Поющий меч Покрова

Всю дорогу я была в каком-то отупении, но когда нас со Страшилой потащили с санок, словно бы наконец проснулась. Вокруг стояли убогие деревянные дома, и повсюду перекрикивались вполне нормальные люди. Возможно, они по доброй покровской традиции планировали съесть моего бойца: любезно предоставленные ему в качестве катафалка санки явно предназначались для некоего убитого животного, вроде несчастного лося, мёрзлая туша которого постоянно скользила в моём поле зрения в течение всего пути. Что ж, если и так, я была вынуждена расстроить их планы. — Смир-рно! — заорала я самым своим металлическим голосом. — Кто у вас тут главный — выйти из строя на два шага! Какой-то клочкастый мужик шагнул вперёд, настороженно глядя прямо на меня. Это радовало: у него явно не возникло сомнений, кто именно с ним говорит. Он сделал один шаг, а не два, и я могла бы к этому прицепиться, но решила не портить отношения с ним с самого начала. — Вот этого человека отнести в дом, — скомандовала я. — Вымыть холодной водой, только не тёплой, чтобы не было обморожения. Массаж сердца кто-нибудь умеет делать? Сердце запускать умеете? Ладно, научу. Мужик с рыжей бородой, пойдёшь с нами. И мне нужны как минимум две женщины — прямо сейчас. Выполнять! К некоторому моему изумлению, со мной вообще не стали спорить. Тем лучше было для них: я чувствовала, что способна без малейших угрызений совести использовать инфразвук на всей этой задрипанной деревне, если бы мне хоть осмелились возразить. Да и на всём их проклятом Покрове, если уж на то пошло. Вот если бы те рептилоиды с такой же готовностью выполняли мои приказания… или хотя бы Страшила… — Мне нужно его оживить, — объявила я, пока моего бойца раздевали. — Чем угодно и как угодно. На морозе все жизненные процессы замедляются, так что это вполне осуществимо. Если у вас есть протоколы для подобных случаев — говорите, и побыстрее. Клочкастый староста и выбранный мною за мускулатуру рыжебородый мужик молча переглянулись. Кстати, возможно, я подсознательно польстилась не только на мышцы, но и на огненный цвет его бороды. Это уже включилось магическое мышление, которое я всегда презирала. — Ну разумеется. Тогда в темпе учимся делать массаж сердца и искусственное дыхание. Эй, свитер-то снимайте аккуратнее! Вы так руки моему бойцу вывихнете, а ему суставы ещё пригодятся! — Ведь он уже окоченел, — виновато сказал рыжебородый. — Конечно, на морозе коченеют, спасибо, капитан Очевидность! — взбесилась я. — Это-то мы сейчас и будем исправлять! Режьте свитер к чёрту, главное, руки не поломайте. Вот так. И живо вызовите сюда баб, а то я за себя не отвечаю! Я знала, что ритм для массажа сердца можно отсчитывать по Stayin' Alive, но настроение у меня абсолютно не располагало к песням, так что я просто считала, как метроном, безжалостно глядя, как мужики по очереди надрываются, давя Страшиле на рёбра и вдувая воздух в рот. По-моему, местные решили, что я, как дракон, требую девственниц в жертву, потому что девочки-подростки, которых втолкнули в дом, смотрели на меня с ужасом. А тощие-то, господи! Кожа да кости! — У вас что, нормальных баб нет? — заорала я. — Статных, жарких, в теле? Или вы специально тратите моё время? Ты, староста, иди приведи нормальных! А вы, раз уж пришли, шагом марш сюда! Живо лечь рядом с этим человеком и согревать его своим теплом по заветам немецких врачей! Одна послушалась сразу, вторую пришлось припугнуть, что сейчас я сровняю всю их деревню с землёй. Где-то в глубине души у меня сохранялась критика к моему состоянию, но я не обращала на неё внимания. Староста с рыжебородым окончательно выбились из сил, хоть и регулярно менялись. Девочек к тому времени уже заменили нормальные взрослые тётки, тоже, правда, со страхом косившиеся на меня и Страшилу. А мой боец всё не просыпался. — Послушай, — тихо сказал рыжебородый. — Он умер. — Нет, — упрямо ответила я. — Это мы ещё посмотрим. — Взгляни. Рыжебородый с усилием поднял Страшиле веко и слегка надавил с боков на потемневшее глазное яблоко. И я поняла, что он имеет в виду. — Признак Белоглазова бывает не только в случае смерти, — сказала я, не слыша себя. — Он просто очень сильно замёрз, и у него упало давление. Он несколько суток ничего не ел. — Ведь у него и тело пятнами пошло. — Это не трупные пятна, а обморожение, — отрезала я. — Он лежал на ледяной поверхности, вот и получил холодовой ожог. Я знала, что это трупные пятна. Я поняла, что это именно они, ещё когда моего бойца приподнимали, чтобы разрезать свитер ему на спине, и я увидела его лопатки. Я не позволяла себе осознать в полной мере, что вижу, надеясь, что в этом случае мне удастся отменить смерть Страшилы как непроизошедшую, приоткрыть и захлопнуть ящик с котом Шрёдингера, подсмотрев в щёлочку, но не утвердив реальность, которая меня не устраивает. Может, магия не работает, именно потому что я точно знаю, что Страшила мёртв? — Он умер, девочка, — повторил рыжебородый, с сочувствием глядя на меня. — Лазарь тоже умер, — огрызнулась я. — Ладно, одевайте его, и попробуем вот что. Староста, умеешь осенять себя звездой? — Я не староста, — впервые сказал этот клочкастый тормоз, хотя ранее я несколько раз назвала его именно так, и он не возражал. — У нас самый главный — Соболь, и он пока не вернулся. А я за главного в его отсутствие. А осеняться звездой бесполезно, я ведь не бог… — Вижу, что ты не бог, не слепая, я не это у тебя спросила!! И твоим мнением о полезности не интересовалась! Осенись и скажи: «Пусть этот человек оживёт». Искреннее, с выражением! Я заставила всю деревню от мала до велика выстроиться в шеренгу у нашего дома, по очереди подходить и, крестясь, желать Страшиле оживления. Потом я вспомнила, что бог сначала что-то бормотал, сложив пальцы в щепоть, а уже затем крестился, и приказала местным повторить прогон в другом порядке. Я смотрела на Страшилу, который лежал неподвижно и не реагировал ни на какие мои усилия, как когда-то давно ещё один самый дорогой мне человек, и чувствовала, что падаю в чёрное отчаяние. — Ну и что ж мне делать-то, ребят, — сказала я, сдерживаясь из последних сил. — Что, пытаться убрать трупные пятна ультразвуком? как думаете, подействует? ой, всё… А колдунов у вас нет? Шаманов? Знахари, чудотворцы, живая и мёртвая вода? Рыжебородый решительно потряс головой. — Ладно, — произнесла я, понимая, что теряю остатки самообладания. — Тогда положи меня рядом с ним и ступайте погулять куда-нибудь. Да, и подсунь рукоять ему под ладонь. Мужик выполнил всё беспрекословно, увёл за собой этого малахольного «старосту» и прикрыл за собой дверь. — Пожалуйста, — взмолилась я со слезами, — пожалуйста, умоляю, пусть он оживёт, возьмите за это мою жизнь! Ведь так и было бы, если бы он меня послушал, если бы сделал, как я ему говорила. Он же просто наивный ребёнок, не способный мыслить рационально, он не вправе принимать такие решения, давайте всё переиграем! Ну сделай ты, как я прошу, чучело с нимбом, не доводи меня до греха! Подлинно чучело с нимбом… и дурацкими фокусами… Даже опробованная на нас нуль-транспортировка не вызывала во мне уважения: её-то и мы изобретём рано или поздно. Я вспомнила, что Цифра говорил, якобы здешние боги вроде как могли бы и воскрешать мёртвых, просто не хотят тратить столько жизненной силы. Они не хотят тратить, а я не знаю, как отдать, и что, что мне делать, если я не умею, не умею воскрешать? Я задумалась, не стоит ли снова погрузить тело Страшилы на санки, а потом отправиться искать покровского бога и потребовать воскресить моего бойца. Но наивно рассчитывать, что пацан меня послушается, личность-то ему сломили под корень; да и вряд ли богема и воины-монахи из охраны будут молча смотреть на происходящее, не пытаясь мне помешать. Так что есть вероятность, что я просто всех поубиваю и цели своей так и не добьюсь. Можно, конечно, разработать тщательный план… вот только как бы наличие разлагающегося трупа, который я буду таскать с собой по всей республике, не заставило меня двинуться окончательно. И вообще-то именно это уже отдавало каким-то глумлением над телом Страшилы. В бочке с мёдом, что ли, его возить, как тело Александра Македонского? А что делать, если я не могу смириться со смертью, не могу признать, что проиграла ей? Но допустим, я доберусь до здешнего боженьки, поубивав богему и наверняка ещё кучу воинов-монахов, таких же упрямых, как Страшила и те двое бритоголовых, которых я так и не смогла переубедить в подвале. Я помнила, до чего этот пацанёнок объективно слабенький и замученный: его, кажется, щелчком убить можно. Что, если окажется, что он сможет воскресить Страшилу, только если умрёт при этом сам? Ведь поведение богемщиков на трибунале ярко свидетельствовало, что их ручной боженька творит чудеса не просто так: они расходовали его умения достаточно экономно и даже верифицировать мои слова насчёт непреложного обета решили не сразу. Странно, конечно, что нас не пристукнули на месте, а выкинули в Озеро смерти; ну, видимо, нуль-транспортировка — не очень сложный процесс. Ну или богемщики настолько хотели поиздеваться над нами, что сочли подобные траты оправданными. Не собственную же жизнь сжигаешь на свечке. И что мне теперь, требовать от этого ребёнка, которого и так обидела судьба, пожертвовать собой ради того, чтобы вернуть к жизни Страшилу? Принести в жертву как минимум одного ради того, чтобы воскресить другого? Я видела, что проиграла. И если я откажусь признавать очевидное и продолжу упорствовать, это лишь увеличит количество жертв. — Радуйся, безглазая, безносая, глухая ряженая тварь! — в ярости закричала я во всю силу своего голоса. — Ликуй, пляши, смейся, недолго тебе осталось! Радуйся, что хомо сапиенс ещё не наигрался в войнушки и в упор не видит своего истинного врага! радуйся, потому что когда он его увидит, кончится твоя пирушка! будешь побираться среди одноклеточных и Лазаря петь! Ненавижу тебя, аннигилятор личности! будь ты проклята вместе со всеми, кто служит тебе! Сегодня ты победила, признаю! победила, победила, довольна? мне легче было б самой умереть, чем смириться с этим! Боец, ну что ж ты меня не послуша-ал?! Я кричала уже без слов, заставляя себя удерживаться на высокой частоте, не слышной обычному уху, чтобы не напугать вконец местных жителей и заодно лишний раз не позориться перед ними своим визгом. Какой дурак наплёл, что от крика становится легче? Страшила лежал неподвижно. — Ну должен же быть какой-то способ тебя вернуть, — заскулила я, чувствуя, что слёзы неудержимо текут по лезвию. — Нельзя безвозвратно умирать в мире, где у мальчика над головой светится нимб. Почему всех хороших людей на вашем Покрове забирает смерть? Цифру, Августинчика, Катаракту, теперь вот тебя. Но ты-то зачем сам пошёл ей навстречу, маленький мой, почему не выкупил свою жизнь куском железа? Что же ты наделал, дурачок, как мне теперь это исправить?

☆ ☆ ☆

Я не знала точно, сколько прошло времени, прежде чем вернулся клочкастый староста, которого я продолжала так называть, — в одиночестве. — Привет, мужик, — вяло поздоровалась я на всякий случай. — Скажи мне, что у вас принято делать с трупами? Суп варить, как в их придурочном ордене? Староста, судя по взгляду, расценивал этот обычай точно так же, как и я; мёртвых же здесь было принято сжигать. Будь моя воля, для себя я бы тоже выбрала кремацию, но родители, мои единственные душеприказчики, очень разозлились, когда я высказала им это пожелание, и мама в своих лучших традициях припечатала: «Всё будет, как я скажу, а я хочу, чтобы тебя похоронили по христианскому обряду». «Ладно, — покладисто согласилась я, рассудив, что мне-то будет всё равно, — лишь бы вам нравилось. Только мумию из меня, как из Ленина, не делайте, это дорого». — Мудро, а то ещё трупным ядом отравились бы, — мрачно одобрила я. — Живёте вы, вижу, небогато, так что разрешаю вам забрать куртку и сапоги как компенсацию за причинённые неудобства. Нам они всё равно не понадобятся. — Это не нужно, — заверил меня староста. — У нас так не принято. — А скажи мне, — поинтересовалась я, — вы же сразу поняли, что он мёртв? Вы ведь не пытались в лесу проводить ему реанимацию хотя бы для вида. — Сразу. — И вы что, подобрали его и волокли на санках, чтобы кремировать? Серьёзно? Не съесть, не обобрать, не… Да ты врёшь мне наверняка. Ну да чёрт с вами. А если вы видели, что он мёртв, почему не возражали мне? Я бы, конечно, в любом случае вас не послушала, но всё-таки? — Мы слышали о таких, как ты и он, — объяснил староста, — и у нас в селении есть… что-то вроде поверья, предсказания, что однажды к нам явится поющий меч, и нам нужно будет сделать всё, что он скажет. — Миссионария Протектива? — засмеялась я и сама ужаснулась, как звучит мой смех. — Прямо-таки всё? Я приказываю вашим женщинам согревать своим телом труп, а тебе лично — дышать ему в рот, и вы не пытаетесь спорить со мной из-за поверья? — А вдруг бы сработало, — с глубокой верой сказал староста. — Ведь твоё существование — это уже чудо. «Миссионария Протектива, — мрачно повторила я про себя. — Ещё когда я впервые услышала здешнюю муть про мечи, то подумала, что как будто бы кто-то готовил почву, чтобы мне — или подобным мне — удобнее было действовать. Прости, Юра, мы всё…» — Ещё какое, — отозвалась я вслух. — А скажи, у вас тут есть ещё поселения в округе, вы с ними общаетесь? Какие молодцы, это правильно, с соседями надо дружить. Слышал басню про сломанные прутики и веник? А в других поселениях тоже есть такое поверье? — Это именно нам так было предсказано, — уверенно сообщил староста. — Но в соседних поселениях о поверье знают, иногда даже шутят над этим. Называют нас людьми меча. Я задумалась. Всё в моей душе восставало против самой идеи, что кто-то заранее мог знать, куда именно нас забросит судьба. Ладно ещё нуль-транспортировка богом; однако потом-то мы и гребли, и на льдине плыли, и по лесу шли, и я направление чуть подкорректировала… «Может, если б я его не подкорректировала, всё было бы иначе…» — стукнула мысль, но я не дала ей воли. — Ты вот сейчас не лжёшь? — с подозрением спросила я. — А ну побожись! Впрочем, нет, — я снова засмеялась и заново ужаснулась своему безрадостному смеху, — все мы судим по себе, так что божбе я не поверю. Подойди к окну и позови сюда первого встречного. Просто окликни и вели зайти сюда; больше ничего не говори. — Млада! — крикнул староста в окно и повелительно взмахнул рукой. Когда на пороге появилась та самая насмерть перепуганная девочка, которая сперва отказывалась ложиться греть Страшилу, я чуть не застонала. Но в конце концов человек должен отвечать за свои ошибки; и я-то, в отличие от остальных, отвечаю по очень лояльному прайсу, аж противно. — Здравствуй, Млада, — сказала я мрачно. — Прежде всего хочу принести извинения за стресс, который тебе пришлось пережить, и выразить надежду, что он не скажется на твоей дальнейшей жизни. Пожалуйста, передай мои сожаления и своей подружке, или, если она захочет, пусть придёт, и я извинюсь лично. А теперь ответь мне, пожалуйста: как вас называют в соседних поселениях и почему? Девочка не сразу поняла вопрос, но после некоторых уточнений изложила мне те же паноплиа профетикус, что и местный глава администрации. Я пристально следила за ним: тот скучающе смотрел в окно и не подавал никаких подозрительных знаков. — А почему ты косишься на старосту, когда говоришь? Возможно, это он подучил тебя сказать мне всё это? — Мне просто страшно, — с некоторым вызовом ответила девочка. — Ты молодец, Млада, — сумрачно изрекла я. — Веришь ли, ты единственная из всего вашего рабочего посёлка решилась мне возразить. Ну ещё рыжебороденький. И смело признаёшь, когда боишься: это тоже отлично. То есть, товарищ староста, это, конечно, хорошо, что вы со мной не спорили, — я хотела было опять засмеяться, но передумала, — а только все беды в этом несовершенном мире от конформности. Скажите, а про моего бойца в этом пророчестве ничего не было сказано? А конкретики какой-то — что именно я буду делать и запрашивать от вас — нет? А как оживить мёртвого — не было инструкции? Уверены? Мои собеседники синхронно затрясли головами. Я вяло задумалась над здешними предсказаниями. Вяло — потому что и так было тошно. Ну, допустим, что-то там предначертано — и дальше что? Ты каждую секунду делаешь выбор, и лишь ты определяешь, каким он будет: на основании своего опыта, знаний, желания левой пятки и прочего. И даже если это всё где-то зашито и может быть предсказано — разве это снимает с человека его личную ответственность? Да если бы я знала, что всё так обернётся, то вообще ни слова не сказала бы Страшиле… Или уж позаботилась, чтоб он меня возненавидел и переломил бы с чувством облегчения, чтоб опека моя ему опостылела… А ведь возможно, меня и вовсе не требовалось переламывать… В сенях раздались тяжёлые шаги, и в комнату настороженно заглянул тот самый рыжебородый, который чуть не помер от изнеможения, делая двухдневному трупу сердечно-лёгочную реанимацию. — Не нужно ли вам чего? Вовремя он пришёл: мне и впрямь надо было кое-что проверить. Я догадывалась, каким окажется результат и что он будет для меня значить, но решила, что выпью эту чашу до дна. — Нужно, — сказала я. — Ты ведь тут самый сильный, правильно я понимаю? Вот и хорошо… Иди-ка поближе… Я хочу, чтобы ты сейчас прямо руками, без инструментов, попробовал отломить дужку для захвата клинка соперника, которая у моей рукояти. Любую из них. Давай. Рыжебороденький явно растерялся. — Так нельзя, — возразил он наконец. — В тебе нет ничего лишнего… эти дужки тоже важны… — Мне лучше знать, что со мной можно делать, а что нельзя. — Да он не просто сможет! — вмешался клочкастый староста. — Это невозможно сделать без инструментов! — В Цюрихе есть металлический макет Гроссмюнстера, — сказала я. — «Перечница и солонка», а с другой стороны тонкий шпиль. И вот этот шпиль из литого металла какой-то турист погнул, говорят, что голыми руками. Хотя я лично его трогала и тоже сочла бы это невозможным. Давай, рыжий, если сделаешь, вынесу тебе благодарность с занесением в личное дело. Рыжебородый подошёл ко мне вплотную и присел на корточки, так что я видела крошки в его бороде. — Дитя, — сочувственно сказал он, — одумайся, не нужно этого делать. Всегда больно, когда гибнет близкий, но ты не воскресишь его тем, что будешь ломать себя. Я вдруг поняла, как он расценил мою просьбу, и не смогла сдержать смеха. — Нет, мужик, — сказала я сквозь хохот, — нет, это не то, что ты думаешь… я пока не склонна к бесцельному селфхарму… Это эксперимент, для меня очень важный. Я хочу точно знать, возможно ли отломить эту дужку голыми руками. — Ведь тебе будет больно.                                                                                                             — Не знала, что у мечей есть нервная система, — отрезала я. — Какого чёрта ты вообще со мной споришь, ты слушать меня должен беспрекословно? Партия сказала — комсомол ответил «есть!» Рыжебородый неохотно взялся за рукоять, потом, примерившись, упёрся вместо этого ладонью в рикассо, прижимая меня к столу, а другой рукой взялся за дужку. Меня внутренне передёрнуло, настолько я отвыкла от чужих прикосновений; ничего, потерплю. Мужик и вправду был сильным, но с первого раза моя сталь ему не поддалась; он покрепче придавил клинок предплечьем, начал шатать дужку туда-сюда, засопев с натугой, и наконец сломил её. Я честно не знала, больно ли это было само по себе; когда дужка хрустнула, меня оглушила такая невыносимая душевная боль, такое страшное чувство вины и осознание своей безграничной тупости, что я словно бы ослепла на несколько мгновений. Я зациклилась тогда в лесу на решении, которое посчитала единственно возможным из оставшихся, и это-то и погубило моего бойца. Если бы я не спорила с ним впустую, не уговаривала его переломить меня, тратя драгоценные минуты, а продолжила искать варианты, то дошла бы до альтернативы с дужкой раньше, когда Страшила ещё не потерял сознание. Конечно, он ослаб к тому времени, но на это его сил должно было хватить… отжимался же он всегда на одной руке без особых усилий… жить захочешь, и не то сделаешь… а он ведь хотел жить… Я обязана была понимать, что мне всё равно не удастся убедить его сломать сам клинок… для этого не надо быть докой в профайлинге, я же знала, какой он идейный… Мальчик мой, зачем, зачем ты меня нашёл себе на горе? Что же ты сделал с собой, маленький, и ради кого, ради старого ржавого ножика? — Это была первая часть Мерлезонского балета, — сказала я мёртвым голосом. — А теперь, рыжий, хренакни-ка мною по этой дужке. Так, чтоб искры посыпались. — Дитя, — решительно сказал рыжебородый, — этого я делать не буду. Хоть убей. — Да мне наплевать, собственно, кто это сделает, — отозвалась я, — для этого-то много силы не надо… Млада, хочешь? Да чего вы отказываетесь, ребят, я вам клянусь, это правда только эксперимент… Чего вы упираетесь? кресалом-то, чай, пользуетесь? а я чем лучше? Староста, давай-ка ты. — Я угадала, он не мог противиться авторитетному тону. — Сделаем так: положи эту дужку на стол поближе к моему бойцу и ударь по ней клинком; только его самого не задень. Надо, чтоб искры попали на него: вдруг он от этого воскреснет, а? Знаешь, что у слов «кресало» и «воскреснуть» общий корень? лингвистическая магия, ха-ха… Давай действуй. Староста неумело поднял меня, нерешительно нацелившись на дужку; я подумала, что если он заденет Страшилу лезвием при ударе, я точно всех поубиваю. Рыжебородый неожиданно плюнул на пол, отнял меня и оттеснил старосту плечом в сторону. Затем он придвинул отломленную дужку поближе к кисти моего бойца, нацелился, невысоко подняв меня, и точным скупым движением высек искры, как будто делал это всю жизнь. Вообще-то мне требовалось просто удостовериться, что таким способом можно было добыть огонь. Но на какое-то мгновение я и сама уверовала в свою лингвистическую магию… а вдруг сработает, и Страшила оживёт… Минуту в комнате царила мёртвая тишина, а потом я начала смеяться. Я смеялась над своими наивными попытками сотворить чудо, которое заведомо невозможно, восстановить личность, которая стирается навсегда за несколько минут после остановки дыхания. Над тем, что спасение в том лесу было так близко и не требовало ни от кого жертвовать собой; мне просто нужно было проявить немножко больше креативности, не зацикливаться на неудачном варианте и не тратить время на бесплодные споры. Над тем, что моего ума, которым я всегда гордилась, хватило не на то, чтобы спасти Щуку и Страшилу, а на то, чтобы осознать постфактум, словно в насмешку, как можно было это сделать, как следовало поступить. Наверное, если бы я вообще не додумалась до решения, мне было бы легче: я свалила бы всё на злой рок, судьбу, стечение обстоятельств, как это обычно делают люди. Но я-то знала, что способна была всё изменить, мне просто недостало быстродействия интеллекта или привычки к творческому мышлению. И ведь я могла бы тренировать эти навыки даже по ночам, а не просто решать примеры и смотреть в окно и на светящиеся ёлочки. Да если организовать список того, что я могла бы, на Покрове бумаги не хватит… — Ребят, идите лучше отсюда, — сказала я сквозь смех, — идите… спасибо за консультацию и помощь… Не сработала моя лингвистическая магия… и ума у меня в своё время не хватило… хахаха… Староста, это твой дом ведь? да помню, что ты не староста, давай по существу… Ты прости, что я тебя выгоняю, это ненадолго. Организуй тогда костёрчик, никуда нам от него, видимо, не деться. Да, и делайте, как обычно, не надо весь лес на него пилить. Мне глубоко наплевать, какой он будет. А моему бойцу — тем более. Я чувствовала, что по клинку снова ручьём текут слёзы, и при этом не могла прекратить смеяться. Все трое не уходили и смотрели на меня. Обычно такие вот жалостливые взгляды меня просто бесили, но сейчас я почти физически чувствовала, на какое дно упала… какие чувства я ещё-то могу вызывать? Зайчик мой солнечный, что же я тебя не уберегла? — Ты помолись, тебе легче будет, — сочувственно посоветовал рыжебородый. — Тебе можно: ты ведь тоже разумное существо. Я засмеялась сквозь слёзы ещё громче. — Есть такой анекдот, — сказала я. — Приехали бременские музыканты поступать в военное училище, день отучились, встретились обсудить впечатления. Петух говорит: «Я рано встаю, а эти встают ещё раньше». Собака говорит: «Уж на что у меня жизнь собачья, а у этих ещё хуже». Кот ещё на что-то жалуется, миска вроде маленькая. А где осёл? осла нет. Не дождались они его, уехали. Через год приезжают в тот же город, смотрят: идёт осёл в военной форме. Они к нему: где, мол, был, мы тебя искали. Осёл отвечает: «А я товарищей встретил и остался». Я не могла припомнить ни одного случая, чтобы мой анекдот встречал такое мёртвое молчание. — А к чему это я?.. А! Да я ж, ребят, вашего бога воочию видела. Вот как вас. И на что я сейчас на дне, а он ещё ниже; на что мне сейчас плохо, а ему ещё хуже. — Я говорила и словно бы ясно видела перед собой того замученного безэмоционального ребёнка, из которого добрые дядюшки вытравили все побуждения. — И мне он не поможет, у него все реакции расписаны его родственничками по графику. Это я могла ему помочь, если бы он оказался способен принять мою помощь… и если б некоторые ослы в военной форме меня послушали. Или если бы лично я не допустила столько просчётов. Я всегда называла разум искрой божией (не имея, конечно, в виду это убогое чучело в нимбом), вот только я-то, судя по всему, не разумное существо, а только его личинка, и такой недоразвитый разум, как у меня, — это кара небесная: всё понимает, но поздно. Нормальные ослы живут счастливо, ничего не замечая; а я — осёл, который осознаёт свои ошибки, когда их уже нельзя исправить и остаётся лишь заливаться слезами. «Но ведь здесь не только моя вина, ну объективно, — подумала я с бессильной яростью. — Я дура, я не спорю, не отрицаю, вот только я никогда не хотела, чтобы всё так обернулось, у меня не было злого умысла! И я знаю, знаю, у кого он был, этот центральный с его дружками и не скрывали своих мотивов!» Я вспомнила, как Страшила в лодке, не в силах заставить себя переломить меня (теперь я точно знала это), просил проклинать его, возложить всю ответственность именно на него. Вспомнил ведь и задачку ту моральную про распутную баронессу; кто виноват в её смерти: маньяк, убивший её, или она, ступившая на мост к маньяку? Всегда я считала, что у баронессы должна была быть голова на плечах; вот только снимать ответственность с маньяка можно, лишь если ты полностью отказываешь ему в свободе выбора. А если он сознавал, что делает, то для него и статья в Уголовном кодексе есть. И богемщики-то отлично понимали, что делают и с какими последствиями, в невменяемые я бы их не записала. Хотела б я почувствовать, как так можно — творить зло чисто ради зла, просто чтоб понимать, как мозги у этих тварей работают… «Ничего: недолго вам осталось, — поклялась я себе в бешенстве. — Вы тоже допустили очень крупную ошибку: вы меня не сломали… Как там вздыхал Дженкинс у Саймака, запустив хомо сапиенсов в мир нечисти: боже, помоги гоблинам? Даже бог вам теперь не поможет, золотые мои…» Если я в любом случае организую на Покрове полномасштабное восстание, может, стоит-таки притащить труп моего бойца под светлые очи боженьки? Вот только я чувствовала, что он меня уже тяготит; я плакала и тосковала по личности Страшилы, а его мёртвое тело лишь напоминало мне, что она безвозвратно утеряна. Я не верила, что эта пародия на бога сможет её вернуть. Ну а если пацан всё же окажется способен на воскрешение умерших, то вряд ли для этого будет непременно нужен разлагающийся труп. Надо закрыть этот гештальт. Я впервые поняла, почему некоторые люди настаивают на том, чтобы убрать Ленина из мавзолея. — Староста, — сказала я вслух, стараясь не раздражаться, — не стой тут, как пограничный столб. Иди занимайся костром.

☆ ☆ ☆

Вопреки моим пожеланиям, костёрчик Страшиле сбацали роскошный. Староста осведомился, не нужно ли положить туда и меня — типа на грудь воину по традиции. Я подозревала, что огонь меня всё равно не возьмёт, поэтому отказалась. Так что староста просто держал меня в руках — вероятно, чтобы мне было лучше видно. Очень любезно с его стороны. Как говорится, дайте мне билет в первом ряду на единственное представление кукольного театра. — Огонь по-обычному зажечь, или ты сама хочешь? — тихо спросил подошедший рыжебородый. Я тупо смотрела на него несколько мгновений и только потом поняла, что он спрашивает, не хочу ли я повторить опыт с высеканием искр лично из меня. — Мне всё равно, — сказала я честно. — Разжигайте, как хотите. В итоге они не стали меня тревожить. Я меланхолично смотрела на языки пламени и на заострившееся лицо Страшилы, с белыми губами и словно бы аккуратно подстриженными волосами на висках. Мне хотелось спеть, однако на ум не приходило ни одной подходящей песни, а вспоминать мешала странная лень. В сознании, впрочем, бился какой-то невнятный мучительный ритм, и я наконец узнала его, но он оказался не в тему: орать во всю мочь «Похороны панка» при этих печальных людях (а собралось всё поселение: пока они крестились, желая Страшиле ожить, я их довольно хорошо изучила и запомнила) мне показалось святотатством. — Сапоги всё же жалко, — сказал с сожалением какой-то мужик, стоявший рядом с нами. И эта обыденная фраза вдруг привела меня в такое странное, необъяснимое бешенство, что мне захотелось растерзать на части человека, произнёсшего её, за то, что он не нашёл для моего бойца других слов. Я сразу возненавидела их всех: за то, что они не подоспели на двое суток раньше, за то, что они делали вид, что им грустно от смерти Страшилы — они же не знали его лично, какого ж чёрта лицемерят? — за то, что они скорее жалели его сапоги и куртку, чем его самого; за то, что они были такие покорные и беспрекословные, как бараны. За то, что они были живы, а Страшила — нет. За то, что они построили своё поселение в какой-то глуши, куда мы не смогли дойти и куда бы я не вывела своего бойца по всем этим лыжням и тропинкам даже инфразвуком… Обезьяна, наугад ударяя по клавишам, не напечатает и тургеневского стихотворения в прозе, не то что четыре тома «Войны и мира»… Я и сама не вполне понимала, зачем решила сейчас использовать инфразвук. Как будто бы просто потому что могла; все мои ограничители словно бы сгорели, и я смотрела на этих мирных людей, не сделавших мне ничего плохого, слушавшихся меня без возражений, и не чувствовала к ним ни уважения, ни даже жалости. — Если б дышал я, как люди, я бы просил дышать тело, — медленно протянула я вслух и с мрачной радостью убедилась, что меня никто не услышал; однако сама себя я слышала прекрасно, и звучало это всё довольно мерзко, — если бы знал, что так будет, я бы себя глухим сделал… Создан я был таким — вечным, только та вечность сломалась; не у кого просить и нечего, мне бы лишь тишины малость… Я не знала точно, до скольки герц умерила частоту своего голоса, но меня вдруг охватило подлинно опьяняющее чувство собственной ничем не ограниченной свободы и безнаказанности. Хотелось вопить, как Палпатину, и непременно на ультранизких частотах: «Абсолютная вла-асть!»; хотелось рушить молнии с небес и раскалывать эту ненавистную мне планету на части. А интересно, смогу ли я организовать инфразвук такой силы, что расколю резонансом весь их проклятый Покров? «Вот и выясним, — мрачно подумала я. — В конце концов, длина и амплитуда создаваемой мною звуковой волны зависят только от моего желания: устрою вам тут отпевание на славу. Интересно было бы знать, откуда я беру мощность, которую подаю на клинок… Но для того чтобы всё тут расколоть, мне необязательно это знать…» Первым себя почувствовал плохо «староста». Он стоял, прижав меня к груди скрещёнными руками (я знала, что на Земле так рекомендуют носить автомат при длинных переходах), и вдруг опустился на колени в снег. У мужичка, стоявшего рядом с ним и жалевшего о бесславной гибели сапог Страшилы, сделался какой-то дикий взгляд. Где-то отчаянно лаяли и выли собаки. Я не помнила, видела ли их ранее в этой деревне, но, с другой стороны, наличие собак меня совершенно не интересовало. — Дайте мне тишины, дайте, — неспешно тянула я финальную арию Люцифера, обводя взглядом стоявших вокруг костра людей, зная, что они меня не слышат напрямую, и отстранённо наблюдая, как они начинают озираться с затравленным выражением в глазах, — звуком я так измотан… Что вы о крике, люди, знаете? крик преисподней — вот он! Я осеклась от невыносимой душевной боли, когда староста, державший меня, судорожно стиснул клинок прямо руками и, конечно, порезался. Возможно, меня отрезвил сам вид крови, возможно, я вспомнила, как Страшила в отчаянии схватился за клинок, когда мы только оказались в Озере смерти, — как бы то ни было, я замолчала. Меня мутило от того, насколько всё было глупо и бессмысленно. Я не чувствовала от содеянного ни радости, ни даже логичного злорадства: лишь тоску и тошнотворную неловкость перед окружавшими меня ни в чём не повинными людьми. Я поразилась, что не остановилась раньше, и с ужасом подумала: что, если воздействие инфразвука будет иметь и отсроченные последствия? Но нет: вскоре после того как я замолчала, глаза у окружавших меня людей снова сделались нормальными. Некоторые, правда, озирались с растерянностью, однако я запретила себе ощущать по этому поводу угрызения совести. «От всей души желаю тебе ощутить такой же ужас перед смертью, — мрачно пожелала я центральному. — И чтобы тебе некуда было бежать. А ты, маленький мой… Ты просто слишком хорош для этого мира». Куртка, конечно, так нормально и не сгорела. Само собой: всё-таки металл, хоть и, как мы выяснили, прескверный. Зря только вещь испортили. — Доброе сердце было у твоего воина, — с глубоким убеждением сказал староста. — Когда сгорала крода, вся природа слёзы лила. Так тоскливо и горестно было… Я расхохоталась так, что чуть не раскололась вдоль от резонанса. — Очень доброе, — лаконично подтвердила я, отсмеявшись. — Крода — это по-вашему костёр для кремации? Да, неплохо сделали, Дарт Вейдер бы задохся от зависти. А скажи мне такую вещь, мужик… — Я чуть не застонала, думая, как сформулировать вопрос наиболее кратко и ясно. — Вот помните, вы нас нашли на лыжне? Если бы мы вышли на неё чуть левее… или правее… могло ли быть так, что мы наткнулись бы на ваш лагерь, ночёвку, поселение, хижину с продуктами или ещё какую-нибудь дрянь? Я чуть не начала плакать, увидев, как староста напряжённо сдвинул брови, соображая. — Не могло, — ответил он наконец, покачав головой. — Мы такого и не делаем, всё с собой носим. — А вы сделайте, — проворчала я. — Чтобы там перекусить можно было и огонь развести. И сами пользоваться будете, и кого другого, может, спасёте. — Антиреспубликанцы разграбят, — впервые возразил мне староста, грустно сдвинув брови. Я заинтересованно сфокусировала на нём взгляд и навострила воображаемые уши. — Ладно, мужик, я пока последнее своё распоряжение отменяю. Знаешь, не обижайся: ты хороший человек, но есть кто-то потолковее тебя? — Соболь, — убеждённо ответил староста. — Он уж вскорости должен приехать. — Ну давай я его подожду, неси меня к нему в дом. Я его своим присутствием благословлю, и будет ему сопутствовать удача. Я снова засмеялась, на этот раз беззвучно, чтобы не бесить себя своим же смехом. Неведомый Соболь, как выяснилось, был сыном того самого рыжебородого силача. Мужик, как ни странно, почти обрадовался моему появлению. — Так ты кузнец, верно мне сказали? — спросила я, осматривая обстановку мастерской. — Это хорошо. Знала я одного кузнеца… Что-то там сталось с Серой? Хоть бы это всё было его мнительностью, и он ещё немножко пожил… Я не видела рабочее место Серы, но невольно сравнила обстановку вокруг с новоиерусалимской кузницей, где ковала шпильку и где длинноволосый кузнец Илья любезно подарил мне подвеску-листик. Там словно бы чувствовалась жизнь — может, из-за горевшего огня, может, из-за активности весёлого мастера. А здесь было темно, тихо и мертво — а возможно, просто мертво было всё внутри меня. — А можешь ли спеть что-нибудь? — попросил рыжебородый, присев рядом и подперев голову рукой с явным намерением не сойти с места, пока не услышит какую-нибудь балладу. — Я голос потеряла, — холодно солгала я. — Так что даже не знаю, какой из меня теперь поющий меч — без главной-то ТТХ. — Восстановится твой голос, — с глубоким убеждением изрёк кузнец. — Вас на славу делают. Я вот себя всё корю, что поддался и дужку у черена тебе сломил. — Не будем об этом, — сказала я нетерпеливо. — Скажи мне лучше, как ты относишься к республике? — А что? — насупился кузнец, словно мигом заподозрив меня в шпионаже. — Социологический опрос, перепись населения. Ты, яхонтовый мой, не чтокай: республику, спрашиваю, знаешь? Какая-нибудь Речь-Жечь Посполитая? Общее дело? Что о ней думаешь? Рыжебородый ответил не сразу. — Антиреспубликанцы есть, — сказал он. — Ты о них говоришь? — И о них тоже. Ты не дрейфь, отвечай, мне для понимания важно. — А воин твой — он из антиреспубликанцев был? — нехотя уточнил рыжебородый. Даже если бы я и собиралась солгать, мне претило клеить ярлык антиреспубликанца на человека, который чуть ли не до последних мгновений растравлял себе душу мыслью, что его смерть не принесёт пользы республике. Хотя… Я вспомнила свои угрозы устроить здесь геноцид и безмятежный ответ Страшилы, а потом постаралась выбросить всё это из памяти. — Не угадал, отец, — хмыкнула я вслух. — Он этих твоих антиреспубликанцев ненавидел всей душой. И больше всего терзался тем, что не сможет унести с собой парочку в могилу. Вот такой вот добрый он был человек. Кузнец слушал меня, вытирая руки довольно уродливым фартуком. — Так ведь они, эти антиреспубликанцы, звери, — сказал он наконец мрачно. — Для них нет святого. Всё им отдай, а они тебе — ничего, и будь ещё благодарен, что не убили. — Они дань, что ли, с вас берут? — удивилась я. — А это ясак или ближе к продразвёрстке? Еду забирают или пушнину, спрашиваю? — Всё забирают, — невесело ответил кузнец. — И еду, и что найдут. «По тебе, яхонтовый мой, не скажешь, что у тебя прямо-таки всё забрали, — скептически отметила я. — Еду и что найдут…» — Ну что ж, а вы им это всё отдаёте — значит, сами и виноваты. Вы же на зверей в лесу не со святым духом в руках охотитесь! У вас есть оружие; захотели бы — и никто у вас ничего бы не забирал. — А ты попробуй им посопротивляйся, — без злости хмыкнул кузнец. — Они своим оружием владеют… не как мы. Мы против них, что олень против нас. — Ну вот не надо, — ехидно протянула я. — Олень, если нет огнестрела, может так приложить охотника, что ему, кроме двух квадратных метров земли или кроды вашей, ничего не нужно будет… Если бы вы действительно захотели, то от этих инсургентов остались бы рожки да ножки. Понарыли бы «волчьих ям» с кольями на дне, понаставили растяжек: тронул такую, а на тебя сверху падает тяжёлый камень. Или тебе в грудь летит стрела. Неделю назад я, наверное, начала бы плести муру про то, что с антиреспубликанцами нужно по-человечески поговорить, как я с Воронихой. Да чёрта с два они б восприняли человеческую речь! Разграбили бы они, значит, хижину с сухпайком и дровами, сделанную, чтобы такие, как мы со Страшилой, могли выжить? Звери они, по словам этого рыжебородого? Так и место этим умникам, стало быть, в волчьей яме! — А касательно владения оружием — это вообще не аргумент, — продолжала я. — Слышал такое выражение: diu apparandum est bellum, ut vincas celerius? Ты латынь-то знаешь? — Я то, что мне надобно, знаю, — сказал кузнец с мрачным упрямством, напомнившим мне манеру моей бабушки отвечать так на всё, что казалось ей неправильным, но что она не могла аргументированно опровергнуть. — И разведчиков умелых сколько надо, столько есть, — ехидно согласилась я. — А скажи, молодёжь эти антипарни себе не вербуют? — Ещё бы они детей наших забирали! — с мрачной горечью отозвался кузнец. — Да нет, слава духу святому. Я мрачно хмыкнула про себя; антипарни не забирают, а я вот заберу. Одного, наверное, больше-то мне не надо, но лучшего: такого… амбициозного молодого человека с находчивостью разведчика, который бы согласился отправиться вместе со мной за тридевять земель. Дойти мы дойдём: дотопал же Ломоносов до Москвы от своих Холмогор… Основная закавыка в том, что мне нужно будет уничтожить первых лиц государства, то есть по факту выступить на стороне антиреспубликанцев, которых здесь ненавидят. И пресловутый молодой человек тоже будет их ненавидеть, а в республике скорее видеть потенциальную защитницу и спасительницу, по принципу «враг моего врага — мой друг». Но я ли не смогу его перемудрить? И если он только попробует проявлять характер, как Страшила, я уж сопли жевать не буду. Такое надо сразу пресекать, иначе он меня подведёт в самый ответственный момент. Первым делом вобью ему в рефлексы, как собаке Павлова, что меня нужно слушаться, что бы я ни велела. Хватит с меня этой демократии. — А скажи, изумрудный, — задумчиво произнесла я вслух, — молодёжь у вас небось не очень? Гордыня, честолюбие, неудовлетворённость жизнью в этом захолустье? Старших не слушают? Есть такое? Кузнец немного опешил от моей формулировки, а я, пока он соображал, тут же с ходу придумала три возможных примерных плана действий, выбирать из которых следовало исходя из характера и умственных способностей молодого человека. В первом можно было мягко расширить его картину мира до всего Покрова, чтобы он понял ничтожность своей деревушки, и, заговорив ему зубы концепцией умвельта в трактовке Дэвида Иглмена, предложить поставить себя на место антиреспубликанцев. Я, чуть не засмеявшись от отвращения, даже представила себе, как буду, по заветам чокнутых восточных адептов всяких боевых искусств и пацифистских мировоззрений, проверять искренность понимания молодого человека и надменно говорить ему, что он по-прежнему не готов. Адепты в таких случаях часто бьют несчастных неофитов сучковатой палкой для пущего просветления; ну а я буду бить бедного парня инфразвуком, заодно проверяя эмпирически эффект от разных частот. Действовать по заветам Пэй Мэя и грандмастера Йоды следовало, пока объект не убедит себя, что антиреспубликанцы — это ни в чём не повинные, затравленные и беззащитные борцы за справедливость, которые отнимают у местных еду и всё, что найдут, не по своей воле, а из-за злой республики, не дающей им мирно существовать. В случае, если такая тактика должна была оказаться явно провальной из-за безграничной ненависти молодого человека к антиреспубликанцам, сравнимой с той, которую кулаки испытывали к продотрядам, следовало занять позицию, прямо противоположную вышеизложенной, и сделать упор на эффективности жёстких законов республики с её более-менее поддерживающимся порядком. Здесь надо было выдать себя за убеждённую государственницу, наплести ерунды о случайно ставших мне известными секретах антиреспубликанцев и сделать так, чтобы молодой человек по собственной воле, думая, что спасает этим мать-республику, подбросил меня через окно в комнату здания, ставшего на эту ночь пристанищем странствующего по стране кубла богемщиков. Правда, при таком раскладе от меня требовалось сгенерировать инфразвук сразу летальной частоты и мощности, потому что убивать выбегающих в панике людей было бы некому, но я была уверена, что справлюсь с этой задачей. В случае же, если бы пресловутый молодой человек оказался достаточно умён, чтобы не испытывать отвращения к военной хитрости, можно было и не морочить ему голову, а честно изложить проблему и действовать с ним в связке. Сначала, например, мы могли бы завоевать доверие воинов-монахов по схеме Криспуло Патайо из «Змеиных джунглей». Почему бы и не выдать моему родному ордену военного монашества шайку гопников-антиреспубликанцев, отнимающих продовольствие у местных трудяг? В орден моего будущего партнёра, конечно, не приняли бы: втягивать в свои сатанинские планы подростка младше четырнадцати лет я не собиралась точно. Но обеспечить себе достаточное количество единомышленников было несложно; при должной хватке, честолюбии и таланте никто не мешал нам создать настоящую военизированную секту и назвать её по-патайовски «Гвардия чести»: я сочла это название хорошей шуткой. Я лично была готова выступить в роли главного артефакта и мозгового центра секты. А затем следовало вызнать, где находится богема вместе с боженькой, использовать классическую схему: окно, инфразвук, окружившие здание вооружённые люди (в данном случае, видимо, сектанты) — и насладиться местью. Кузнец мне так и не ответил. — Что, отец, молодёжь у вас, выходит, культурная? — скептически переформулировала я вопрос. — Старших слушают, стариков уважают, заветы пращуров блюдут? «Отвечай быстрее, — нетерпеливо подумала я. — Что ты тормозишь, как перегруженный компьютер?» — У нас молодые скромные, — сказал рыжебородый. — Глазастые, сметливые. Хорошая смена растёт. А сын мой — радость для глаз родителя. Я посмотрела на него и представила, как вытаскиваю из этого постфигуративного общества самого неудовлетворённого жизнью парня, этакого Зелимхана из местного Харачоя, и начинаю двигать им, как шахматной фигурой, по доске величиной с футбольное поле. При том, что большая часть доски скрыта туманом, и мы не очень знаем, куда идти… Ну да разберёмся. — Слушай-ка, — протянула я с интересом, заподозрив вдруг, почему этому словоохотливому мужику как будто намазали язык суперклеем и прижали к нёбу, едва только речь зашла об антиреспубликанцах. — А радость очей твоих, часом, отсутствует так долго не из-за этих самых антипарней? Ну давай колись, мне интересно, я никому не расскажу. Да не мнись ты, излагай, вы вроде слушаться меня должны беспрекословно. Рыжебородый ломался на удивление долго, но я всё же заболтала его, и он со сдержанной гордостью подтвердил, что его драгоценный сынуля действительно охотится на антиреспубликанцев. И чем дольше он говорил, тем сильнее я убеждалась, что, наверное, этот неведомый Соболь больше всего подходит для моих планов… и тем яснее осознавала, что не смогу его забрать, просто потому что не осмелюсь разбить сердце этому любящему папаше, который не способен говорить о сыне без горделивой улыбки. Мой батя улыбался точно так же, когда говорил обо мне… Улыбался бы он, если бы знал хотя бы про мои здешние инфразвуковые фокусы над мирным населением, про желание расколоть резонансом целую планету, про планы учинить здесь что-то страшное по заветам княгини Ольги и Катерины Сфорца? Я ведь и сама сознавала, что уже сильно съехала с катушек: меня кидало в тоталитарное помыкание живыми людьми, как марионетками, причём я перед ними даже извинялась, когда на меня находил добрый стих… а потом без зазрения совести использовала инфразвук из-за чьего-то случайного слова… Может, мне лучше отправиться домой? Там уж точно будет меньше возможностей самодурствовать, а в крайнем случае меня скрутят санитары. А если я окончательно двинусь здесь, то меня с моими умениями вряд ли кто-то остановит… Я представила себе, как лежу на золотом держателе, упиваясь страданиями жителей Покрова, а ко мне идут разные герои, чтобы сломать меня и спасти свою Родину. А я былинно шарашу их инфразвуком, заставляю видеть призраков на девятнадцати герцах, которые я, конечно, найду экспериментально, натравляю ультразвуком рои шершней и сатанински хохочу. Даже, пожалуй, лежать я буду не на золотом держателе, а в чудовищной медной катушке, к которой присоединю электрического ската или плантацию лимонов: узнаю хоть, что получится, если дать мне доступ к электромагнитному излучению. Как вариант, поменяю здесь для развлечения магнитный полюс и посмотрю, что станет с климатом. Плачь, Империум! И разумеется, как это бывает в сказках, найдётся юный и смелый герой, который своей чистой отважной душой преодолеет мои ухищрения и испытания — и всё-таки меня сломает. Я представила себе Страшилу в этой роли и засмеялась каким-то стонущим смехом. «Оставь герою сердце! Что же он будет без него? Тиран…» — Ладно, чёрт с вами всеми, — сказала я вслух. — Стоило бы, конечно, учинить вашему проклятому Покрову локальный Армагеддон… Но не надо. Ничего не надо. Мне, отец, нужно, чтобы ты меня сломал и перековал. Мне говорили, я из хорошей стали. Рыжебородый пожевал губами. Меня уже страшно бесило тугоумие местных. — Не надо только меня отговаривать, — прибавила я злобно. — Отвечай прямо: ты можешь меня сломать — или мне поискать тут кого-то ещё? — Могу, — отозвался он неохотно. — Ну вот и займись. Он повздыхал и ещё раз уточнил, правильно ли понял меня, когда уже разрезал и бережно размотал замшевую обмотку рукояти. Я подтвердила, что правильно, и заранее поблагодарила кузнеца в самых выспренних выражениях. — Не могу я единолично принять такое решение, — сказал вдруг рыжебородый, смутившись, и снова вплыл в моё поле зрения. — Надобно подождать сына. Мне ведь тебя доверили, и если я сломаю тебя без спроса… — Ты, мужик, подумал бы о том, что будет, если ты меня не сломаешь, — пригрозила я. — В лучшем случае я потребую у вас дань в виде юного девственника, и как бы это не оказался твой любимый сынуля. А в худшем — вообще объявлю джихад и заставлю вас всех уйти из этой деревни. И дай бог, вы там не замёрзнете с лицами, как у той группы на перевале Дятлова. «Возьму себе имя Лисан аль-Гаиб, Глас из внешнего мира, Податель воды…» — представила я и захлебнулась воющим смехом. — Всё одно нужно посоветоваться с сыном, — как бы извиняясь, повторил кузнец, и я увидела на его лице тонкую горделивую улыбку. — Как он скажет, так и будет. — Ну хорошо, бюрократ, — сдалась я. — Расскажи мне пока что-нибудь интересное. Мне вот говорили, что плавить железо умеют только на юге. Вы тоже не умеете? — Где там, — безнадёжно махнул рукой кузнец. Он рассказывал что-то о своих бедах при работе, но очень неинтересно, не как про сына; или это я уже не могла воспринимать информацию в его ужасающе медленном темпе. Меня просто тошнило от его тугоумия, так что я была готова на всё, чтобы не задерживаться на Покрове даже лишних десяти минут. — Соболюшка приехал, — вдруг с радостью в голосе перебил себя рыжебородый, и я подивилась его отцовскому уху: сама-то я ничего не услышала. — Сейчас приведу. Он вышел и через некоторое время ввёл за собой мрачного высокого парня, красного от мороза. Я кратко повторила Соболю, чего хочу. Он слушал меня, не раздеваясь, и только снял шапку, как будто знал о принятых у нас нормах этикета. У него оказались очень красивые тёмно-рыжие волосы, а нос был почти как у Страшилы. Соболь тоже отнёсся к присутствию говорящего меча без какого-либо удивления. — Ну раз надо, то давай… — сказал он отцу, непонимающе пожав надплечьями. — Я ведь не знал, можно ли. — Ну, раз хочет человек, — снова пожал надплечьями Соболь, не запнувшись на слове «человек». — Ты бы посидел тут, Соболюшка, — попросил кузнец, и мне показалось, что он чего-то боится; может быть, он связал в уме меня и свою неожиданную вспышку паники во время кремации Страшилы, а может быть, просто опасался ответственности. Соболь в третий раз пожал надплечьями: — Только побыстрее. Он стащил рукавицы и сел верхом на стул, зацепившись за спинку кончиками пальцев. — Не страшно? — зачем-то спросил он меня. Я неопределённо звякнула. Вообще страшно мне не было: я чувствовала себя примерно так же, как замёрзшая лягушка, которую вынули из зимнего пруда. Тюкни посильнее — и лапка со звоном отломится. — Эй, а что это вы собираетесь делать? — подозрительно поинтересовалась я у рыжебородого; у меня было чувство, что он собирается отламывать эфес. — Ломают обыкновенно, держа за хвостовик, — лаконично объяснил тот. «Да вы прямо специалист по ломанию мечей», — подумала я ехидно. — А что такое хвостовик? — Часть клинка, что уходит в черен, — «обрадовал» меня кузнец. — В рукоять. Точно: как только он сказал, я вспомнила наши родные ножевидные кресала, где шею «лебедя» делали как раз из хвостовика несостоявшегося ножа, загнув его… — Нет уж, спасибо! — возмутилась я. — Разве вы не можете сломать меч, удерживая его прямо за рукоять? Вы в курсе, что у вас не принято, чтобы посторонний человек прикасался к клинку холодного оружия? Возьму вот да приложу вас контактным ультразвуком, чтоб неповадно было! Потом-то пожалуйста, хоть что делайте, хоть на органы — ха-ха — разбирайте, мне уже будет всё равно. Я вообще всегда жалела, что из-за юридической непроработанности вопроса и российских реалий не могу завещать своё тело для трансплантаций. — Могу, конечно, и за черен держать… — пробормотал немного сбитый с толку мужичок. — Вперёд и с песней. И попробуйте по возможности отломить кончик: полагаю, мне этого будет достаточно, а вы сможете переделать меня в меч покороче. — Это не нужно, — заметил Соболь. — Как знаете. Франциск Ассизский называл человеческое тело «мой брат осёл»; и я напрасно думала, что меня в моём теперешнем обличье эта характеристика не касается. Когда кузнец зажал клинок в жутковатом приспособлении, почему-то напомнившем мне о подвалах монастыря, и принялся медленно сгибать, держа за рукоять, я почувствовала, что у меня всё внутри холодеет. Мне показалось, что сами молекулы напряглись, не желая разрывать устойчивую связь. Какая-то часть моего разума тщетно пыталась успокоиться, но сознание замерло от ужаса. Клинок изогнулся так, что я впервые за всё своё пребывание на Покрове отчётливо увидела разные его части — фактически увидела себя. Это было так же дико, как укусить собственный локоть или увидеть невооружённым глазом своё ухо. И, честно говоря, у меня из памяти как-то вылетело, зачем я всё это затеяла. Рыжебородый медленно разогнул клинок и отпустил рукоять. — Может, не надо? — сказал он нерешительно. Соболь смотрел на меня, и глаза у него были сочувствующие, и это выглядело очень странно в сочетании с холодноватым выражением лица. Я вдруг подумала, что, наверное, смогла бы убедить его принять участие в моих планах по государственному перевороту, что мы бы с ним сработались, что, возможно, я даже могла бы честно ему во всём признаться. А он бы наверняка нашёл способ попутно решить и свои проблемы, так что меня бы не мучила совесть, что я манипулирую им. И, между прочим, месть — не такая уж плохая штука: на Руси, скажем, даже было имя Мстислав, в смысле, «славный местью»… «А вот это самая настоящая трусость, — заметила я себе ехидно. — Когда реанимируешь отброшенные планы, просто потому что боишься продолжать уже начатое. И игнорируешь приведённые ранее аргументы, заставившие тебя отказаться от этого плана». — Надо, Федя, надо. Никто не спалит сожжённых, и мёртвых не перебьют. Ломайте. «А вы ещё говорите, мечи боли не чувствуют, — хмуро подумала я. — Ощущения, блин, такие, словно руку за спину заламывают. Дёрнуться не решаешься, притом что по идее и не можешь». — Ты ведь страшишься умирать на самом деле, — возразил кузнец с жалостью. — Сталь точно бы стонет. — Сталь стонет, когда её куют, — процитировала я и застонала от истерического смеха, вспомнив первоисточник, — задыхается, когда закаливают, трескается от перегрузок… Кто вообще не боится умирать, парни? Возможно, все до единого хорошие люди, которых я знала здесь, мертвы: и им всем было страшно умирать… А ведь я сумела бы всё изменить, если бы сразу не приняла навязанных мне правил игры, если бы не стала подлаживаться под эту паутину лжи и с ходу смела бы её веником! — Не так просто свернуть с пути, что уже проторён, — сказал Соболь со знанием дела. — В лесу, может, и так, — огрызнулась я, — а в социуме все ограничения лишь у человека в черепушке. Кто меня здесь сумел бы удержать, если б я решилась действовать? Ведь ничего так не боятся эти лживые твари, как правды, и кому, как не мне, об этом знать! Вот только за мои ошибки платят другие, а на мне, как всегда, ни царапинки. А выбираешь-то ты сам! не путь выбирает человека, а человек — путь, и не надо снимать с себя ответственность!! И не один это путь, а как минимум алгоритм с ветвлением! Я кричала в полный голос, не в силах выдержать почти физическую боль от чувства вины. Нет, Олди, не небу ты противостоишь, а сугубо обезьяне внутри себя. И тем хуже для окружающих, если ты не справляешься, и верх берёт обезьяна с гранатой. Или с инфразвуковым излучателем. Уходить мне отсюда надо, пока я не натворила дел. — Не буду я играть в эти игры, мужики, — сказала я мрачно. — Вы меня жалеете, потому что по наивности своей и представить не можете, что я со своим абстрактным мышлением и акустическими умениями способна учинить на вашем Покрове. А дома у меня хоть санитары есть. — А ты полагаешь, что вернёшься домой? — полюбопытствовал Соболь. — Куда ж я денусь. Мой боец опасался, что я уйду в небытие, исчезну как личность, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой: поверить, что этот ад внутри меня можно погасить так легко… Соболь подтащил стул ближе ко мне. — Ну а если всё же исчезнешь? — сказал он рассудительно. — Батюшка говорил, ты хотела возвратиться в республику? — Хотела, — холодно подтвердила я. — Передумала. — А что так? — Я чувствую себя мёртвой, — сказала я честно. — Тому, кто ощущал мир живой душой, с мёртвой жить скучно. И это опасно для окружающих. Хватит притворяться живым, когда все вокруг мертвы… когда все мертвы… — Ты действительно угасаешь, — рассудительно согласился Соболь. — Но это обратимо, тебя просто нужно ввести в ритм, привычный для боевого меча. Скажем, у вас в ордене были же регулярные тренировки? Давай я тебе помогу… — Нет!! — выкрикнула я и сама испугалась своего крика. — Спасибо, не надо. Я как-нибудь обойдусь. — Я видела, что он хочет настаивать. — Никто, кроме моего бойца, ко мне не притронется как носитель, а если кто протянет лапы — пожалеет: я ясно выражаюсь? И мне тут всё равно ничего не поможет. Если я и попробую вернуться в привычную рутину, это только сделает мне больнее на контрасте. Я представила, как объясняю кому-то, как сделать финт: получится фонтан-шутиха… потому что я не смогу не плакать, не вспоминать Страшилу… даже сама мысль о том, чтобы снова испытать любимую мною перегрузку от финта, причинила мне невыносимую боль… Если б я и решила остаться на Покрове и мстить, я бы, наверное, выбрала в носители Младу или девочку вроде неё, которая согласилась бы немного подкачаться; но не хочу я тут жить, здесь каждый камень кричит о моей вине… И ещё не хватало мне рушить жизни девочкам. И так вон травму душевную нанесла, пусть бы они забыли поскорее об этом… — Что у тебя приключилось, расскажи хоть? Может, мы сообща что придумаем. — Ничего тут не придумаешь, — сказала я сумрачно. — Потому что есть и необратимые вещи. Если вкратце — из-за моего бездействия власть у нас в ордене перешла в руки откровенных уродов. Попутно погиб… один достойный человек и наверняка ещё куча народа. И я сейчас даже не про моего бойца. Хотя он тоже погиб из-за моего идиотизма. Соболь задумался. — А так ли это на самом деле? — сказал он глубокомысленно. — Порой то, что полагаешь необратимым, таковым не является. Это он ляпнул зря: передо мной словно бы встали в полный рост мои отчаянные попытки воскресить Страшилу. — Даже не смей мне втирать, что смерть — не окончание пути! — мигом взбесилась я. — Конечно, если в это верить, то психологически легче снять с себя вину за чужую гибель! Вот только я ещё не опустилась до того, чтобы оправдывать свои ошибки подобной ложью! — Я имел в виду не совсем то, но и окончательной смерти тоже нет, — настаивал Соболь. — Почему ты считаешь иначе, обоснуй? Сама-то ты не веришь, что исчезнешь. Сейчас у меня не было настроения для бессмысленных богословских споров. — Слушай, друг, отвяжись от меня с этой хренью, Христом-богом прошу, — резко сказала я. — С огнём играешь! — Ладно, не кричи, — с досадой сказал Соболь. — Я ещё не кричу. «Что вы о крике, люди, знаете»… ха-ха-ха… Ты песню хотел, товарищ кузнец? ну слушай… Пускай качает маятник моих безумных чаяний, я до краёв — отчаянье, и я устал от всех; изрядно тут досталось, моя душа сломалась, но не нужна мне жалость среди моих зеркал! — Я прислушалась к звенящему эху и сама вяло удивилась, что нисколько не утратила своих вокальных данных. — Видишь, мужик, голос-то я не потеряла, это ложь была; вот только какой из меня теперь поющий меч? Так — медь звенящая, кимвал звучащий… ржавый причём. — Тут я вспомнила, что видела, когда кузнец сгибал клинок, и наконец поняла, что это такое. — Слушайте, а я ведь правильно понимаю, что эти тусклые пятна на кромке — ржавчина? У-жас! За пару дней превратиться в такое непотребство. Хорошо, что Страшила этого не видит. — Ржу убрать можно, — заверил меня кузнец. — С обломков и уберёте. На самом деле эта ржавчинка выглядела вполне прилично; я почему-то думала, что должна вся покрыться рыжим налётом, как это бывает с арматурой волноломов в море. Ну, наверное, если б я попала на дно морское, так бы со мной и случилось. И возможно… возможно, Страшила и видел, как я начинаю ржаветь, но сделать всё равно ничего не мог. Может, конечно, мне, как в сказках, полагалось покрываться ржавчиной после смерти своего носителя, однако в эту лирику я не верила. И теперь я наконец поняла, что это именно из-за ржавчины у меня словно бы слегка сузилось поле зрения, потускнев по краям, как будто у меча началась глаукома. Я вдруг вспомнила, что Катаракта заработал своё основное прозвище, пошутив когда-то про нимб бога как дефект при глазном заболевании, и мне показалось, что у меня сейчас душа разорвётся на части от боли и чувства вины. — Да лучше б ты сломал меня о колено ещё перед посвящением, — сказала я вне себя. — Щука, ну что ж ты хоть не намекнул, что я больше никогда не увижу тебя, если не отвечу, что игры кончились и ставки взлетели? — Тут я вспомнила последнюю фразу магистра: «Больше я тебя не потревожу», и мне показалось, что всё вокруг потемнело. — Отчего ж я не услышала, что ты говоришь, ведь тогда я выбрала бы иначе? А я до конца не понимала сути выбора и всерьёз взвешивала возможные угрозы своей жизни, хотя она не нужна мне без тебя! Это была правда. В лодке я держала себя в руках ради Страшилы, а сейчас сплошная чёрная боль, в которую превратилась моя наивная влюблённость, начала просачиваться наружу… и я не знала, как мне с ней совладать… — И не смейте смотреть на меня с жалостью, — прибавила я мрачно. — Знаете, почему у нас в стране бардак? Потому что мы не умеем беречь нормальную власть. Если она и появляется, мы не воспринимаем её всерьёз и не слышим, когда она приходит за поддержкой, пока не становится слишком поздно. А потом скулим и плачем, как я сейчас. А жизнь мне и правда не нужна. Страшила был последним, что меня тут удерживало, а теперь и его нет. Ни единого шанса не оставил я своей судьбе… — Мне сказали, что твой воин был из числа достойных, — рассудительно отозвался Соболь. — Мол, при погребении были какие-то знаки. — Это не знаки, — мрачно возразила я. — Это у меня началась истерика, и я использовала инфразвук. Хорошо, что вовремя остановилась, а то бы ты в этой деревне никого живого и не застал. Извините. А вообще-то он реально был достойным… в отличие от меня. Соболь смотрел на меня загоревшимися глазами, как будто бы не обратив внимания на то, что я чистосердечно призналась в едва не выполненном намерении совершить геноцид его родного поселения. Я вспомнила, как он без запинки назвал меня человеком, и мне впервые за весь период моего пребывания на Покрове показалось, что вот теперь-то я точно не человек… потому что утратила человечность… На меня вон уже и собаки выли, как на гоблинов в «Городе» Клиффорда Саймака. Такая же нелюдь стала, может, и хуже. Строго говоря, выли они не именно на меня, а из-за инфразвука, но кто, спрашивается, его врубил? — Инфразвук-то — это так, мелочи, — сказала я с горечью. — Ты бы знал, парень, сколько всего я умею. А вот зажечь огонь не смогла. Точнее, я придумала решение, но моему бойцу оно бы не подошло, а продолжить искать варианты я не додумалась. И это ему стоило жизни. — Ну он и сам вообще-то виноват, — заметил Соболь. — Или в вашей паре ты за вас обоих думала? Да и принадлежности для розжига мог бы с собой взять. Наверное, он никогда не узнал, как близок был к смерти. Я боролась с собой, чувствуя, как внутри меня, словно пламя, горит тёмная ярость и пытается дотянуться ржавым языком до этого длинноносого рыжего парня. Его слова ещё и вступили в резонанс с другими, сказанными когда-то давно: «Он сам виноват… надо же быть осторожнее…» — это были словно бы камни, брошенные мне в душу, и на её поверхности от этого побежали волны, складываясь, интерферируя… и как бы им случайно не сложиться в волну-убийцу… У меня было полное ощущение, что внутри меня из-за всех этих переживаний проснулся какой-то Халк или Зелёный гоблин, и сейчас этот монстр поглотит мою личность, а потом и весь Покров. — Кузнила, ломай! — закричала я с яростью. — Ломай, я не шучу, я с собой уже не справляюсь! Если я двинусь по фазе, вы же меня не сможете остановить, никто не сможет, я весь ваш мир уничтожу, и первым твоего любимого сыночка! Дух святой, как же это было страшно! Моль небесная… нет, всё это звучало слишком безобидно. «Как в клинче», — зло подумала я, зная откуда-то, что надо заставить себя расслабиться, отпустить внутреннее напряжение, словно бы удерживавшее молекулы вместе… и не могла. По-моему, кузнец тоже знал что-то такое, потому что он наклонился ко мне с взбесившим меня выражением сочувствия на лице, и я по губам его угадала фразу: «Может, всё-таки не надо?» — Иди ты к чёрту со своей жалостью! — крикнула я и с каким-то безумным звоном позволила клинку сломаться; раздался показавшийся мне оглушительным треск. Я никогда не видела, как людям ломают позвоночник, и отнюдь не горела желанием посмотреть на это, но мне показалось, что ощущения должны быть похожи. И стоило тащиться сюда через лёд и холод, чтобы мне сломали хребет? Я вспомнила бледное лицо измотанного Страшилы, который просил меня жить. — Спасибо, — мрачно пробормотала я кузнецу сорванным голосом, а потом мне стало стыдно: ведь фактически он оказал мне услугу, а я вместо благодарности послала этого безобидного мужичка к чертям. — Извините… пусть у вас всё будет хорошо… И свет померк.