Exciter

      Ла Нуи догнал Клайда на остановке, спрятался за спины пассажиров, не желая начинать спор здесь и сейчас, и сел вместе с ним в автобус. Просто плюхнулся на свободное место рядом, скрестил руки и опустил глаза.       — Ла?! Что ты творишь! У тебя завтра первый день учебы! А ты…       — Съезжу с тобой домой, заберу кое-какие вещи.       — И?       — Подождет моя учеба.       — И?!       — Давай доедем сначала, не торопись так.       Всю дорогу они просидели молча. Ла Нуи — смотрел в окно с каменным лицом, скрывавшим его стоявшие на ушах нервы, а Клайд — с простодушной тревогой смотрел на него. Время от времени порывался взять за руку, и его ладонь даже доползла до ладони друга, застыв в каком-то миллиметре. Но он так и не решился нарушить приличия в общественном транспорте.       Добравшись до Ареццо, Ла Нуи резко свернул в сторону, противоположную дому, и пошел очень быстрым шагом.       — Черт, ты обманул меня! — Клайд бежал рядом трусцой, не поспевая за ним. — Ты же сказал…       — Дом — потом, — сухо отрезал Ла Нуи и указал на огромное здание впереди.       Полчаса спустя они были там, за чертой города, в заброшенной гидроэлектростанции. Ручей, который питал ее, пересох лет двадцать назад, у муниципалитета просто не было денег снести ангар таких размеров или реконструировать в шоппинг-молл. Рабочее оборудование вывезли впопыхах и не в полном объеме, остатки былой роскоши и технического прогресса обветшали и пришли в негодность, немногочисленные окна разбили или заколотили гнилыми досками. Вся прилежащая территория превратилась в пустырь, поросший по периметру сорной травой, хотя кое-где сохранилось проволочное ограждение. Электростанция стала излюбленным местом сбора неформалов, наркоманов и прочих отбросов общества. Вроде Клайда. Он даже выделил себе собственный машинный зал, поставил туда железную дверь, выровняв петли, и повесил хороший амбарный замок. Ключей было два, свой он носил далеко не всегда. И сегодня тоже оставил дома. Зато второй экземпляр принадлежал Ла Нуи. И Ла снял его с цепочки на шее, победоносно глядя на Клайда.       — Вижу, ты подготовился. Что ты задумал?       Ла отмахнулся. Прошел внутрь, осмотрелся в поисках подходящего места и нашел его. Смахнул слой грязи валявшейся неподалеку старой тряпкой и лег на широкую металлическую пластину, на манер крышки накрывавшей электрогенератор. Крышка держалась ненадежно и треснула в нескольких местах, но ему, похоже, было откровенно плевать. Он жестом попросил Клайда лечь на себя сверху.       — Ла, ты хочешь попробовать снова… здесь?       — Заткнись. Не имеет значения ни место, ни время. Давай просто насладимся тем, что мы друг у друга есть. И мы одни. И нам никто не мешает.       — Ла… — и заткнулся-таки, поняв, что друг не шутит. Лег и обнял его, тонкого и хрупкого, за талию, сполна почувствовав себя большим неуклюжим животным. А потом все равно не выдержал и заговорил: — Там болит?       — Нет. Я не картонный, не порвусь от одного резкого движения. И перестань думать обо мне как о сеньоре. Не надо с меня пылинки сдувать.       — Я все равно теряюсь, не зная, как себя теперь вести. Ты… очень притягиваешь меня. Не могу не думать о твоем теле. Оно слишком вкусное, — Клайд испуганно перешел на шепот. — Ну… красивое. Но не только. Не просто чтоб глазеть. Тебя хочется съесть…       — Приятно слышать, — Ла Нуи хихикнул, чмокнул его в переносицу, где торчала очередная штанга, и снова притих. В молчании они пролежали минут двадцать. И Клайд опять не выдержал.       — Я выну железки из члена, Ла. Потом, когда я научусь тебя трахать идеально без них, можешь продеть их обратно, но сейчас…       — Ты же клялся, что без них — никуда, и ты обязательно найдешь себе девушку, которой они понравятся так же, как и тебе!       — Не говорил я такого! Никому! Но… откуда-то ты знаешь даже это! Ты что, мои мысли читаешь?       Ла Нуи потерялся. Уже второй раз он говорит вещи, ставящие Клайда в тупик. Это часть его смутных воспоминаний о непрожитом? Довольно странные факты он, конечно, запомнил.       — Я… не знаю. Но если это правда, то объясни.       — Да дураком я был, Ла! И псевдокрутая блажь со штангами в пенисе — просто бред! Себя я могу сколько угодно уродовать, но тебя — никогда. А мой член… он ведь теперь твой. И я не могу, просто не имею права не считаться с твоим сумасшедше красивым телом, даже если ты не желаешь признавать его потребности. Теперь я это понимаю. Я выну железки прямо сейчас.       — Можно выну я?       — Конечно… — Клайд затаил дыхание, глядя на тонкие пальцы Ла, проворно высвободившие член из плена одежды и открутившие все шарики за считанные секунды. Они порхали над его крайней плотью… и, выдернув штанги, с любопытством залезли в оставшиеся после пирсинга дырочки, заползли в уретру, измазались в клейкой жидкости, выделившейся оттуда, радостные такие. И развратные. — Ла?       Ла Нуи не хотел отвечать. Его поглотила эта игра, его собственный член возбужденно рвался из штанов, а задница томительно сжималась, желая нового, более яростного и опасного проникновения. И он был согласен на боль, лишь бы получить настоящий оргазм, он хотел…       — Клайд, я хочу, чтоб ты в меня кончил.       — Здесь? Прости, но, может быть, в первый раз мне показалось? Ты хочешь заняться сексом на электростанции?!       — Да. На этом прелестном генераторе.       — Тебе будет неудобно. Жестко.       — Постель в общаге была мягкая, а вот секс вышел не очень. Может, сделаем теперь наоборот?       Клайд тяжело вздохнул и преподнес ему сюрприз: поднялся и сел ровненько, а Ла посадил себе на колени. Они по очереди сняли друг с друга одежду, Ла аккуратно её сложил: свою строгую серую рубашку и его проклепанную черную майку с рваными рукавами и брутальными надписями, нанесенными то ли краской, то ли кровью.       — Ты такой… фрик, — шептал Ла Нуи, прекрасный, полуобнаженный, похожий на херувима, упавшего в чистом поле и нечаянно заблудившегося с панками на свалке. Молочно-белая кожа и маленькие, едва заметные соски, Клайд накрывал их большими ладонями, пытался не трогать слишком грубо, тер, с восторгом ощущал, как они торчат, а Ла опускал голову, будто проверяя… что же он делает. — Они тебе нравятся?       — Мне всё в тебе нравится. Ты… шикарный, волшебный, сексуальный до мозга костей, до всех мелочей, даже уши у тебя сексуальны, хотя что может быть сексуального в ушах?       — Ну… их можно проколоть. И прокусить, — Ла Нуи следил за тем, как рука Клайда сползала на его живот, гладила его в самом низу, почти на границе с промежностью, задевала растущие там светлые волоски, а потом расстегивала пуговицы на его брюках — скромно, но уже хотя бы не стыдливо, без лишней неловкости.       — Ненавижу форменную одежду. Эти штаны сшиты для придурков. И полностью скрывают очертания твоих ног, а они же — самое вкусное.       — «Вкусное»? Да ты и впрямь собрался мной пообедать. А пока не съешь — хочешь, чтоб я носил в университет узкие джинсы?       — И чтоб тебя там клеили различные психопаты и озабоченные? Нет, спасибо. Но когда мы будем выбираться с тобой по вечерам в бары и другие интересные места — носи? Лапать тебя мне будет запрещено ввиду соблюдения гадских приличий, но я хоть полюбуюсь на сокровище, которым владею.       — Ещё не владеешь, — как бы невзначай напомнил Ла.       — Но уже почти, — Клайд полностью обнажил его ноги, и они уверенно обвились вокруг его талии. Ла голый, сидел на нем сверху, и между широко разведенных бедер он ещё влажный, а если осмелиться тронуть дальше — и чуть-чуть приоткрытый. Боже… Клайд встряхнул головой, едва совладав с собой. — Я верну должок, можно?       — Какой должок?       — И кто из нас дурачок? Мне правда озвучить? Пососу твой член.       Ла привстал, пунцовый от смущения — он и не подозревал, что непристойность мысленная и непристойность озвученная имеют совершенно разный эффект — пробормотал неубедительный протест, был убедительно проигнорирован и сдался. Привстал еще, выгибаясь вперед и вверх, чтоб Клайд дотянулся, удерживая его на своих коленях, и Клайд наконец-то ощутил этот вкус. Туго натянутая плоть его любимого херувима-потеряшки погрузилась в рот, последний запрет снят, замок сорван, крыша поехала… Но Клайд больше не думал об этом. Он ненормален, пора смириться и просто наслаждаться наготой и раскованностью Ла. В длинном пенисе уже вовсю бушевала кровь, заполняя и переполняя, он восхитительной формы, похож на живую мраморную скульптуру с розовыми прожилками рельефно змеившихся вен, горячий, мгновенно твердеющий под его языком до каменного… Ла возбуждающе громко дышал, вцепившись немеющими пальцами в спину Клайда, двигал бедрами, толкая член ему то поглубже в горло, то в зубы с риском поцарапаться, истекал смазкой, порывисто дергался и даже почти рычал, не пугая, но удивляя агрессией, заставляя сосать интенсивнее, работать языком, работать… ощущая себя черт знает кем — но ощущая с извращенным удовольствием. У Клайда начинало сводить скулы, Ла просто трахал его в рот, в глотку, откровенно, самозабвенно — и неожиданно кончил. Но так ли неожиданно? Клайд поражен какую-то долю секунды: у них что-то получилось, нет времени радоваться или задаваться неудобными вопросами, он глотнул немного спермы, стараясь не подавиться, подставил под короткую белую струю лицо и насладился — липкими, знакомо пахнущими потеками, солёно-горьковатым вкусом, застрявшим в глотке, и финальным вскриком Ла, застрявшим в памяти. Ему все-таки хотелось кашлять, но он снова взял Ла в рот, высосал из него остатки спермы, проглотил. Вкус — непередаваемо странный, на грани, но притягательный. Он точно привыкнет и захочет еще. Тщательно вылизал весь неопадающий член и отпустил. Он счастлив. Слушал, как у Ла Нуи выравнивается дыхание, уже не такое страстное, но всё еще шумное, и осмелился на новую вольность, потерзать его нежные соски, целовал их и посасывал в запале, твердые-твердые, их хотелось на самом деле больно кусать, и ещё много чего хотелось…       — Зачем ты?.. Я кончил тебе на лицо, — в голосе Ла вина и укор, он не понимал. — И не только на лицо.       — Мне было нужно это. Я не знаю, как тебе объяснить. Внезапный порыв, это было здорово и сумасшедше, очень интимно, ты разбрызгал свою сперму, я хочу, чтоб ты всегда так делал, это… это и есть кайф, — он знал, что говорит коряво и неубедительно, и снова жалел, что прогуливал уроки словесности. — Послушай, Ла. Ты доминируешь. Это выражение твоей власти. Как некое, совсем легкое проявление садизма, ну ты понимаешь? Я большой и неотесанный мужлан, но ты можешь меня связать, делать со мной что угодно, это делаешь ты, именно ты, и меня все это возбуждает, будоражит, внутри всё перетряхивает, ставя с ног на голову, это как… Короче, так можешь лишь ты. Ты ещё не мой, но я — твой. Я слежу как ненормальный за тем, как двигаются твои губы, ловлю каждое слово, каждый вздох, каждый жест, я сегодня начал, после того как ты заявил, что хочешь меня, ты… ты доверил мне себя. Ты не подозреваешь, что это честь. Твое наслаждение, оно чистое и концентрированное, ты кончаешь, и ты похож на полубога. А эти высыхающие струйки — твое благословение.       — Я хотел, чтоб доминировал ты, — выдал Ла Нуи после продолжительной паузы. — Чтобы ты совал мне в рот член и совершал какие-то грубости, чтобы со мной не считался, трахал и все. Чёрт. Не слушай. Наверное, у меня травма детства, а проще говоря — дырка в башке.       — Тебя маленького… бил отец?       — У меня его и не было. Отчим только, очень недолго, поднял на Соланж руку всего раз и сразу вылетел за дверь вместе с бумажкой о разводе. Мама… любит меня очень. Так что я не знаю, — но Ла знал. Это все воспоминания, о варваре, который имел с ним секс где попало, часто стоя, очень жестко, с кровью, с остервенением, насиловал так страшно, что волосы дыбом. Но ему безумно нравилось, он хотел ещё такого скотского обращения! Может, это просто его фантазии? Глупые. Больные. Он воображает, что это классно, а на самом деле это ни хрена не классно, только больно и унизительно, и человек его ни во что не ставит, трахает как куклу, это не может нравиться и не может приносить удовольствие. Нужно об этом просто забыть. Клайд сделал ему сейчас хорошо, подарил по-настоящему сладостный, взрослый и потный кайф, и он попросил бы ещё раз отсосать, он правда не против повторить. Но хотелось попробовать все-таки настоящий секс, узнать, возможно ли полное единение. Совокупление. — Я все ещё растянут, Клайд. И возбужден. И хочу тебя принять, — он гибко изогнулся, потянувшись к заднице, раздвинул себе ягодицы и был остановлен взглядом из-под нахмуренных бровей.       — Мы не слишком торопимся? Можем оставить первый нормальный секс до выходных.       — Клайд, я возбужден, — повторил Ла спокойно. — Внутри все просится, чтоб ты протиснулся в меня опять, я готов, я хочу обхватить твой член со всех сторон собой. И поглубже. Ясно?       Он передумал спорить со своим горящим возлюбленным. Согласился побыть плохим крутым парнем и просто утолить его неуемную жажду, облизать его пальцы и засунуть куда просят, вздрагивая и поневоле представляя, как именно они проникли, ощущая их своими, как они размяли узкий вход, расширили его ещё немного. Но Ла его шокировал и пришиб, засунув сразу три пальца, стонал и трахал себя ими, его идеально ровный член опять возбужденно торчал, из уретры соблазнительно вытекала смазка. И Клайд капитулировал, распаленный этим зрелищем до предела, сам был готов сорваться, немедленно протолкнуть в Ла что-то поосновательнее тонких пальцев и как следует насытить трахом. Расстегивал ширинку, в который раз за сегодня, и Ла, еле дождавшись, резко садился на его член, выгибаясь невероятно сладко, откидывался назад, прижимаясь и выбирая удобный наклон внутри для наибольшего проникновения. Весь трепетал, взмокший, как после душа, и млел, когда Клайд с нажимом укладывал руки на его талию и тянул вниз… насаживал на себя хорошо и глубоко, до яичек. Ощущение тесноты их тел как никогда поджигало, пачкало и возбуждало, Ла стонал на грани слышимости, довольный проявленной грубостью и насилием, ему почти не было больно, слегка саднило внутри, ровно так, чтоб ему нравилось и хотелось еще. Он двигался, поднимаясь и опускаясь, тяжелые руки любовника, сползшие с талии на бедра, ему помогали, он задал ритм, и теперь член внутри делал всё сам, прорезая и прожигая его, все быстрее и быстрее. А зубы любовника кусали его соски, кусали не до крика, но больно сосали плотно сомкнутыми губами, Клайд мял его нежное тело, сжимал, блуждая по ногам от коленей до ягодиц, сжимал жадно, входя во вкус, вонзаясь глубже и глубже, хотя глубже было некуда, и целовал, тут и там, целовал везде, целовал без остановки… Его грубоватые толчки очень скоро стали практически такими же жесткими и быстрыми, как у монстра из его эротических снов, разрывающими тело напополам, Ла кричал, уже не понимая, нравятся ему эти сумасшедшие ощущения или от них хотелось просто побыстрее сдохнуть…       Когда Клайд замер, Ла Нуи вскрикнул еще раз по инерции и вспомнил, что во сне тоже постоянно запаздывал, не понимая, что всё закончилось. Хотел как следует прочувствовать, как в него, горящего и изнуренного, выплеснулась сперма, но он был на порядок горячее, и внутри словно разлилась прохлада. На глазах выступили слезы, всего две слезинки, быстро скатились по вискам, а не по щекам, потому что он, измученный, запрокинул голову. Клайд не должен был видеть, что он плачет — от сильного, ноющего, болезненного, крайне осязаемого… облегчения. От изощренного довольства собой. Они сделали это. И он потерял невинность.       — Не выходи из меня, давай полежим, — сперма неприятно обжигала, растекаясь, он немного поморщился, когда Клайд повалился назад, на генератор, и увлек его за собой. На теле Клайда уютно, несмотря на то, что внутри сейчас была, мягко говоря, рана, ощутимое жжение… однако он не жалел. Все прошло почти идеально. Ла закрыл глаза, прокручивая заново самые последние ощущения, последние движения, финальный спазм — от вливания чужого оргазма. Ну, не совсем и чужого… просто не разделенного в полной мере. Его взяли, как шлюху? Нетерпеливо и непристойно стонущего. Он сам насадился на член, он… да ему плевать, он больше не краснел, он находил это бесстыдным, прекрасным и правильным. Клайд любил его, это было так нормально, а все, чем они занимались и ещё займутся, никого не касалось. — Будешь второй раз пробивать сталью мой орган, который твой?       — Да. Потому что по глазам вижу — ты хочешь, — Клайд осторожно вытащил член из него и перевернулся. — Разреши мне… во время секса ты не кончил.       — Не разрешаю, — Ла улыбался и плотнее сжимал закрытые веки. В нижней губе Клайда два пирсинга и в подбородке ещё один, они приятно покалывали нежную кожицу на его головке, а о штанге в его языке он не думал, не успевал, потому что уже чувствовал. Она задевала его уретру, проникала в неё неглубоко, Клайд слизал из члена всю смазку, опять он сухой и обжигающий, Клайд сосал его, обильно смачивая, отпускал, лизал твердо выступающие вены, скользя все ниже, лизал яички… Они оба словно одержимы, получится ли остановиться? Ла затолкал весь член ему в рот и машинально вытер ладонью небольшие белые потеки на внутренней стороне бедра. Прошла всего минута, и он в третий раз взвинчен, предельно натянут, сладко и приятно задыхался сквозь стиснутые зубы, но хоть не рычал, когда напряжение достигло пика. Его невозможно было терпеть ни секунды, оно скачком спадало само, уходило из него. И ему на этот раз даже больно было кончать после всех неистовых ласк, больно, но в кайф, он все равно не смог остановиться. Клайд экзальтированно водил его членом по своему лицу, размазывая сперму, несколько капель пролил в рот и довольно облизал губы. Он тоже улыбался. Они с ума сошли и подходят друг другу, определенно. — Я бы сейчас чего-нибудь поел.       — А я уже тобой наелся, — Клайд притянул его к себе, не давая лечь на генератор, обнимал и целовал — в мягкие истерзанные губы, целовал нежно и без нажима, и это, наверное, была самая большая и драгоценная ласка за вечер. — Соланж пекла пирог, когда я выезжал, и есть твоя любимая жареная картошечка с рыбкой.       — М-м…       — Но надо привести себя в божеский вид.       — М-м. Хорошо.       — Ла, а ты уже мой? — в серых глазах Клайда светилась надежда, почти мольба.       — Если бы я знал, что это так принципиально для тебя, то не мучил бы и сказал ещё до секса — да, твой. Ну, а чей же?       Клайд неопределенно качнул головой и поцеловал его взасос, не жадно, очень осторожно: губы Ла, ярко покрасневшие, распухли от долгих ласк.       — Мы спалимся, точно спалимся, если зайдем сейчас домой вдвоем. Она все поймет. Давай сначала я вернусь, а ты как будто ко мне в гости. Я оставлю тебя на ночь.       — Ла, это очень опасно.       — Соланж спит на втором этаже, а я — на первом. Моя кровать не скрипит. Да и потом… мне кажется, на сегодня хватит. Просто поспи со мной, подержи меня в своих руках. Погладь меня. Я так люблю, когда ты меня гладишь, особенно спину… Клайд удержал всхлип. Его мальчику нравились грубость и насилие, но все же он при этом оставался бессовестно нежным и податливым. И следующие слова просто рвались из груди:       — Я обожаю твое имя. Ла. La Nuit… «ночь» моя, — Клайд уткнулся в его волосы, категорично возражавшие против «ночи» своим цветом, и дышал, дышал, не мог надышаться, судорожно обнимал тонкое обессилевшее тело, не давая ему тоже подышать.       Ла смеялся про себя, ему так хорошо стало на душе. Начавшись сексом, все могло им и кончиться, они разругались бы и разошлись. Но…       — Эй… Клайд. Твое имя тоже ничего. Отпусти, давай одеваться, — Ла лукаво подмигнул, не переставая улыбаться. Понимал, как же ему неохота разжимать тесные объятья. — Всю ночь оставляю на тисканье, и сам тебя потискаю. Я обещаю. Я очень голоден, правда. Секс оказался довольно изнурительным занятием для меня.       — Нет, это просто я баран, — Клайд помог ему попасть в рукава рубашки, нашел трусы, скомкал и спрятал в карман. — Твои тоже грязные, пойдем без них.       — Ну тебе-то удобно, у тебя плотные джинсы, а я?       — До дома недалеко, а в темноте не видно, сразу юркнешь под душ, смоешь с себя мои следы и переоденешься. Попа болит?       — Немного. Но идти почти не больно.       — Ла…       — Все нормально! Это расплата за удовольствие, куда ж без нее.       — Я люблю тебя. И не хочу этих вещей.       — Но травмы будут, это неизбежно.       — Нет, я не допущу больше.       — Клайд, я привыкну. Все ведь привыкают.       — Ла!       — Зачем ссориться по дебильному поводу после классного секса?! Если ты меня любишь.       — Прости, ты прав, — он уселся завязать шнурки на своих огромных ботинках, чтобы скрыть досаду и злой румянец. Конечно Ла прав. Но он так этого не оставит. Его мальчику нужна долгая подготовка, и он не хочет, если честно… превращать его прелести в проходной двор. Его надо беречь, не давать увлекаться частым и интенсивным сексом. Он обязательно позаботится об этом, но уже завтра. Сегодня — есть и спать. И гладить, гладить любимого херувима по томительно выгнутой спине. — Иди, Ла Нуи. Я приду к тебе через час.       — Ты не обиделся?       — Нет.       — Точно не обиделся?       — Ла, я приду, и если ты вдруг не откроешь окно, я влезу в другое. Найду тебя и запрусь с тобой в подвале.       — А что там?       — Узнаешь, если не откроешь.       — Хорошо, — Ла коротко прижался к его грязной щеке в поцелуе и убежал. А Клайд обессиленно улегся на все тот же генератор, немой соучастник их оргии, чтобы немного отдохнуть.

* * *

      Ла торопливо покинул электростанцию, не заметив, как влез локтем в густую черную тень. Часть её пачкала воздух, ещё часть была пятном, въевшимся в облупившуюся стену. Мрак шевельнулся от легкого прикосновения, собираясь в однородную массу и уплотняясь… пока не вытянулся и выровнялся в высокую человеческую фигуру. Она сверкнула раз, второй, третий и расслоилась, отделяя лакированную одежду от гладкой синеватой кожи. Чернильного сгустка тьмы больше не было. Был молодой человек с ледяным лицом и пронзительным взглядом. Он постоял немного в углу машинного зала, прислушиваясь к удаляющимся шагам. И Клайд позвал его, шепотом, лениво, не открывая глаз.       — Мы сто процентов одни, он не вернется и не застукает. Поди сюда, дьявол. Что скажешь хорошего? Или ничего хорошего?       — Я наблюдал за вами обоими весь день. И особенно внимательно — во время секса.       — Что он чувствовал? Он огорошил меня своими признаниями… Ты насмешливо обещал мне этот секс, его любовь и его тело, но я не поверил. И теперь я боюсь. Я достаточно естественно себя вёл? Ты основательно потер мне память. И, наверное, заасфальтируешь еще. Ну? Не молчи… В твоём молчании большая издёвка, нежели во всех словах, даже самых высокомерных, — Клайд повертел головой, приоткрывая глаза, но рядом никого не оказалось. Киллер уже пролетел сквозь него, прошил тонко, как игла, оставив в месте соприкосновения кусочек своей тёмной ауры, отпечаток черного на черном. Материализовался и провел ледяными пальцами по его губам.       — Нет формулы счастья. Нет единого рецепта, нет правила и нет гарантии. Пробуй, ошибайся и страдай. Я не помощник тебе. Я лишь вернул товар в магазин, не нарушив целостность упаковки.       — Но хоть что-то? Инкуб! Продавец! Одно слово!       — Не будь слабаком, — произнес бессмертный презрительно, едва слышным голосом. — Додашь ему немного моей разрушительной любви и ласки. Ла Нуи нуждается в ней. Мы квиты. Прощай, светлейший.       Демон уходит, его бесследно поглощает стена, никаких черных пятен не остается. И вроде бы ничего не произошло, Клайд продолжает лежать на генераторе, сонно и мечтательно глядя в потолок электростанции. Он никогда не разболтает этот секрет. Он не сможет. Ничего уже не помнит… никого не слышал и не видел. А если Ла что-то заметит и спросит, то зарождающийся холодок внутри Клайд спишет на свое выжатое состояние.       Перемена с виду незначительна. И даже обворожительна. В его слипающихся глазах к серой радужке стремительно начинает примешиваться другой цвет. В лабораторной классификации спектра он закодирован Солнечным мальчиком как DKBC0 (dark-blue cryogenic zero), а назван «ледяная корка». От температуры абсолютного нуля он выглядит не синим, а фиолетовым.       — Это не слишком опасно, Ди? — вопрошает Хэлл, наблюдая за процессом конъюгации на своем пятиметровом мониторе. — Твои хромосомы очень агрессивны. Как испанские конкистадоры. Экспансия холода может закончиться смертью…       — Он ангел с ирокезом, его божественность в отпуске. Он справится со мной.

~~~ End ~~~