводил им по моим мокрым ягодицам и резко пронзил меня опять, до точечного взрыва боли и трещин, разошедшихся перед зажмуренными глазами. Закричать и заплакать я не успел, он схватил меня за волосы, поворачивая головой к себе, и жадно впился в мой рот, так жадно, будто хотел сожрать. То есть уже… забирал и пожирал. Я задушенно застонал, не понимая, что он делает, но моему рассудку его грубость предназначена и не была, только моему истомленному телу. А я… просто был не в силах что-либо контролировать. Из меня безудержно полилось, из глаз тоже брызнули слёзы, я… я ненавидел его, рыдал и кончал. И от такой острой мешанины чувств немудрено, что сдохнуть хотел и всё забыть. Но просто откинулся на его тело, насаживаясь тем самым ещё больше. Плевать. Думал, что хуже уже не будет. Ага, конечно. Он крепко сжал мой излившийся орган, не давая и секунды передышки, в три толчка размазал меня по стене и кончил сам, кончил всё в меня, коротко обжигая мои внутренние раны. Правда, выбрызнул совсем немного спермы, совсем не… столько, не так обильно, как запачкал пол я. И вскрикивать от новой боли не хотелось, только замереть неподвижно, чтобы внутри ничего не царапало и не саднило. А потом опять вспышки памяти на фоне глубоких беспросветных провалов. Одиночные вспышки чувств. Там осязание, тут подслеповатое зрение, здесь… а здесь — ноль. Пустота. Финиш. Легкий внутренний ожог, почти сразу пропавший. Ни царапин, ни ссадин. Ощущение свежего воздуха, озноб. Я тяжело дышал, не понимая, что Демон уже отпустил меня. Под горячим лбом была стенка. А между ног все ещё бился горячий пульс. Ему не понравилось? Дикая мысль. Несуразная… — Вот вторая штука, — холодный, ничего не выражающий голос. Стыд пропал без следа и намека, но я очнулся, кое-как выполз из теплого озера близости и готов был разрыдаться. Какая на хрен близость?! Меня использовали! Ещё и самым отстойным образом. Правда… теперь у меня есть деньги, чтобы успешно сдать первую сессию в университете. Деньги на сытую жизнь, на всё, чего мне так не хватало во Флоренции. Но что это? Я продался ради планшета? Ради пыльной альма-матер, ради загнивающего образования? Ради куска сыра и глотка дорогого вина? Демон. Будь ты проклят. Я продан, как бессловесный баран или теленок. Теперь я чувствую клеймо внутри. Так глубоко меня не очистят. Ни одна молитва. Ни один Бог. Я все ещё возбужден. И ненавижу себя, ненавижу по-настоящему.

* * *

Я отошёл, оставив его лежать у стены, и застегнул ширинку. Заставил себя не оглядываться. Я знаю, что деньги валяются рядом с ним на полу, я знаю, что ему больно от раны, кровоточащей внутри, я знаю, что я мерзавец. Я знаю, что Андж накажет меня. Я знаю… и пытаюсь не впускать в себя ничью душу. Надо выпить ещё рома. У него горьковато-отвратный вкус. Примерно, как у меня самого сейчас. Выпил и зажег сигарету, но уже после второй затяжки я крепко зажал её в зубах, вернулся и перенес Ла Нуи в ванну. Всё, мальчик, дальше сам. Банкноты намокли, ничего страшного, высохнут. Скажи спасибо, что я не бросил их сверху на твое неподвижное тело. И не засунул никуда. Как это иногда бывало. Я раздражённо выкинул ворох мыслей из головы. Беспорядочный секс. Идиотская привычка, не более того. Я никого не люблю и любить не собираюсь. Некоторые за свою девственность ни шиша не получали. Блядь, да кого я обманываю? Зеркало, висящее над умывальником, отразило Ангела и его тёмные глаза, наполненные грозой. Я остановился, засмотревшись на него, как всегда. Диалога сегодня не будет. Разреши мне творить мерзости дальше, дорогой. Вдруг это единственное, что приносит мне радость в пресной жизни, где я устал быть рентгеном, пронизывающим всё и вся до костей. Андж кивнул и исчез. В зеркале снова никого. Я допил ром и принялся за бренди. Медленно прокрутил сегодняшний день, постукивая по квадратному стаканчику с объемистыми стенками. Первая грань — утро. Полицейское управление, Сантис, лабораторный эксперт, забравший калифорний и обещавший результаты не позже завтра. Вторая грань — ланч с мафией, с ними в кои-то веки работала моя фамилия, а не обольстительная улыбка. Они обещали добыть информацию о местонахождении заказчика. Я все ещё прикидываюсь, что не знаю Джованни Грассо, а он — меня. Надолго ли затянется этот фарс, неизвестно. Скорее всего, придется ехать за ним в сельскую местность, доставать из какого-нибудь винного погреба. Ну не суть. Третья грань — прогулка по набережной Арно, высматривание жертвы на обед. Нашёл под мостом отчаянную девчонку, убежавшую из дому. Забеременела и испугалась, что родители узнают и убьют. Убил — я, а узнал — по ходу трапезы. Кровь вокруг шестинедельного плода была особенно нежна и насыщенна. Я напился до такой степени, что стала возможной четвёртая грань — Ла Нуи. Когда я вижу твои ноги, мне хочется их раздвинуть. К сожалению, больше я себе ничего не позволю. После нашего контакта я выжег в тебе темные отпечатки, которые видел в кончиках пальцев, теперь ты чистый до последней клетки. И если я не продолжу, ты таким и останешься. Я малость ошибся, не рассчитав силу притяжения. Послушал с часик плеск и сдавленные стоны из ванной комнаты, затем проводил взглядом длинное стройное тело. Парнишку немного шатало, зато уснул он как убитый. Я позвонил в кейтеринг здесь же, на Виа Граццио, заказал в пентхауз ещё рома и вина. Перезвонил и добавил к заказу мартини. Было около трёх часов ночи, когда курьер занёс ящики. Одну бутылку я оставил Ла на ночном столике, вторую — на балконе. И думал, что ухожу. Хотя уже сидел на кровати, нависнув над его лицом. Снова. Я облизываю твои губы, мне безумно нравится их вкус. Я съедаю твои вздохи, жадно ловлю каждый… своих у меня нет. Я целую тебя, мальчик, пока ты спишь. И целую тебя внутри твоего страшного сна. Видел, как сокращались нервные окончания и сжимались кулаки. Я разжал их, взялся за твои ладони и развёл твои руки, крепко прижимая к постели. Я всё ещё не сошёл с ума, но я не мог остановиться. Я оторвался от твоего послушного рта, только когда рассвело. И я уходил дважды, возвращаясь и в последний раз проводя языком по твоим горячим губам. Обстановка выходит за пределы секса и денег. Бред какой-то. Но я должен остановиться.