Exciter

      Я проснулся ранним утром, очнувшись от крайне тяжёлого сна. Ничего не запомнилось, но во рту стоял омерзительный вкус крови и неизвестного горьковатого снадобья. Странно, я не пил на ночь никаких лекарств. Шторы «гуляли» по всей комнате от сильного сквозняка. Должно быть, Соланж открыла окна настежь, драит дом. В воздухе витала пыль и запах мятного порошка. Мать всегда затевает уборку, когда волнуется. Конечно, ведь это Особенный День! Щекотание в желудке, немного приглушенное завтраком для чемпионов, старый рюкзак на плечи и я еду во Флоренцию. Да, я сделал невозможное, я вырвал одно из полсотни бюджетных мест в UNIFI¹, кафедра искусств.       Вчера неожиданно пришло письмо о зачислении, но сегодня уже нет времени на пустые восторги и празднования, я должен отправиться туда, осмотреться и выбрать жилье. Квартирный вопрос волнует мать больше всего. Университетская общага? Все что угодно, только не общага, отрезала она. Значит, я найду комнату. Ну, хоть полкомнаты. Неужели никто не согласится приютить бедного студента?       Я побежал на остановку, заметив, что опаздываю, рассидевшись с завтраком, и едва успел вскочить в автобус. Чуть не прищемил рюкзак. В боковом кармане тут же заверещал телефон не своим голосом. Да кто это может быть в такую рань?!       — Клайд! Раньше тебя проснулись только птицы, — я прошел турникет, оплатив проезд, и уселся на единственное пустовавшее место. Телефон прижал к уху плечом. — И звонишь ты как всегда, выбрав самый удобный момент. Я ещё омлет дожевываю, бекон между зубов застрял.       — Ла, соня, ты все проспал. Я затусил ночью с интересными людьми, они перекинулись со мной парой дельных слов. Короче. Совсем коротко. Я нашел тебе дом! Офигенный, дорогущий, но тебе он не будет стоить ни гроша. Соглашайся сейчас, пока они не ушли. Мы тут дружно блевали в туалете, били кафель и ломали биде, они мне уже как родные.       — Кто «они»?       — Американцы. Особенно, один, высоченный, пьяный, и волосы красные-красные! — я слушал, как Клайд буквально захлебывается от восторга, и мрачнел. В рот возвращался привкус горького лекарства. — Приезжай скорее, нужно подписать бумаги, другого варианта не найти, я навел справки. Во Флоренции все очень дорого, тебе не сдадут даже сарай без рекомендаций. А эти ребята классные и дали добро на заселение хоть завтра.       Я отнял трубу от уха и посидел так с минуту, отдыхая. Динамик трещал непрерывно, Клайд выкладывал ещё и ещё, какие-то новые подробности о веселых ночных посиделках, но я не хотел ничего знать. Американцы — это круто. Но что-то мне дурно при мысли о сделке. И если больше вариантов нет…       — Клайд?       — Да!       — Знаешь, я тут подумал — сэкономлю-ка я мамины гроши и поживу в общаге. Может не так это и страшно. Вольюсь в коллектив, приобщусь к новой жизни. А Соланж… не узнает ничего пока.       — Ты что, рехнулся? Там антисанитария полная, а ты чистоплюй и аккуратненький маменькин сыночек… — он спохватился, затыкаясь. Я поджал губы в ожидании продолжения. — Слушай, извини, а? Ла, ты ещё на линии? Эй, я не хотел. Просто ты и вправду зверски поддерживаешь чистоту, а там будет вино, шлюхи, горы немытой посуды, неисправный душ, насекомые в полу и под плинтусом, закопченные окна, заблеванный сортир…       — Как тот твой сортир сейчас, да?       — Мы в ресторане! — он вспыхнул, хоть я и не вижу этого. Ухо вспотело, я приложил телефон ко второму. — Ла, я был не прав. Делай как хочешь. Но тебе там не понравится, честно.       Я отключился. Упрямо вздернул голову. Все ужасы общежития меркнут на фоне нашей идиотской ссоры. Я обязательно с ним помирюсь. А пока рейсовый автобус везет меня во Флоренцию, прибытие в одиннадцать утра. День полон дел и волнений.       Сходил в администрацию оформляться и заселяться. Получил форму первокурсника и плоский ключ от комнаты №13 в третьем корпусе. Будем считать это число счастливым. Теперь самое время пообедать и познакомиться со всеми потенциальными друзьями. Столовая откроется в сентябре, но через дорогу есть дешевая траттория, там собралось большинство иногородних. Счастливые вчерашние абитуриенты, и я среди них. Такой же, как они. Ну, может, я немного бледнее, чем всегда. Выбрал столик и увидел свое отражение в огромной зеркальной витрине. Немного солнца исправит этот ужасный цвет лица. А часы можно снять, чтоб загар ровно лег на руки и не оставил некрасивые белые полоски. Стоп, какие ещё часы? Откуда у меня часы?! И почему они… такие… дорогие.       Резко подкатила тошнота. Ошибки быть не может, наручные часы, незаметно выплывшие из ниоткуда, стоят целое состояние. Гравировка швейцарского дома Ulysse Nardin, мягкий кожаный ремешок, платина высшей пробы. И крупная буква D под сапфировым стеклом. Если я продам их, то выручу кучу денег. А если меня обвинят в краже? Откуда, ну откуда они взялись?!       — Ух ты! — ко мне незаметно подсела девушка. Стройная, загорелая… симпатичная. Наверное, из восточной Европы. Наверное, воровка. Она тоже смотрела на часы. — Какие крутые! И красивые! Чей-то подарок?       — Э… ну… — я совершенно не мог вспомнить, где прошел дождь из аксессуаров класса люкс и как я под него попал. И не мог на ходу соврать, в каком магазине купил и когда. Я понятия не имею, каким образом приобретаются такие часы! Специальный предварительный заказ? Перевод денег банком? Черт, она сейчас уйдет. А я мычу что-то невнятно, как идиот. Улыбнулся девушке, втайне надеясь, что она не воровка. — Ты права, дед подарил. Я — Лучиано Ла Нуи ди Фраммио. Обычный парень. Поступил на кафедру искусств, надеюсь стать художником и модельером. А ты?       — А я Розамунда, и фамилия у меня не такая клёвая, как у тебя, — она смущенно спрятала руки в карманы джинсовой юбки. — Из Румынии я. Экзамен провалила, но родители заплатили уже за первый семестр. А ты вовсе не обычный парень. Хорошо выглядишь. Дома я таких не встречала.       — Спасибо. А ты здорово говоришь по-итальянски.       — Наверное. Будешь кофе? Его тут готовят довольно паршиво.       — Его везде готовят паршиво, — мы дружно рассмеялись, и я сделал заказ на два эспрессо.       Розамунда перестала стесняться. Одна её рука нашла себе местечко на моем плече. Я узнал, что у неё три брата, и все они на заработках в Польше и в Италии. В кафе работал кондиционер, и все же она расстегнула верхнюю пуговку на своей блузке. Я подмечал изменения краем глаза, стараясь при этом смотреть в чашку. Встревожился, когда молния сбоку на её юбке внезапно разошлась. И не выдержал, когда она, оборвав себя на полуслове, полезла целоваться.       — Извини, — я резко отклонился вбок, плеснув в неё нечаянно кофе.       — Нет, ты извини! — Розамунда растерянно посмотрела на свою испачканную блузку, вдруг разревелась, схватила сумочку и убежала в дамскую комнату.       Я расплатился и вышел из ресторана, решив никого не ждать. В голове каша, застрял последний сумбурный диалог с незнакомкой, обрывки сновидения, дурацкий разговор с Клайдом… и снова этот сон, я медленно припоминаю его. Кривые картины, окутанные темнотой, а в темноте — шепот, жар и блеск хищных глаз. И неуемная жажда. Тяжесть, прочно осевшая в желудке. Привкус горечи в моем горле… он никак не проходит, даже залитый крепким кофе.       Розамунда выплыла из траттории, надменно, как королева. Правда, королева без царства и без блузки, в одной тоненькой майке. Машинально отметил, какая короткая у неё юбка. Группа парней у общаги уже бросает на неё откровенные взгляды. Алжирцы… животные. А она смотрит на меня и поправляет волосы, видимо, взвешивая все за и против. Конечно, сравнения в мою пользу. Розамунда колеблется для виду, с коварной улыбкой на устах. Стреляет глазами в стороны, виляет бедрами. И стучит каблуками, приближаясь. Она очень хороша собой, но точно ли я знаю, чего сам хочу? И этого ли я хочу?       Времени на раздумья больше нет. Она ринулась в атаку. Отступать было некуда, спина натолкнулась на холодное стекло витрины. Девушка, практически оседлавшая меня, агрессивная, возбужденная, с ненормальным румянцем… кладет руку на мою шею и шепчет:       — Может, попробуем ещё раз познакомиться, красавчик? Просто поцелуй меня, я не влеплю тебе пощечину в ответ.       — Я не умею, — нехотя выдавил я. Посмотрел вверх, затылком тоже стукнувшись о стекло, выражаю деланное безразличие. Почему она не смеется надо мной? Я ни с кем ещё не встречался, меня никто не хотел так откровенно. А если и хотел, то не осмеливался подойти и швырнуть свое желание вот так в лицо. Как это сделала она, сейчас.       Розамунда нетерпеливо передернула плечами, её руки побежали по моему телу, но вместо сладкой дрожи я чувствую что-то вроде недоумения. Это все? Её грудь почти вырвалась из одежды, большая, тяжелая, соски рельефно проступили сквозь лифчик, я ощутил что-то вроде нездорового интереса, но, когда прикоснулся, они меня разочаровали. Два неровных бугорка, торчащих на полушариях, которые сплошь покрыты синеватыми прожилками. Отталкивающая кожа, прозрачная, как рыбья чешуя. Я лишь коснулся, а она уже застонала, мгновенно выгибаясь. Что происходит, черт возьми? Она хватает мои руки и тянет вниз, под свою юбку, а там…       — Нет. Прошу, не здесь, — с большим трудом я выговорил это, а не что-то другое. К горлу совсем явственно подкатила тошнота. Если меня вырвет сейчас… покрываясь холодным потом, я трогал ее, она заставляла меня, она была без трусиков, она, должно быть, сняла их в дамской… А может, изначально пришла без них?       Знаешь ли, все мокрые щелки нашего класса хотели тебя на выпускном балу.       Дьявол… теперь я понял, что ты имел в виду, Клайд. В ужасе я отдернул руки, спихнув с себя похотливую девчонку раньше, чем меня стошнило.       Она громко заверещала, на потеху толпе, собравшейся у хостела, но поздно спохватилась, что улица не альков, а небо — не балдахин. Скороговоркой залопотала что-то на своем языке, явно нелестные отзывы в мой адрес и пожелания здоровья моим родственникам до десятого колена. Поправила юбку, покрутила пальцем у виска и быстро зашагала прочь.       Скатертью дорога. Плевать, что она сказала. Надеюсь, я больше никогда её не увижу.       Я стоял или лежал на витрине, крепко зажав себе рот обеими ладонями, и старался просто не думать. Ни о чем. Рвотные позывы не уменьшались, пока из сознания не убралось ощущение… то самое ощущение, я испытал его, когда трогал девицу между ног. Неприятие, отторжение, щепотка страха, острое желание отдернуть руку, стряхнуть с неё липкое нечто, помыть… будто я замарался в болотной жиже. Меня мутит. Что это значит? Я болен? Со мной что-то не так? Ведь это была девушка, а не жаба.       У меня нет тяги к девушкам? Я ни капли не возбудился.       Ну и что это значит? У кого спросить совета? Доктор, священник, палач?.. Поможет мне кто-то, как же. Осмеют и заклеймят. Я как назло один, но и в Ареццо я не побеспокоился обзавестись друзьями. Мать в такие вещи не посвящают, не будет она меня слушать, скорее, испугается и из дому выгонит. Значит… есть только Клайд. Но он надулся на меня. Да и как я скажу?! ЧТО я скажу? Что меня чуть не вывернуло на крепкие женские сиськи? Он ответит то, что отвечает всегда. Что я сам как девчонка. Выгляжу как они, ресницами хлопаю. И что мне нужен…       Я дернулся, выпрямившись и в третий раз стукнувшись о витрину. Потер затылок, соображая быстро, очень быстро. Это не катастрофа, но нужно действовать молниеносно. Пока я верю в свое безумие, пока не передумал. Нет времени ждать, пока Клайд отойдет, протрезвеет и сам наберет меня с предложением помириться. Но ведь гордость аристократа никогда не позволит мне шагнуть навстречу первым…       Спустя пять минут гордость сдалась и очень даже позволила. Я звоню ему, набрасывая на ходу свой гениальный план.       — Привет алкоголикам Ареццо. Дополз до дома, отсыпаешься после ночного загула?       — Иди ты! — он захрипел и сплюнул. — Такое выгодное дельце проворонили. Забугорные гости уже простились со мной. А ты чего хотел?       — Слушай, я уже в общаге. Ознакомился с нравами здешних обитателей. Осмотрел комнату и прилагавшиеся к ней трупы. И, знаешь, не метнулся спасаться под мамину юбку.       — Эй, я рад. Я бросался словами, я больше не буду. Давай замнём.       — Это ещё не все. Помнишь, однажды ты спрашивал, почему я шатаюсь без девушки?       — Не помню, не спрашивал. С хрена ли мне интересоваться твоими пассиями. И что дальше?       — Да то! Только что я встретил, кажется, самую красивую из них. И понял. Я не люблю… ну, не люблю я это.       — Что — «это»?       — Ну… секс я не люблю! С ними. И все такое. Не нравится мне. Не до полного отвращения, конечно, но я не могу представлять без содрогания, как буду целовать ее. И дальше, все самое интересное. Оно такое противное… — я понизил голос, опасаясь быть услышанным прохожими. Вещи, которые я выкладывал другу, нормальные люди держат при себе, но по необъяснимой причине меня безудержно несло вперед, язык сам выговаривал слова, выстреливая автоматной очередью. — Понимаешь, она мне показала. Почти все показала. Юбку задрала выше головы. У неё там, ну… все готово было. Бери и жарь. А я как представил, что буду засаживать в нее… короче, меня чуть не стошнило. Все эти складки, эта кожа, эти мокрые штуки… фу, — я скривился, переводя дыхание. — Хотя сиськи, не спорю, нравятся. Но на них лучше просто смотреть, не трогая. Поэтому я тут подумал и решил. В топку девушек.       — Всех? Из-за одной?       — Да.       — Ну и дурак же ты, — я услышал, как он садится и обеспокоено взъерошивает себе волосы. Вздыхает, должно быть, гадая, обо что я стукнулся и не стукнуть ли меня ещё разок, покрепче. — Ты от обыкновенной шалавы пострадал, сочувствую, друг, но это не конец света. Они не все такие. Иногда девушки бывают нормальными.       — Иногда девушки бывают нормальными, — я передразнил. — Врезать бы тебе, Клайд, хоть раз хорошенько, сломав петушиный гребень.       — Я сам тебе врежу, не боись, зайчик, — он ухмыльнулся, перейдя на издевательский шепоток. Но что за чёрт. Меня торкает от его изменившегося голоса. Ещё этот петушиный гребень, его ирокез, я хочу…       Я вдруг полностью представил, чего хочу, и выпалил:       — Можно я буду встречаться с тобой, Клайд?       Вызов завершен, короткие гудки. Клайд, наверное, разбил свой сотовый и четвертует меня. И мысленно, и вслух. Что на меня нашло? Я задумал лишиться последнего? Или неудачно пошутил? Розыгрыш удался на славу, я сам себя превзошел в остроумии…       Правда, чем больше я думаю о глупости, которую сморозил в конце, тем больше опасаюсь, что сказал её вовсе не в шутку. Невпопад можно выдать лучшему другу все, что угодно, он посмеется и забудет. Мы даже посмеемся вместе. Но, вперившись расширенными глазами в свое отражение в прямоугольной витрине, я понял, что мне совсем, совсем не до смеха.

* * *

      Клайд бросил трубку и громко выругался. Ругался долго и смачно, полчаса, не меньше, с короткими перерывами и красочными повторами всех слов и выражений. Курил, плевался и жестикулировал, злой и сбитый с толку. Потом сам набрал номер:       — С одним условием, Ла. Я буду сверху.       — Так далеко я в своих мыслях о тебе не заходил. Но…       — Я сейчас приеду, готовь вазелин!       — Ты шутишь.       — Нет!       — Шутишь…       — Тебе катастрофически не хватает хорошей взбучки! Я уже еду, все устрою!       — Клайд… я рад, что ты оценил мой тонкий юмор.       — Рехнулся ты, Ла! Языком болтаешь не думая. А мне разгребать! Вот что мне с тобой делать?       — Ну, может, правда…       — Что?! Врезать тебе?       — Нет. Трахнуть меня, — Ла Нуи незаметно для себя почти простонал это, — меня это больше успокоит. И меня заводит твой ирокез. Он очень твердый, будто деревянный. И длинный. Как ты его делаешь? Не надо, не отвечай. Мне нравится его щупать, хоть ты и злишься всякий раз, когда я делаю это. Ты становишься горячим, когда злишься. Горячим и беспомощным…       Клайд снова бросил трубку. Его трясло. Ругательства кончились, как и контраргументы. Был только билет на автобус во Флоренцию, один билет на три поездки. Нужно ехать и разбираться на месте. Что-то произошло с его другом. Резко, в одночасье.