Exciter

      Шпиль хайер-билдинг скрывается в облаках, на головокружительной высоте, где очень чисто, потому что не летают птицы, где наступает обморок, потому что дышится с трудом и через раз. И где сдохнуть можно просто от попытки посмотреть вниз, перегнувшись через чугунные перила и стараясь рассмотреть землю в отблесках окон-зеркал трехсот пятидесяти этажей. Там холодно, как в адской морозилке, и если кто-то рискнет туда подняться, то увидит только две, всегда одни и те же, персоны. Бессмертные потомки демона, элегантно одетые садомазохистами, ведь иначе не описать их черную лакированную форму, такую тесную, что она кажется нарисованной на их телах. Глаза одного всегда доброжелательно смотрят на мир, глаза второго обращены в себя. Они могут наслаждаться покоем и обществом друг друга весь остаток дня и жизни, но отдыха отведено ровно три минуты: дольше командирам «диких кошек» отсутствовать в здании нельзя.       Мощный воздушный поток мешает говорить, и один наклоняется к самому уху второго, касаясь губами, в поцелуе-укусе… знойное дыхание, выбивающее из равновесия, дрожь и мурашки под ледяной кожей.       — Зачем ты подарил ему часы?       — Меня полностью вывести из его организма все равно нельзя. Пусть хоть что-то останется.       — На память? — Ангел насмешливо провел ножом по его волосам. — Ты все-таки был к нему неравнодушен.       — Прекрати это. Пусть будет счастлив.       Демон развернулся, одарив его быстрым поцелуем в неплотно сжатые смеющиеся губы, и скрылся по пожарной лестнице. Бегло осмотрел лифты, но ни в один не сел. Спустился вниз в лифтовой шахте, легко скользя по тросу ладонью, обтянутой кожаной перчаткой. Она разогрелась от сильного трения, и он скинул ее, приземлившись сверху на кабину лифта. Внутри кто-то был. Киллер открыл люк, спрыгнул и очутился в компании невысокого молодого человека с гитарой.       Они не обменялись ни единым словом. Но юноша снял гитару, аккуратно поставил её на пол и вытянулся в смирном ожидании. Демон подошел к нему вплотную и тесно прижал к стене кабины. Прикрыл глаза, касаясь его худых и бледных щек, поймал губы, чуть прикусил за нижнюю, отпустил, обхватил верхнюю, снова отпустил… черкнул зубами по лилейной щеке, и она немного порозовела. Юный гитарист едва слышно вздохнул, не отвечая на осторожные ласки. Тогда Демон грубо прихватил его за талию, отрывая от пола, и вгрызся в рот, брызнув кровью, его… и своей.       Киллер облизал его сливочный подбородок от алых потеков и начал расстегивать одежду. Лифт остановился, свет в нем погас. Осталась тусклая синяя подсветка шахты, видимая из открытого люка. Мануэль боролся с желанием нарушить молчание, но довольно скоро сдался.       — Ты спал с другим.       — Я вижу, новости отменно расходятся по проводам, — Демон невозмутимо скинул форменную куртку и ослабил пряжку ремня. — Тебя беспокоит тот другой или я?       — Я не хочу подбирать за ним остатки.       — Что ты называешь остатками?       — Пепел в твоих глазах. Ему же достался огонь.       — Ему не досталось даже воспоминаний обо мне. Он вернулся в свое прошлое, в поворотную точку до встречи со мной. Теперь мы не встретимся. Он никогда не узнает о моем существовании.       — Но ведь знал! Всё равно что знал, но забыл. Каково трахаться с тобой… — Ману ревниво покривил рот, и Демон снова впился в него искусанными и изрезанными, очень нетерпеливыми губами. — Мне больно. И противно. Остановись. Поговори со мной, черт возьми! — он отдышался от глубокого поцелуя. — Я не хочу тебя делить с половиной мира. Достаточно и того, что я делю тебя с твоим братом.       — Не ты с ним делишься. А он с тобой.       — Ах да, как я мог забыться. Великая милость и снисхождение, я по гроб в долгу перед ним. Зачем я тебе, Юлиус? Зачем?! Почему ты не останешься в Италии, почему не привезешь сюда своего драгоценного макаронника, почему не отлюбишь в этом лифте его и ещё пару десятков молодых людей смазливой внешности и неопределенной ориентации?       — Потому что они слабые. Они гнутся и прогибаются. Я ломаю их, калечу, отравляю, лишаю последних крупиц воли. А ты стальной. Ты не дал себя сломить в двенадцать лет. И уж точно не дашься сейчас. Ты всегда манишь меня, упрямый, злой и несломленный. Единственный, кто получает от меня объяснения и оправдания. Единственный, кто орет на меня, обвиняет и остается после всего этого в живых, — Демон улыбнулся одним уголком рта, спуская его рубашку с одного плеча.       — Не был я стальным, — хмуро пробормотал оборотень, — ты заставил меня. Закалил. Ну не хотел я свалиться очередной жертвой твоей силы и черного обаяния. Хотел выпендриться, что я не такой, что я выдержу. А выдержки не было, только упрямство и детское нежелание проиграть. Я сам себя взял на «слабо», и поздно было отступать. Юс, я чуть не сдох, ребенком играя во взрослую игру. Я этого не понимал, я ведь так хотел казаться взрослым. То есть быть, а не казаться. А ты, вместо того, чтобы поставить зарвавшегося сопляка на место и вернуть обратно в школу, зачем-то принял его в свой дом. Зачем, зачем?! Я расплачиваюсь теперь за эту дурость… — Ману оттолкнул его руку. — Да, я осознавал немногое. И не придавал значения по-настоящему важным вещам. Не ты, а я лишил себя девственности, нормального образования, друзей и перспективы. Не ты, а я завел себя в ловушку. Ты просто был приманкой на дне этой ямы. И вот я стою в недрах адского небоскреба, втиснутый в четыре квадратных метра дурацкой кабины, внутри которой ты меня отымеешь, как делаешь это всегда, по своему обыкновению. Но знаешь, что? Иди ты нахрен, Юлиус. Я выхожу на следующем этаже.       — Никуда ты не выходишь, — тихо возразил Демон и провел языком по его напрягшейся шее. — Я люблю тебя и никуда не отпущу. Ты променял весь мир на право быть сейчас в этой кабине, и в ней ты и останешься. На ближайшие полчаса.       — А потом? — Ману раздраженно глянул в его глаза.       — Делай со мной, что хочешь.       — Ты дьявол. Ты всегда знаешь, как выкрутиться, — оборотень горько вздохнул и покачал головой. — Но нет, Юс, сегодня все пойдет не по плану, расписанному тобой до минут. Убери руки и запускай лифт. Я ухожу.       — Если бы я всегда всё знал, то предугадал бы такой поворот. И не стал бы с ним спать. Ни за что, — Демон скрипнул зубами, поранив десны. — Скажи, что я должен сделать. И я сделаю это.       — Лифт, — напомнил Ману мягко, с иронией. — Включи мне его.       — Нет! Что я должен сделать, чтоб получить твое прощение?!       — Ну, попробуй сымпровизировать. Пообещай, что не будешь больше изменять. Встань на колени, посыпь голову пылью, поклянись мне в верности. И получи в ответ заранее заготовленную реплику: «Лживый ублюдок, холодный и расчетливый». Продолжи импровизацию, придумай что-то свежее.       — Садист, — бесстрастно ответил киллер и поправил на нем рубашку. — Я заберу у тебя гитару и отправлю твой аттестат вместе с рекомендацией в Йелль, Гарвард или Принстон, куда скажешь. Ты знаешь, что с данной рекомендацией тебя примут куда угодно. Ты больше меня не увидишь. А если этого мало, то размахнись и ударь меня. Пни по яйцам, если угодно. Ты ведь этого желаешь, не так ли? Отомстить мне, за все. Мы никогда не выясняли отношения, Ману, надеюсь, это первый и последний раз. Достаточно?       — Нет, — Мануэль потянул его за ремень, притягивая к себе, и расстегнул тяжелую пряжку. — Теперь ты выслушаешь меня. Ты никогда не давал мне права говорить. И я замалчивал миллион мыслей и ощущений, которые хотел выразить и не мог. Я обожаю твои узкие, неприлично узкие бедра. Задницу, на которую смотрю, но боюсь лапать. Я обожаю твою худую и прямую как выстрел спину, её безобразила татуировка, я рад, что Хэлл изобрел атомные иглы и лазерное выжигание и убрал с вас с Ангелом все лишнее. Я обожаю твою шею, я обнажаю её с трепетом, я облизываю твои ключицы, пока ты спишь, ты закрываешь все длинными волосами, а я хочу это, всегда хочу видеть. Я обожаю твои руки, они всегда больше заняты оружием, чем мной, но я сижу в студии, перебирая гитарные струны, и представляю, как эти руки трогают меня. Я обожаю твой голос, я слышу его редко, но все же чаще, чем слышит остальной мир, он выше голоса Энджи, но в нем высокомерие и хриплые нотки, от которых у меня дрожат колени и все волоски на коже встают дыбом. Я обожаю твое лицо, так сильно, что хочу ударить, от твоего невнимания, от безразличных взглядов, от равнодушия в глазах, показного или настоящего. Я обожаю твои прикосновения, я доверчиво тянусь к тебе, вместо объятий получаю по носу, но все равно тянусь, в искренней надежде. Когда-то ты ненавидел любые контакты со мной, ведь я был всего лишь «одним из этих», ты любил своего брата и на дух не переносил кого бы то ни было еще. И я плакал, лежа на твоей постели, запертый в твоей комнате, пока ты пропадал месяцами хрен знает где и хрен знает с кем, я ждал тебя, хотя ты всегда цинично обещал не возвращаться и просил не ждать. Демон, я дождался тебя и внедрился в тебя, ты больше не бежишь от чужой плоти, как от чумы. Но, приучив к себе, я приучил тебя любить и любого другого, кто сможет похвастать хорошей фигурой и свежим лицом. Я проклинаю себя за то, что захотел и сделал невозможное. Я проклинаю и тебя, но это бесполезно, ты рожден бездушной тварью, ею ты и останешься. А теперь проваливай к своему итальянцу. Бегом. Он же издохнет, не получив очередную дозу тебя.       — А я сдохну, не получив дозу тебя, — лакированные штаны хрустнули, резко сгибаясь. Киллер опустился на колени, задрал голову и поднял волосы. — Вот моя шея. Сверни её, если хочешь.       — Ты действительно меня любишь?       — Нелепость какая-то, но мы даже женаты. Ману…       — Говори что-нибудь, мне всё равно что, только не затыкайся.       — Мануэль, кабина уже пришла в движение. Сейчас она откроется на 119-м этаже, и вся лаборатория увидит, что я стою на коленях и держу тебя за руку, полуголый, в расстегнутых штанах. Мне почему-то кажется, что они будут ржать. До колик.       — Одевайся, — Мануэль примирительно фыркнул и надел гитару. — Не подарю я им такую роскошь — умереть от смеха. Чего уставился своими льдинами? Ну да, не получилось меня сегодня оприходовать, какая досада. Хочешь, позовем Дэза? Серафим умеет налаживать телесные контакты получше тебя.       Створки лифта бесшумно отворились. Оттуда вышел мрачный командир «диких кошек», бережно вынося на руках оборотня с растрепанными золотистыми волосами. Тот хихикал и громко шептал что-то вроде: «А может, в этот кабинет? Смотри, там никого нет… Эй, поосторожнее с гитарой, ты же не хочешь засунуть её в меня. Лучше засунь что-нибудь другое… А запрёмся как? Ключ есть? Что, ВСЕ ключи есть?! Юс, ну круче тебя только уборщица…»

* * *

      Клайд стоит на автобусной остановке недолго, минут семь-восемь, курит и озирается. И замечает Ла Нуи в толпе идущих по улице людей, высокого и стройного, с копной развевающихся светлых волос. Тщетно давит волнение, руки нервно мнут пачку и не успокаиваются от затяжки к затяжке. Он привык ничего не бояться, но до сегодняшнего дня опасности исходили извне. А теперь он не знает, чего ждать от самого себя. Ла приучил его к странным вещам. Давно уже… к своим прикосновениям, к непрошеным объятьям. К отсутствию дружеской дистанции, что никогда не казалось опасным. Никогда. Потому что он обожает Ла, за своеобразный способ дарить свет и прогонять скуку. И сейчас это обожание становится с ног на голову. Толкает его на какие-то неправильные мысли и действия.       Клайд вздохнул, соглашаясь с внутренним возмущением. От Ла невозможно оторвать глаз, отрицать поздно и бесполезно. Он то похож, то не похож на девчонку, с каждым его шагом лицо все различимее, оно почему-то очень довольное. И да, застрелите его, очень красивое. Это тоже невозможно отрицать. Наконец, он дошел, и Клайд понимает, что стоит с разинутым ртом, что Ла подходит чересчур близко, что…       Долгий и сладкий поцелуй. Затыкает рот и все голоса в его голове. Тело немеет, сдавая от одного неожиданного удара ниже пояса… Удар электрошоком и то был бы менее страшен. Клайд стоит убитым изваянием и слушает. Шепот прямо в губы, серьезный и тихий, похожий на вздох.       — Ты всегда был рядом. Как сейчас, достаточно близко. Но недостаточно, раз я не прозрел раньше. Я устал, день выдался слишком насыщенным. Я позвал тебя, потому что соскучился. Я полон страхов и беспокойства, и ты заберешь их у меня, как забирал раньше. Я хочу этого. Я хочу тебя. Пойдем.       Он оживает. Смотрит, ошеломленный, в блестящие бесстыжие глаза Ла Нуи, и смысл сказанного поневоле доходит. Как загипнотизированный он идет за ним по городу. И понимает почти всё. Что был воспитан в его тени. Что давно впитал в себя скрытые желания Ла, его тоску, неосознанно утаенную. Что от рук и ног тянутся ниточки, он сам их привязал. Что не сможет теперь ни в чем отказать, не порезавшись сам и не поранив Ла Нуи. Но только как… почему это произошло, почему именно с ним? Можно ли сказать, что ему повезло? На Ла заглядываются случайные прохожие, у него легкая, пружинистая походка и такие длинные ноги… все сигналы верны, но это сигналы опасности.       Клайд ощутил головокружение и выдавил свой единственный вопрос:       — Почему?       — Я не знаю. Но я знаю, что ты тоже меня захочешь. Когда увидишь голым.       К головокружению добавился отчаянный румянец. Он так надеялся по телефону, что его друг шутит, бесспорно, дурными шуточками, но это было бы лучше, чем заглянуть в его зеленые глаза и увидеть прямое приглашение в постель.