И даже лимб не является краем

      На улице было темно, солнце зашло больше часа назад. Юньмэн был оживлённым местом, на улицах горели яркие огни, а люди громко переговаривались, кто торговался, кто смеялся, а кто просто спорил. Запах стоял смешанный, то жаренное мясо с пряными специями могло ударить в нос, а если пройти пару шагов вперёд, то можно уловить сладкий жжённый сахар.       Цзян Чэн выбрался из резиденции. Что-то в этом дне вымыло наружу тоску по прошлому, внутренний голос вынудил выйти его и прогуляться. Он шёл по громкой и светлой улице. Что-то красное с боку заставило его повернуть голову, он сделал это по давно забытой привычке. Этим красным должна была быть длинная лента, но это был лишь неширокий отрез ткани, что вывесили в лавке на обозрение. Цзян Чэн хотел пойти дальше, но взгляд упал на соседнюю лавку с нехитрыми грубо сделанными музыкальными инструментами, по больше части это были духовые.       — День всё гаже и гаже. — буркнул он и пошёл дальше.       Цзян Чэн помнил, как Вэй Усянь купил в похожем месте свою первую флейту. Вэй Усянь был чрезмерно талантлив, он красиво пел и на слух подбирал аккорды. А на флейте он начал играть, только потому что захотел самолично исполнить неприличный юньмэнский мотивчик.       — Саньду Шэньшоу, — кто-то смелый окликнул Цзян Чэна.       Цзян Чэн посмотрел в сторону смельчака. Это был торгаш в годах с тележкой.       — Не хотите отведать свежих жоуцзямо? — спросил лавочник, указывая на лепёшки с мясом.       Цзян Чэн хотел отказаться, но нос уловил запах пряного тушёного мяса. Он поджал губы и обменял монеты на лепёшку. Не слушая чужие благодарности, он быстро ушёл с главной улицы. Этот лавочник казался знакомым. Могло ли оказаться, что он торговал ещё, когда Цзян Чэн был юношей? Цзян Чэн скривился, он не хотел думать об этом. Он попетлял по тёмным улочкам и вышел к реке. Кожу тут же одул лёгкий ветер, он закрыл глаза и вдохнул ночную свежесть, куда-то на кончик языка осел далёкий иловый запах.       Цзян Чэн сделал ещё шаг вперёд, почти не осознавая этого, и остановился, он возвёл глаза к небу, устало потирая лицо ладонью. Он поднял вторую руку, держащую лепёшку, про которую совсем забыл, и посмотрел на неё. Она грела ладонь и всё так же вкусно пахла. Цзян Чэн некоторое время не сводил с неё глаз и, вздохнув, укусил. Конечно, она была вкусной, он помнил этот вкус ещё с юношества, видимо, и рецепт, и повар не менялся.       Цзян Чэн редко покупал что-то у торговцев, это всегда делал Вэй Усянь, он выпрашивал еду или торговался, он знал каждого лавочника в Юньмэне, знал, где самые вкусные баоцзы и танхулу. Вэй Усянь в хорошем настроении мог есть немерено, а хорошее оно у него было часто, в него влезало два кальмара, обжаренных на гриле, шашлычки, лунное пирожное и даже несколько жоуцзямо.       Внезапно Цзян Чэна взяла такая злость, он с ненавистью уставился на эту лепёшку, ему захотелось швырнуть её на землю, размазать и уничтожить. Он сжал свободную руку в кулак так, что хрустнули костяшки, и выдохнул. Он несдержанно и быстро прошёлся из стороны в сторону и снова провёл рукой по лицу, ругнулся и опустился на землю, садясь рядом с берегом. Цзян Чэн страдальчески посмотрел на лепёшку.       — Как же я тебя ненавижу. — тихо с чувством произнёс он и укусил её.       Почему-то всё это стоически ассоциировалось с Вэй Усянем, весь Юньмэн и каждая его пылинка. Вэй Усянь уже давно не жил здесь, не участвовал в жизни ордена Цзян и его земель, но дух его словно остался здесь и жил вместо хозяина. Эти мысли угнетали и давили на Цзян Чэна. Когда Вэй Усянь был далеко и был жив, было не так мучительно, ведь пока они оба живы, был шанс встретиться и вернуть то, что ушло. Но что можно было вернуть сейчас?       Цзян Чэн заскрежетал зубами, усиленно жуя. Его мысли были мрачными, но вкус никуда не исчезал, всё оставаясь таким же ярким и пряным. Это противоречие путало его, словно над ним кто-то насмехался и говорил, что всё хорошо в скверное время. Он доел жоуцзямо. Вэй Усянь был мёртв, а Цзян Чэн не мог перестать думать о том, что было. Не мог перестать вспоминать, как Вэй Усянь хотел рассмешить его шуткой, подслушанной у матёрых пьяниц, а в итоге сам начинал смеяться до слёз; как Вэй Усянь обвинял и ругался с хозяином лотосового озера, у которого сам же стащил охапку отцветших лотосов; как они могли сбежать из резиденции и провести ночь непонятно где, таскаясь по местам, которые уже изучили вдоль и поперёк. Вэй Усянь был смышлёным, даже умным, его многое интересовало и во многом он разбирался, с ним было интересно разговаривать, наверное, поэтому они могли проболтать до утра, и понять это только к восходу солнца.       Но всё закончилось. Когда Цзян Чэн узнал, что Вэй Усянь был обманут и выдан замуж совершенно не за Лань Ванцзи, он был в ярости, и он знал, что руку приложила к этому его мать. Когда Цзян Чэн после нескольких недель молчания брата получил письмо, то устроил скандал, он выговорил Юй Цзыюань всё и даже больше. Ни его характер, ни характер матери не были мягкими, они настолько рассорились, что Цзян Чэн отказывался говорить с ней на протяжении многих лет. Не мог смягчить их и Цзян Фэнмянь, который тоже был огорчён поступком супруги, но пытался поддерживать мир в семье насколько это было возможно. Нападение на Пристань Лотоса помогло Цзян Чэну, если не простить мать, то хотя бы начать разговаривать с ней. Юй Цзыюань тогда яростно дралась и защищала место, ставшее ей домом, она спасла многих адептов от смерти и была ранена, это не умоляло её обмана, но Цзян Чэн решил дать ей ещё один шанс. У него было не так много близких людей, а после битвы их стало меньше на одного. Одного самого близкого.       Хоть события и перешли границу возврата, Цзян Чэн почему-то ещё ждал возвращения своего брата. Это невозможно, нужно было возвращать его, когда был шанс, но ему так хотелось верить, что Вэй Усянь просто отбежал за чем-то в свои комнаты, и его с лёгкостью можно дождаться на тренировочной площадке.       Мысли Цзян Чэна крутились по больному кругу, зря он всё же вышел из резиденции. Он дёрнулся, как от удара, и схватился за плечо. Промасленная бумага выпала из руки, и её подхватил ветер. Его плечо пронзила такая боль словно ему поставили клеймо раскалённым тавро. Он тут же принялся развязывать ханьфу, добираясь до голой кожи. На его плече и вправду появилась метка, кожа совсем не опухла и не покраснела, словно рисунок появился на коже давно. Метка чем-то напоминала выведенный в несколько движений киноварью лотос.

_____

      Цзян Чэн стоял на улице, у него в руках был свиток, он хмуро смотрел в него и что-то коротко бросал рядом стоящему адепту. Видимо, это касалось ремонта самого пострадавшего крыла Пристани Лотоса.       — Шишу! — громко позвали его.       Цзян Чэн тут же отвлёкся и повернулся. К нему быстро шли его племянники, выглядели они более оживлёнными чем, когда покидали Юньмэн несколько недель назад. Лань Вэймин улыбался, после всего случившегося создавалось впечатление, что он стал старше на несколько лет. Лань Сычжуй был более сдержанней, но всё равно был рад видеть шишу. За ними медленно шёл Ханьгуан-цзюнь с чёрной выделяющейся на белых одеяниях нефритовой подвеской на поясе, увидев его, Цзян Чэн скривил губы.       — Чего расшумелся? — деланно недовольно спросил он у Лань Вэймина.       Тот остановился, как будто его оскорбили эти слова, и нахмурился. Выглядел он взрослее, но вёл себя всё равно иногда как ребëнок.       — Шишу, с тобой уже пошуметь нельзя?       — Можно. — мягче ответил Цзян Чэн и снова посуровел. — Этот тут зачем? — кивнул он на Лань Ванцзи.       — Шишу, — подошёл Лань Сычжуй и приветственно кивнул. — Ханьгуан-цзюнь, как и мы, пришёл по делу.       — Какое у Ханьгуан-цзюня может быть ко мне дело? — Цзян Чэн саркастично выделил титул, сложив руки на груди, он мотнул головой адепту, чтобы тот их оставил.       — Вообще-то у всех нас к тебе дело. — отзеркалил Лань Вэймин позу дяди.       — Важные какие... — пробурчал Цзян Чэн, не будь здесь племянников, он бы разговаривал надлежаще главе ордену. Хотя без племянников здесь был бы только Лань Ванцзи, а с ним он совсем не стал бы разговаривать. Вряд ли Ханьгуан-цзюнь был виновен в обмане Вэй Усяня, но не зря же тот подумал, что его мужем станет Второй Нефрит. — Пойдёмте. — Цзян Чэн шагнул в сторону, зная, что за ним последуют.       Он отвёл их в беседку, которую часто занимал с гостями в тёплые и жаркие дни, поудобней сел и закинул руку на спинку, показывая Лань Ванцзи своё пренебрежение. Ему было совершенно всё равно, что подумает о нём этот достопочтенный и благонравный заклинатель. Произошедшие убило в нём всякое уважение к Двум Нефритам.       Ханьгуан-цзюнь и дети же сели подобающе.       — Ордену Лань нужна помощь? — с иронией спросил Цзян Чэн.       — Шишу, не задирайся. — тихо, но настойчиво, попросил Лань Сычжуй.       Цзян Чэн подозвал слугу и отослал за чаем.       — Что тогда вам нужно, если не помощь? — спросил он, переводя взгляд на племянников.       — Возможно, это и в самом деле помощь. — взял на себя труд объясниться за всех Лань Сычжуй. — Мы подозреваем, что заимели дело с проклятьем, которое берёт свои корни в Юньмэне.       — Не может быть такого. — твёрдо произнёс Цзян Чэн. — Вам ли не знать, что адепты Юньмэн Цзян не следуют тёмному пути.       — Разве для проклятия нужна энергия инь? — вмешался Лань Вэймин.       — И что, племяннички, вы решили посыпать обвинениями?       — Нет, шишу. — мягко заверил Лань Сычжуй. — Мы не думаем, что это твоя вина. Просто мы хотели узнать, что за метка появилась на наших телах и связно ли это с орденом Цзян.       — На телах? — приподнял брови Цзян Чэн. — Прокляты вы? Почему сразу не сказали?       — Мы всё же надеемся, что это не проклятие. — приподнял уголки губ в улыбке Лань Сычжуй. — Пожалуйста, шишу, взгляните на метку. — он поднялся и развязал пояс верхнего ханьфу. — Наши лекари не нашли никакого зловредного влияния, но может это проклятье отложенного действия...       Слуга принёс чай как раз к тому моменту, когда парень стянул вверх нижних одежд с плеча, открывая кожу. На плече был красный лотос.       — Мы подумали, может лотос имеет отношение к Юньмэну. — продолжил размышлять Лань Сычжуй.       — Когда этот рисунок у тебя появился? — мгновенно мрачно посерьёзнел Цзян Чэн.       — Пару дней назад.       — Шишу, ты узнал эту метку? — подорвался возбуждённо Лань Вэймин, чуть не расплёскивая пиалу с чаем.       — У меня на днях появилась такая же. — ответил Цзян Чэн.       Братья переглянулись. Лань Сычжуй запахнулся и задумчиво заметил:       — Да? И у Ханьгуан-цзюня она тоже есть.       Цзян Чэн острым взглядом посмотрел на Лань Ванцзи.       — Это твоих рук дело? — спросил он, подобравшись.       Лань Сычжуй заслонил собой Ханьгуан-цзюня и серьёзно посмотрел на Цзян Чэна.       — Шишу, не обвиняй Ханьгуан-цзюня понапрасну, он пострадал так же как и мы.       — Да, я вижу, он аж весь извёлся от болезни. — Цзян Чэн давно невзлюбил весь орден Лань, исключая из этой ненависти, конечно, племянников. Терпеливого и рассудительного Лань Сичэня было ещё возможно выносить, видимо, поэтому он сосредоточил всё жестокое и негативное на немногословном и ледяном Лань Ванцзи, его было просто ненавидеть, и тот кажется не был против.       — Шишу, ты грубишь. — сделал замечание и попытался осадить его Лань Вэймин.       — Я знаю. — Цзян Чэн махнул головой слуге, чтобы тот оставил их одних и встал. — Мне нельзя что ли? Этот по фамилии Лань повинен во многом, я в праве не любить его, в праве грубить ему. И разве я не прав, Вэймин? Он ничего не отрицает, видимо, и вправду руку к этому приложил. — он хмуро смотрел на Лань Ванцзи. Ему очень хотелось подраться с ним, что аж предплечья сводило. Да, возможно он взъелся по надуманной причине и вёл себя как вздорная базарная баба, но ему это было нужно. Они никогда не сражались против друг друга, поэтому не знали, кто одержит победу. Но Цзян Чэн всё равно был готов кинуться в атаку вне зависимости от результата.       — Это не моя вина. — наконец подал голос Лань Ванцзи.       — Так бы сказал всякий виновный. — едко ответил Цзян Чэн.       — Это связано с Вэй Ином.       Все горячие бушующие эмоции разом покинули разум Цзян Чэна, оставляя после себя холод.       — Что ты сказал? — переспросил он медленно.       — Мы только предполагаем, что это из-за папы. — Лань Сычжуй выставил ладонь вперёд, боясь, что шишу вспылит ещё больше. — По крайней мере это произошло после исчезновения духа папы.       Цзян Чэн расслабился после его слов, но затем остро посмотрел на племянника.       — Что? — несмотря на то, что это было лишь одно слово, оно заставило братьев покрыться мурашками.       — Что? — не понял Лань Сычжуй.       — Ты сказал, что в мире остался дух Вэй Усяня, а затем он пропал? То есть вы с помощью техник ордена Лань болтали с Вэй Усянем, а затем он исчез? То есть я мог с ним поговорить, если вы бы мне об этом рассказали?       — Шишу, не совсем так... — попытался он объясниться.       — Вообще-то всё так. — встрял Лань Вэймин и отпил чая. — Шишу мог пообщаться с папой, дух был с нами продолжительное время.       Лань Сычжуй обернулся на брата, пытаясь одним только взглядом сказать, чтобы тот замолчал. Лань Вэймин послушался, уронив глаза в чай.       — Я понимаю, что вы его дети, — произнёс Цзян Чэн. — И вам было первостепенно поговорить с ним, но я же ему не чужой человек. Он мой брат.       — Да, шишу, ты прав. — тихо ответил Лань Сычжуй, и братья пристыженно замолчали.       — Если бы Вэй Ин попросил, мы бы послали письмо в Юньмэн. — сказал Лань Ванцзи.       Успокоившийся было Цзян Чэн грозно посмотрел на Ханьгуан-цзюня.       — То есть? Ты хочешь сказать, что присутствовал, когда мои племянники общались с Вэй Усянем.       — Нет. Я общался с Вэй Ином.       Братья тревожно переглянулись, они явственно ощутили, что означает дёргать тигра за усы, да и к тому же этим занимался сам Ханьгуан-цзюнь.       — Поясни. — холодно потребовал Цзян Чэн.       — Шишу, ты же знаешь, Ханьгуан-цзюня и папу многое связывало. — нашёлся Лань Вэймин.       — Не заговаривай меня, Вэймин. Что при жизни, что при смерти Лани не могут Вэй Усяня оставить в покое. — раздражённо высказал Цзян Чэн.       — Они учились вместе, им было что обсудить.       — Больше, чем названным братьям?       Лань Вэймин смешался и хотел было ответить согласием, но вовремя прикусил язык. После несколько долгого неловкого молчания Цзян Чэн продолжил:       — А теперь душа Вэй Усяня вступила на круг перерождения и ничего поделать нельзя.       — Это не точно. — бесстрастно возразил Лань Ванцзи.       — Ты. — Цзян Чэн шагнул вперёд, отодвинул Лань Сычжуя в сторону и в упор посмотрел на Лань Ванцзи. — Не выводи меня. Если несравненный Ханьгуан-цзюнь хочет драки, то почему бы нам не отойти?       — Я не желаю драки.       — Мне то не ври. Ты то и дело норовишь слово поперёк мне поставить.       — Шишу, — заговорил Лань Сычжуй, близко сбоку вставая. — Ханьгуан-цзюнь...       — Замолчи. — коротко приказал Цзян Чэн, не поворачиваясь. — Я услышал достаточно.       — Не достаточно. — высказался Лань Ванцзи.       Если бы такое сказал кто-то из младших Ланей, Цзян Чэн бы не обратил внимание на эту дерзость, но из уст Второго Нефрита это было подобно вызову. Материн Цзыдянь заискрил. Ему не терпелось пустить кольцо в ход.       — Вы что правда драться собрались? — спросил Лань Вэймин, отставляя пиалу. — Вам что, делать нечего?       — А ты поучать меня собрался? — Цзян Чэн повернул голову на племянника и строго посмотрел на него.       — Да. Вы взрослые люди, зачем вы ругаетесь? Давайте просто поговорим, мы ради этого сюда и пришли. Тем более ты, шишу, и вправду не дослушал, Ханьгуан-цзюнь не хотел тебя оскорбить. По крайней мере, я на это надеюсь. Дух папы не покинул этот мир, хотя уже должен был, он пропал вместе с Чэньцин, к которой был привязан.       — То есть от вас сбежал слабенький дух Вэй Усяня? — язвительно спросил он.       — Мы не знаем, что произошло... — слабо произнёс Лань Сычжуй. — Всякое возможно. Рисунки на коже возможно связаны с папой, поэтому мы здесь. Если он ещё не упокоился, то нам нужно упокоить его самим.       — И вы пришли узнать у меня, что это за лотос? Но я этого не знаю.       — Ясно. — натянуто улыбнулся он. — Тогда мы зря потревожили тебя, шишу. И мы лучше уйдём. — Лань Сычжуй положил руку на локоть Лань Ванцзи и потянул. Тот посмотрел на него и кивнул, отступая.       — Тогда тоже не хотели зря тревожить?       — Извини нас, шишу. — виновато проговорил он.       — Приезжайте ещё, вам здесь рады, но только без этого. — Цзян Чэн кивком указал на Лань Ванцзи.       — Опять грубишь, шишу. — возмутился Лань Вэймин, но сразу улыбнулся. — Приедем.       Они немного отошли от беседки, Лань Сычжуй повернулся, кое-что вспомнив:       — И, шишу, свяжись с Цзинь Лином и тётушкой, возможно, у них тоже появился рисунок, возможно, он появляется на людях, которые были важны папе.       Цзян Чэн кивнул, а потом его лицо окрасило отвращение, когда понял, что к дорогим людям причислили и Лань Ванцзи. Лань Вэймин заметил его выражение и взгляд и предупреждающе выставил руку:       — Хватит на сегодня оскорблений для Ханьгуан-цзюня!       Цзян Чэн ничего не ответил, и они ушли.       — Как же эти дети любят этого ледышку, — пробурчал он себе под нос. — Прямо как и их отец. — он немного постоял и пинком перевернул столик с посудой.

_____

      Прошло много времени. Они пытались и искали пропавшие следы духа Вэй Усяня или Чэньцин, но ничего не нашли. Детей Вэй Усяня ещё можно было считать детьми, а дети были гибкими к утратам. Они приспособились жить без папы, тем более они и при его жизни общались не так уж и часто. Они пережили эту потерю и жили дальше. Но Лань Ванцзи не был гибким, он не мог ни за что зацепиться и в конец потерял ведущую к Вэй Усяню нить.       Они выбрались на ночную охоту, и след повёл в два разных направления, видимо, твари было две. Лань Ванцзи принял решение разделиться, он знал, что дети сильные, сильнее любого из их поколения, и решил последовать совету Вэй Усяню, они должны стать самостоятельней, ведь его не будет всегда рядом.       Но это была ошибка. Впервые Ханьгуан-цзюнь переоценил себя. Тварь была непомерно сильна, а Лань Ванцзи вымотан бесконечными переживаниями, вымотан полугодичным беспрерывным поиском непонятно чего. Вэй Усянь был мёртв, это было ясно всем, и только Лань Ванцзи ждал непонятно чего. Ему пора было признать, что этот путь окончен, душа Вэй Усяня должна была взойти на круг перерождения.       Тварь теснила Лань Ванцзи, заставляя собирать спиной или плечом почти каждую ветку. Он даже не мог толком разглядеть её или же не пытался. Люди дали ему уважаемый титул за заслуги и в народе говорили, что он всегда там, где хаос. Для заклинателя такого уровня не будет зазорным погибнуть на ночной охоте.       Тварь ударила в выставленный для защиты меч, и его отбросило в дерево, благо он устоял. Если Вэй Усянь ступил на круг перерождения, его душа вновь вернётся в этот мир, он родится заново, и лучше к тому моменту Лань Ванцзи быть рядом. Если так... Почему ему не умереть прямо сейчас? В смерти в битве нет ничего постыдного, у каждого есть свой предел. Лань Ванцзи просто достиг своего. Он опустил меч, этой твари хватит одного удара, чтобы разделаться с ним. Он вздохнул, на пару секунд закрыл глаза и открыл их, готовясь встретить свою смерть.       У твари были яркие палящие красные глаза, они приблизились. Лань Ванцзи не выдержал этого взгляда и погрузился в темноту.       — Почему ты не защищаешься? — спросили его, и это заставило покрыться мурашками. Не потому что голос был страшным, хотя что-то пугающие в нём было, или бесчеловечным, нет, он наоборот был человеческим.       Лань Ванцзи открыл глаза, всматриваясь в темноту. На него всё так же был направлен красный сверлящий взгляд. Он поднял руку, чтобы коснуться этого существа, но её ударом заставили опуститься обратно.       — Я спрашиваю, почему ты не защищаешься? — спросили его снова.       — Вэй Ин?       — Ты решил сдаться и подохнуть здесь? Ты знаешь, что у детей была такая же тварь? Замечательный день, чтобы передохнуть большей части клана Лань! Зато на похоронах бы сэкономили! — голос сочился ядом, но сомнений не было, это был Вэй Усянь, только преобразившийся. Лань Ванцзи потянулся к нему как цветок к солнцу. Вэй Усянь грубо толкнул его к дереву и надавил на шею предплечьем. — Ты! — яростно выдохнул он ему в лицо. — Ты понимаешь, что дети могли умереть!? Что с тобой? Ты должен был их защищать! Только ты можешь это сделать. Или они для тебя больше никто?       Лань Ванцзи слушал и слушал этот голос, горло горько перехватывало, а глаза резало от непролитых слёз. Он старался, очень старался не потерять смысл слов, но иногда разум отказывал, превращая сказанное родным голосом в кашу. Он постарался взять себя в руки.       — Нет, — трудно ответил Лань Ванцзи. — Они важны для меня.       — Тогда почему ты здесь, а они там? Ты ведь знал, что это не обычная охота.       — Извини, Вэй Ин. — он вцепился в сливающиеся с ночной темнотой одеяния Вэй Усяня. — Я подвёл тебя.       Вэй Усянь оттолкнул его руки и шагнул назад.       — Скажи спасибо, что сегодня я оказался милостив к тебе. — его слова и сам тон были грубыми и высокомерными, они словно хлестали Лань Ванцзи. — Больше ты меня не увидишь. — он повернулся к нему спиной, желая уйти, но повернул голову. — Если допустишь такое снова — умрёшь уже от моих рук. — сказав такую жестокость, он исчез.       — Нет. — тихо произнёс Лань Ванцзи и нетвёрдо шагнул вперёд. Он обошёл всю вытоптанную мощными лапами поляну, где происходила битва. Снова не было ни следа Вэй Усяня. — Вэй Ин. — только остывающее тело твари было размазано по земле, чем-то напоминающие яогуайя.