Поющий меч Покрова

— …Допустим, я брошу всё прямо сейчас, — произнёс Страшила, пристально глядя на меня. — Сколько ты после этого проживёшь, по-твоему? Я уставилась на него и наконец уразумела, что он хочет сказать. Значит, дело не только в том, что он дал Ладе обещание, и это логично: мне стоило бы помнить, что такие, как она, не шибко-то верят словам, предпочитая шантажировать жертву жизнью и здоровьем дорогих ей людей. Я ранее убедила Страшилу, что его обещание ничего не стоит; но если он его открыто нарушит, как бы со мной действительно не случилось что-то нехорошее… Одна-то моя жизнь ничего не стоит в сравнении со ставками в этой игре, хоть мне, конечно, и не хочется умирать; вот только мой боец явно неспособен мыслить тут рационально и присвоить ей нужную оценку… Или он-то как раз и пытается мыслить рационально и творчески — и старается не пожертвовать вообще никем и ничем? Неужели его пробрало-таки, когда я кричала на него в офисе Лады, что нужно включать мозги? Если я правильно понимаю, он намерен разобраться, на что способен, освоить свои возможности — и уже потом всё бросить, постаравшись обезопасить меня… А может, я выдаю желаемое за действительное. Может, для него всё-таки важнее не нарушить его обещание Ладе, которое ни один человек в здравом уме не дал бы всерьёз. И тогда он будет вешать мне лапшу на уши, якобы пудрит мозги этим рептилоидам. Но он же только что сознательно закрыл для себя возможность лгать мне… — Ответь-ка мне честно, — сказала я. — Ты же усвоил то, что я тебе говорила про всякие дурацкие клятвы? — Усвоил, — истово подтвердил Страшила. — А что думать надо перед решением, чтобы оно было максимально рациональным? — Конечно. Ну хорошо хоть это до него дошло. Стоп, а откуда я знаю, что этот моргающий свет над его головой не включается сам по себе, ничего не неся с собой вместе? Вдруг эта неведомая чудо-лампочка загорается случайным образом, и Страшила всё-таки способен лгать? Я ведь не могу это проверить; превратил бы он хоть воду в вино, например, — было б нагляднее; только как бы это не оказалось его последним чудом… Я с трудом подавила желание крикнуть в голос, без слов, просто чтобы выплеснуть отчаяние и безысходность. Мне казалось, что в уравнение добавили уже слишком много неизвестных, чтобы его можно было решить; слишком много непонятного произошло за последние дни. И из-за мизерного количества информации, которой можно было бы доверять однозначно, я не могла строить нормальные планы; сама ткань привычной мне реальности словно бы трещала по швам… — Я не сломаюсь, — серьёзно пообещал Страшила, словно почувствовав мои эмоции. — Вот даже палку эту носить с собой буду, чтобы помнить. — Ну палку-то уж не надо, — хмыкнула я, представив его с этаким посохом, как волхва на картинке. — А то потом дворника, который оставил тут эту метлу, прищучат… дай бог ему доброго здоровья за его раздолбайство… Прищучат… Я вспомнила, как внезапно заметила эту метлу, когда вне себя взмолилась к Щуке о помощи. Снова меня кидает в какие-то когнитивные искажения… вообще-то я довольно часто обращаюсь к тем же святому Роберту Вуду и преподобному Ричарду Фейнману, так что мой мозг как будто стыдится, что он не соответствует идеалу, и начинает работать лучше. С другой стороны, как бы мне сейчас не проглядеть за собственным мудрствованием очевидную тенденцию, которую я уже ухитрилась не заметить на Покрове, когда мне выдали возможность менять мир по своему желанию… Или правда, что ли, что все — атеисты до первой встряски? Я поражённо моргнула. Я прекрасно узнала это место, проявившееся вокруг меня, словно где-то щёлкнули переключателем. Правда, до этого я бывала тут только в облике меча за спиной у Страшилы… форма одежды вторая… По идее, когда смотришь на помещение с другого ракурса, оно и само должно казаться непривычно другим; но тут я не замечала разницы между тем, что видела, и тем, что помнила, и это меня удивило. Разве что сейчас в комнате никого, кроме меня, не было. Я задумалась, не может ли происходящее быть ловушкой антропогенного характера. Инфразвук-то ведь на мне опробовали; а это, может, какой-то продвинутый гипноз. Вдруг это часть кампании наших любимых партнёров в рамках подготовки к полноценному военному столкновению; новый тип воздействия на психику. Воздействовали же у Пелевина в «Операции Burning Bush» на американского президента через передатчик в зубе, делая вид, что с ним боженька разговаривает. «Джорджайя!..» Мне-то, конечно, до президента как до Китая пешком… но, может, я создам какую-нибудь бифуркационную технологию или идею? Наверняка это можно спрогнозировать, если у тебя уже есть нужные технологии: мне вспомнилось неприятное чувство предсказанности всех моих шагов в том поселении на севере Покрова. Я подошла к чёрно-серой стене и потрогала её, испытывая чувство дежавю. Ладно. Видимо, стоит просто признать, что бифуркационную технологию или идею я не создам. Не в этой жизни. А потом я не смогла сдержать сумрачного смешка: когда я была мечом, мне всегда хотелось полезть в бумаги магистра, порыться в них; сейчас же я находилась в этом кабинете одна и в человеческом облике, но мне было уже всё равно. Меня накрыла апатичная усталость. Я вдруг вспомнила равнодушный взгляд Августинчика, когда он впервые оказался со мной наедине в комнате Страшилы. Я тогда не могла понять, как можно в его возрасте не сцапать первым же делом боевой меч, оставшийся без присмотра, не взвесить его в руках, не попробовать пофинтовать, подражая старшим. Теперь понимала. Сзади скрипнула дверь: Щука прошёл к столу, небрежно отодвинув бумаги на нём в сторону, опустился на стул и уставился на меня с нечитаемым лицом. Вот так, стало быть. Будем играть в привычный мне человеческий облик. И не только в облик: если я правильно всё понимаю, товарищ магистр мыслит по типу ризомы и может делать массу действий одновременно. А все эти паузы, чтоб у меня было время осмыслить, где я нахожусь, относительно привычная обстановка — суть продуманные элементы, чтоб я размякла и расслабилась. — Здравия желаю, товарищ великий магистр, — сказала я мрачно. Катаракта смотрел на меня в упор без улыбки. Я невольно вспомнила, как общалась с ним ранее… спокойно называла его по имени… и обняла бы, если б осмелилась… Но тогда-то я не знала, кто он. Щука продолжал сверлить меня взглядом; я, не выдержав, отвела глаза. — Хочу принести тебе извинения, — сказала я. — Насколько я понимаю, ты мне помог, и не раз. И мне правда совестно, что я… оскорбляла тебя за компанию. На самом деле, я бы, наверное, верила, если б твоё существование было более очевидным. Но раз оно по какой-то причине отнюдь не очевидно, надеюсь, ты не будешь на меня в претензии за моё неверие. Я будто бы отгораживалась от него словами, складывая их в эти официальные блоки. Вообще-то, наверное, можно было бы выявить тенденцию: понаблюдать, что происходило при обращении именно к Катаракте, проанализировать его цитаты, детали облика, поведение в целом. Вот только шибко активное выявление тенденций может быть обычной апофенией. С другой стороны, после любого моего попадания на Покров стоило бы что-то заподозрить. — Просто неверие — это было бы полбеды, — сказал Щука. — Что ж, раз ты предпочитаешь такой тон разговора, докладывай, как твои успехи. — А особо нечем похвастаться, двадцать лет — это слишком мало, — сообщила я, сама ужасаясь своей дерзости. — Но это ж не я выбираю, сколько мне прожить. Вот отмерил бы двести лет — я бы тебе провела презентацию моих успехов. — С этим есть одна сложность, — сказал Щука, не глядя на меня. — Знаешь, сколько времени остаётся сейчас твоей Земле? — Сколько же? — Неделя. Я осмыслила его ответ. Так-то некоторые считают, что весь мир в целом тоже неделю создавался… — По какому времени? — поинтересовалась я. — По московскому, — ответил Катаракта с насмешкой. — Я с тобой не играю и не подменяю понятия. И нет, я не про полярные дни и ночи. Ровно неделя в твоём привычном понимании. Я стояла, не зная, что сказать. — Я правильно понимаю, что это непосредственно из-за Страшилы? — Щука молча усмехнулся, глядя на меня с непонятным выражением. — Да как-то мало, даже если считать его антихристом, как Лёвушка говорил. Ну, если книгу Апокалипсиса почитать, там на несколько лет всё растягивается. Три с половиной, что ли. — Я прикинула в уме. — Да. 1260 дней делим на 365… — А ты что об этой книге думаешь? — Думаю, что это абсолютная хрень, — сказала я честно. — Такой бессвязной чуши поискать ещё. Понатыкали разных образов, чтоб можно было, как в катренах Нострадамуса, найти и подогнать нужное под происходящее. И это я ещё перевод смотрела. — Отчего тогда на эту чушь ссылаешься? — А от растерянности, — проворчала я; обоснованное замечание… — Ну… Тогда спасибо, что подсветил. Предупреждён — значит, вооружён. Раз я в курсе, то буду принимать меры. Если, конечно, я ещё не умерла и могу вернуться. — Можешь. Хорошо, я тебя слушаю. Я смотрела на него, не вполне понимая, что он хочет услышать. — Ну представь мне свою дорожную карту, — сказал Щука, с едва заметным пренебрежением выделив последние слова. — Как ты будешь действовать? — Проведу Страшиле экстренный курс по борьбе с когнитивными искажениями. Объясню ещё раз риски, сошлюсь на тебя. Брошу институт и поеду с ним, чтобы всё держать под контролем. — Это всё? — А что, не хватит? — Значит, неделя, — констатировал Щука и отвернулся к окну. Что он хочет мне доказать — что я ничего не контролирую? — Я не буду принимать решение сама. Попрошу совета у родных, близких, однокурсников, запущу мозговой шторм на форумах, отвлечённо изложив ситуацию. Если мне не хватит ума, кто-то точно придумает выход. Щука никак не отреагировал. — Тогда я подобью его ограбить магазин, и никуда он завтра не поедет. Или, например, подраться с нациками. Его настропалить — раз плюнуть. Пока суд да дело, успеем что-то придумать. — Изобретательно, — холодно произнёс Щука. — Но ты, дитя, не очень понимаешь, с кем имеешь дело. Он-то ни минуты в клетке не останется, а вот тебя в этом случае, вероятно, задержат. И его как раз легче будет шантажировать твоей свободой и судьбой. Вот теперь я и впрямь растерялась. Мне вдруг вспомнилось, как полицейские отпустили нас после драки у Кремля… вообще-то одному из них как раз тогда позвонили… неужели они так поступили не из жалости и не из-за моих лихорадочных придумок? Щука молча усмехнулся. — Если зайти с другой стороны, — сказала я. — Зачем кому-то в здравом уме может потребоваться уничтожать планету или вид на ней? Давай я попробую объяснить тому, кто всё это затеял, что это проигрышный выбор. Ему ведь и самому хуже будет. — Твой Покров не очень реалистичен, — сообщил Щука. — Но эти твои друзья получились у тебя хорошо: ты теперь с ними часто общаешься. И я могу заранее сказать, что твои попытки объяснить и переубедить будут настолько же результативны, как там. Я прикусила губу, прокручивая в голове то, что он говорил. Шантажировать моей свободой и судьбой… А Страшила-то уже дал бездумное обещание сделать всё, что угодно, лишь бы я не умерла… но я же растолковала ему, насколько это было неразумно… и вроде как до него дошло, он это только что подтвердил… значит, не вполне? — Я… ещё раз объясню ему, что лично моя свобода, судьба, жизнь и прочее вообще ничего не стоят в таком масштабе. Скажу, с каким выбором он может столкнуться и какое решение будет обязан принять. — Он тебя не послушает, — возразил Катаракта. — Кивнёт, а сам поступит по-своему. Что будешь делать? Не в подвале же его запереть, в самом деле. И не… — Я не стану его убивать, — сказала я дрогнувшим голосом. — И никому не дам это сделать, пока это от меня зависит. Я… вряд ли сумею тебе что-то противопоставить, но буду этому сопротивляться, как могу. Я считаю, что он справится… я со своей стороны приложу для этого все усилия. — А он тебя не послушает, — повторил Щука, пристально глядя на меня. — Ему скажут, что нужно город разрушить, иначе ты погибнешь, и он сделает, что ему велели. Что скажешь? Я сглотнула, не зная, что ответить. Я знала, что Щука прав, всё поведение Страшилы подтверждало его слова. Я даже в уме не просто так невольно называла его мальчиком: у него как будто не были развиты зоны в мозгу, делающие его полностью взрослым. И бесполезно с ним разговаривать: можно сто раз повторить ребёнку, что не надо общаться с посторонними, что никуда нельзя уходить с детской площадки, объяснить все риски… но придёт взрослый, возьмёт ребёнка за руку прямо после лекции — и тот молча пойдёт. В этом плане разве что деревенские дети поумнее… они не станут ни подходить к незнакомцу вплотную, ни вступать в разговор — разлетятся от него, как воробьи… а домашнего-то городского ребёнка надо постоянно контролировать… Причём если я и выберу поехать вместе со Страшилой, это вообще ничего не даст. Я могу держать руку на пульсе и соразмерять его действия, лишь пока нахожусь непосредственно рядом. Но что, если меня похитить, вырубить? А «моим друзьям» такое — раз плюнуть… слово-то какое подобрал, этих «друзей» век бы не видеть… — Ладно, — произнесла я шёпотом. — Что мне нужно сделать, по-твоему? — Ты можешь ещё поразмыслить, — подбодрил меня Катаракта. — Ты эту кашу заварила, девочка; иногда стоит думать, кому и на что даёшь согласие. Расхлёбывать-то, конечно, не только тебе, но ты можешь предложить варианты, как исправить то, что ты натворила. — Ну я вижу один вариант, — мрачно сказала я. — Убить меня превентивно, тогда Страшилу некем будет шантажировать. Правда, как бы он в этом случае совсем не слетел с катушек. А он с них слетит; и Щука прекрасно знает, что я это знаю… — Стало быть, мы приходим к тому, что твой выбор, который ты ни с кем не согласовала, над которым ты не думала, приводит либо к смерти вас двоих, либо к… глобальным катастрофическим изменениям на твоей планете. Я упрямо сжала губы и повернула ситуацию в голове ещё раз. — Должен быть как минимум третий путь, — сказала я мрачно. — А вообще-то их должно быть бесконечно много, просто я тупая и не вижу их. Но вот сейчас на ум пришло, что можно, например, отнять у Страшилы его чудо-способности. Наверняка ты это можешь. — Что, теперь тебе не зазорно просить у меня помощи? — спросил Щука, проницательно глядя на меня. Мне больше всего захотелось плюнуть и уйти, чем слушать, как он меня отчитывает; вот только я подозревала, что эту кашу мне действительно не расхлебать самой. Не хватало того, чтоб моя проклятая гордыня угробила Землю; и вообще-то у Щуки есть полные основания общаться со мной в подобном тоне… — Я думаю, что раз мы с тобой тут говорим, значит, мне и впрямь с таким не справиться, — сказала я через силу. — Я также отлично сознаю, что человек я так себе. Но я не хочу, чтобы мои личные недостатки… хоть как-то сказались на судьбе моего родного мира. Пожалуйста, помоги мне исправить ошибку, которую я допустила. Я чуть не ляпнула, что считаю несправедливым принцип коллективной ответственности, но поняла, что чем больше наговорю, тем сильнее даже просьба о прощении в моих устах будет напоминать оскорбление. Поэтому я предпочла заткнуться. И вообще-то я уже сама испытывала ужас от того, как веду себя и насколько не могу справиться с собой. Щука скептически смотрел на меня. — Ладно, — произнёс он спокойно. — Раз ты просишь, скажу, что тебя заблаговременно подстраховали. Обойдёмся без жертв. Дело в том, что святой брат Страшила — не совсем тот, за кого его принимаете ты и те, кто тобой манипулировал. Ты его можешь не опасаться, он хороший мальчик, сделает всё как надо. Стало быть, это просто крупная игра в Штирлица. А заодно лекарство от наивности персонально для меня: в кои-то веки приняла чью-то искренность за чистую монету. Ну хорошо хоть, Земле ничего не угрожает. — Ясно, — сказала я и вежливо поклонилась. — Спасибо. Вообще-то хороший мальчик мог бы не водить меня за нос на Покрове, изображая, что не понимает, что к чему, а внятно всё объяснить. А, хотя это заметили бы со стороны… Ну надеюсь, он повеселился. Я так-то уже убедилась, что он неплохой актёр. — Он пока не помнит себя, — сказал Щука, насмешливо глядя на меня. — Сам настоял на том, чтобы ему блокировали память, чтобы для него всё было по-настоящему. Так и мотивировал, что, если он будет играть роль, пусть и с расчётом на внешнего наблюдателя, ты потом ему это не простишь. Оскорбишься и окончательно отшатнёшься и от него, и от меня. Он тебя очень любит. У меня отхлынула кровь от сердца. Значит, ради того чтобы я, окаянная, сейчас не оскорбилась, Страшила согласился по доброй воле полностью погрузиться в эту жуткую имитацию, где лично я вообще-то была в намного лучшем положении, чем остальные? И самое страшное, что первой моей реакцией и впрямь оказалось негодование, что меня разыгрывали, как ребёнка… то есть, выходит, я предпочла бы, чтобы и смерть от холода, и месяц в тёмной воде были для Страшилы по-настоящему, а не чтоб он хотя бы понимал, что это симуляция и скоро всё закончится?! — Пожалуйста, верни ему память прямо сейчас, — попросила я шёпотом. — Вот договорим — и оттуда повторишь свою просьбу, — мягче произнёс Щука. — Здесь время всё равно не идёт. Кое-что он вспомнил, пока ждал, когда к тебе наконец явятся; надеюсь, ты не чувствуешь себя оскорблённой этим моим решением. — Я молча затрясла головой. — Это был только его выбор, и он тебя ни к чему не обязывает; но я бы на твоём месте задумался, как сделать так, чтобы то, на что он пошёл ради тебя, не оказалось напрасным. Я снова в полной мере ощутила себя на скамейке рядом со Страшилой. Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня с нежностью. «Он тебя очень любит», — вспомнила я слова Щуки. Вот уж точно любят не за что, а вопреки… сколько же он вынес лишь из-за того, что кто-то тут неисправимая дура… У меня не было сил даже плакать; я цапнула его руку и прижалась к ней лицом. «Верни ему память, умоляю, — взмолилась я к Щуке. — Это просто невыносимо!» — Прости, пожалуйста, если сможешь, — сказала я шёпотом вслух. — Я правда не хотела всего этого. Мне казалось, что я снова, причём на этот раз наверняка, убиваю личность Страшилы, заменяя её каким-то древним монстром. Наверное, об этой наивной, внушаемой личности не стоило жалеть, но именно к ней я привязалась; и в то же время, как она ни была мне дорога, я ни на миг не осмелилась бы продлить её существование. Я вспомнила, как ветеринар спрашивала у крёстного, пока его Котофей хрипел в агонии, не нужно ли дать им время для прощания перед усыплением; иногда ты будто убиваешь самого себя вместе с принятием какого-то решения — и всё равно обязан принять его как можно скорее… Я буквально физически почувствовала, как что-то в Страшиле изменилось; даже ладонь его словно бы стала более жёсткой. — Так, — произнёс он задумчиво. — Сейчас, Динчик, подожди… Он аккуратно отодвинул меня в сторону и легко вскочил на ноги. — Вай, каких чудовищ рождает сон разума! — сказал он с насмешливым удивлением. Я готова была поклясться, что крыльев у Страшилы как не было, так и не появилось. Но в то же время я отчётливо почувствовала, что они словно бы развернулись, невидимые, и ощутила поднятый ими ветер, которого не было в воздухе. И сразу стало легче дышать. Страшила повернулся на каблуке, внимательно глядя по сторонам; непонятный ветер утих. — Воображение, покинутое разумом, порождает немыслимых чудовищ, — сумрачно процитировала я. — Но в союзе с разумом оно — источник творимых им чудес. — В союзе с разумом, — подтвердил Страшила, задумчиво осматривая себя через плечо. — Что ж… эстетика определённо присутствует. Это мы, конечно, заменим на что-то полегче, но позже. Только не хватает… Он хрустнул пальцами, достал из кармана «командирские» часы и защёлкнул их на запястье. Я принципиально решила не всматриваться в то, что они показывают, чтобы не рехнуться. — Из варпа достал? — мрачно пошутила я. — Ты, наверное, торопишься; иди тогда по своим делам, а я домой поеду. — Да нет, времени ещё достаточно, — бодро уверил меня Страшила и опустился обратно на скамейку. — Спешить некуда, буду действовать, как запланировал. А ты так и будешь от меня глаза прятать? — Я вообще сейчас сяду на электричку, найду пещеру потемнее и буду там сидеть до скончания века, унасекомившись, — сказала я угрюмо. — Смотреть в стену и думать о своём идиотизме. — Ну давай, — согласился Страшила. — Дня три, может, и просидишь. А потом тебе времени станет жалко, которое зря пропадает, и ты оттуда как ужаленная ринешься. Я мрачно подумала, что если мои действия ведут к такому вот извращённому результату, от которого страдают все вокруг, то, может, мне и не стоит ничего делать. Но вслух ничего не сказала. — У меня проблемы с самоидентификацией, — с юмором сообщил Страшила, прислушиваясь к себе. — Не могу понять: я сам хочу мотоцикл — или это я в твоём представлении обязан был хотеть мотоцикл. Хм. Наверное, всё же хочу. Я закрыла лицо руками. — Прости, пожалуйста, — выговорила я с трудом. — Самое мерзкое… что я, наверное, и впрямь бы оскорбилась. Но это… это не повод идти на подобное всерьёз… ради твари вроде меня. — Да ладно тебе, Динчик, — беззаботно сказал Страшила. — Когда в поле работаешь, всякое случается. Никто не виноват в том, какая дрянь хранится в его бессознательном. — Это всё — было в моём бессознательном? — переспросила я с ужасом. — Та-ак, — протянул Страшила. — А он тебе не сказал? Виноват… — Ты лучше говори, я справлюсь, — сказала я мрачно. — Теперь многое стало понятнее. А заодно видишь, как в зеркале… насколько у тебя душа убогая. — Да это не душа, — закатил глаза Страшила. — Вся проблема в расплывчатости естественного языка, в неточности терминологии. Давай пойдём, — он немного поразмыслил, — через твоё сравнение с айсбергом: сознание — это кусочек над водой, бессознательное — глыба под водой, она есть, но её не видно. Ну и предсознание — то показывается над водой, то уходит в неё. А теперь вообрази, что этот айсберг замкнули на себя. Бутылку Клейна представляешь? Вот сознание тут — это горлышко бутылки. И вокруг лишь твоё собственное бессознательное. Это всё в динамике, конечно: скользишь, как на гребне волны. И есть разница между тем, что ты делаешь осознанно, а что — плод постоянной работы твоего бессознательного. Пока взрослеешь в определённом месте, каких только противоречивых поганых установок ни нахватаешь. Виноватить себя за них не надо; вот отслеживать и преодолевать — хорошо. — То есть это я неосознанно хочу, чтобы женщин вот так угнетали, — мрачно констатировала я. — Хочешь немножко, — проницательно подтвердил Страшила. — Поотслеживай тогда свои реакции. Но то, как там, это скорее твоё убеждение, что так будет, если их судьбой займутся шибко правильные святоши. Справедливое убеждение, надо сказать. Я поразмыслила. — А это всё — чьё бессознательное? — Вот, до тебя начинает доходить, — одобрил Страшила. — Но это тебе знать пока не стоит. — Стесняюсь спросить, — сказала я, — а сколько тебе лет? Как выразились бы в «Сумерках»… и давно тебе семнадцать? — Ну, — сказал Страшила с тёплой улыбкой, — я немножко постарше тебя. Это тебе из духа противоречия захотелось меня сопляком сделать и естествознание мне преподавать. Но так даже веселее: иногда хочется забыть всё, что знаешь, и ловить свежие ощущения. Избави бог от таких вот свежих ощущений. Морозная свежесть, как в рекламе… меня передёрнуло. — Сейчас-то можешь не бояться, Динчик, — подбодрил меня Страшила. — Раз ты с шефом заговорила-таки и попросила вернуть мне память, значит, ничего ещё не потеряно. Хотя, конечно, могли и нехорошие вещи случиться. — Ты можешь мне объяснить подробнее? — попросила я севшим голосом. — Если можно. — Можно, — кивнул Страшила. — Если тебе не объяснить, ты сама себе напридумываешь чуши и покоя лишишься; а тебе тут ещё жить. Кое у кого здесь есть конкретная цель: влить жизнь в определённый образ и выцепить его сюда, чтоб он тут, на Земле, сотворил хрень, которая им угодна. Когда скачешь между уровнями, возникает разность потенциалов, можно многое наворотить, даже если ничего не помнишь. По твоим словам и реакциям выходило, что ты меня представляешь достаточно безвольным, инертным и внушаемым. С душой, покорной высшим властям. То, что надо. Ну вот тебя замкнули на саму себя и оставили формировать этот образ. Причём с твоего полного согласия. И вектор определённый задали: куда смотреть, в каком направлении мыслить. Ты вроде и пыталась самостоятельность проявить, а с шефом заговорить так и не решилась. У тебя только здесь уже, на берегу реки, мозги начали на место становиться, когда ты поняла, куда тебя толкают. Но как ты, Динчик, прощения просишь, будто одолжение королевское делаешь… если б ты со стороны себя видела, тебе бы не понравилось. Я прикусила губу. — А ты там с какого момента присутствовал? — Строго говоря, без меня тебя и подключать к таким штукам не положено, — бодро сказал Страшила. — Вообще-то это просто тестер, чтоб посмотреть, как кто будет реагировать в разных ситуациях. Заодно можно противоречия в себе поотлавливать. Собственно, я подключился туда сразу вместе с тобой; но так как память я временно утратил и не мог выполнять свои должностные обязанности, то нас шеф лично подстраховывал. Просто понятно уже было, куда это всё приведёт, и монстра твоего надо было на ком-то фиксировать. Не убивать же его было при тебе. Или с тобою вместе. — А чего эти с конкретной целью сами не подключились к этому тестеру? — мрачно спросила я. — Придумали б монстра, какого надо. Вдруг я сделала бы что не так. — Ну ты скажешь тоже, — мягко произнёс Страшила. — Ты бы на месте Лады осмелилась сама на себе зациклиться? Они этого как огня боятся. — Я теперь тоже боюсь. — Ну тогда-то ты не боялась, — хмыкнул Страшила. — И тебя, как видишь, достаточно хорошо просчитали, ты всё сделала, как им надо было. Знаешь, когда у человека непомерная гордыня, его реакции становятся намного более предсказуемыми. — Знаю, — сказала я сумрачно. — У меня есть вопрос морально-этического толка. Обладали ли жители Покрова самосознанием — и если да, то что с ними происходит сейчас. Страшила побарабанил пальцем по виску, задумчиво глядя на меня. — Это мы с тобой обсудим позже, — пообещал он. Раз не говорит, значит, обладали. Вот это-то, пожалуй, и есть самый трэш: создать походя, подключившись к какой-то неведомой вундервафле, кучу личностей… а ведь место, где они вынуждены были жить, объективно можно назвать адом… и все мои усилия так и не позволили переконвертировать этот ад во что-то приемлемое. А сейчас они по-прежнему мучаются в воплощённой проекции моего внутреннего конфликта? Или просто стёрлись напрочь, когда я настояла на том, чтобы меня переломили, и меня выбросило обратно на Землю? — Могу сказать, что пока там всё на паузе, не бойся, — сжалился Страшила. — Но больше ничего не буду ни подтверждать, ни опровергать. NCND, как ты любишь. Ладно, и на том спасибо. Если, конечно, мне не заговаривают зубы; ведь проверить-то эти слова я никак не могу. — И что ты делать тут собираешься? — Ну кое о чём ты и из новостей узнаешь, — уверил меня Страшила. — Только не жди, что тут завтра же потекут молочные реки с кисельными берегами. Не потекут, сразу могу сказать. Всё в свободу выбора упирается. Из новостей, значит. Я мрачно размышляла, не допустила ли, заслушавшись речей Щуки, ещё более жуткую ошибку. Не окажется ли так, что мне всё-таки стоило переломить себя и убить Страшилу, пока он был монстром слабым и внушаемым? А что здесь натворит вот этот товарищ с командирскими часами на запястье? — Я вот боюсь, что и это всё — премудрый злонамеренный план с энным дном, — прямо сообщила я. — И мне стоило бы попытаться принять меры. — Ну принимай, — кивнул Страшила. — У меня ножик есть, дать? Я здешнюю анатомию хорошо помню, буду комментировать, что ты делаешь не так. А ты точно сделаешь что-то не так. И ведь тебе больнее будет, чем мне, сама знаешь. Я мрачно отвернулась. — Тут, конечно, не Покров, и ты не сделаешься психопаткой одним усилием воли, — сказал Страшила. — Но если цель себе такую поставишь — добьёшься. А ты что-то часто стала об этой цели задумываться. — Дурное дело нехитрое, — отозвалась я с горечью. — Да просто все люди нормальные, а я как без кожи. — А ты не знаешь, какой стала бы, если б тебе здесь не выкрутили чувствительность на максимум, —  возразил Страшила. — У тебя и так предрасположенность к гордыне; ты с ней борись, от неё лично тебе же хуже, и ты это понимаешь. Электричку помнишь? Представь, что ты сама у себя деньги просишь, что тут стыдного? Ну попал человек в сложную ситуацию, с кем не бывает? Я могу тебе лог скинуть, но если ты поймёшь, как это выглядело со стороны, тебя совсем накроет. — Я представляю, — сказала я мрачно. — Тогда же и представила. — Не представляешь, — уверил меня Страшила. — Ты таким презрением всех этих людей в вагоне обдала: мол, я прекрасно знаю, как попросить, чтоб вы мне захотели помочь, но я для этого слишком гордая; скажу, как могу, понятно, что вы мне не подадите, но так это потому что у вас реакции предсказуемые. Ты и в самом начале их припечатала собратьями по таксону: мол, чего ждать от вас, приматов. И всем своим видом старалась показать, что ты не из этих, которые милостыню просят, что для тебя это в новинку. Я уронила голову на руки, стараясь не всхлипывать вслух. Я знала, что он прав, что именно так всё и было; но почему-то, пока он не озвучил, я не осознавала это так ясно… — Я могу тебя обнять, просто сейчас этого лучше не делать, — серьёзно сказал Страшила. — И ты на меня не агрись, что я лезу без запроса: если тебе не подсветить, куда смотреть, ты и не увидишь в упор. Ты уже очень далеко ушла; но если захочешь — справишься. А не захочешь — ну, воля твоя. — Я не могу с этим ничего сделать, — сказала я сквозь слёзы. — Это правда сильнее меня. От моего желания тут ничего не зависит. — Да ладно тебе, Динчик, — отмахнулся Страшила. — Это всего лишь устойчивые связи в мозгу, самая твоя тема. Ты ведь по сути ещё и не пробовала с собой бороться, а заранее руки опускаешь. За один день, конечно, себя не переделаешь, но это и не так долго и сложно, как тебе представляется. На тебя просто много информации за день выплеснулось; утром полегче будет, а сейчас, конечно, тяжело. Ты пойми, что это телу твоему тяжело, мозгу, ему мощностей не хватает, чтоб быстро перестроиться. И не надо его за это винить: ты на пейджере стратежку не запустишь. Но текст тебе диктовать пейджер не должен. Я бы тебя не перегружал, вот только днём меня здесь уже не будет. А утром я тебя не хочу этим донимать. — Лучше донимай, я не перегружусь, — в отчаянии возразила я, уткнувшись носом в бумажный платок. — И так всё слишком далеко зашло. На месте Щуки я бы себе по морде дала за такое хамство. Я уже ни слова свои, ни действия нормально не контролирую. — Ты просто хочешь слишком много контролировать, — объяснил Страшила, — и в том числе то, что от тебя совсем не зависит. Поэтому и теряешь контроль над собственными реакциями: он размазывается. А шеф на тебя сердится даже не за хамство, а за то, что ты мир свой чуть не скинула в пропасть и не можешь признать косяк: ведёшь себя так, словно виноваты все вокруг, кроме тебя. Я задумалась. — Это, конечно, и вправду был косяк, — сказала я, высморкавшись, — но мне так-то понятно, почему я не хочу его признавать. Это защитная реакция личности. Потому что одно дело — старушку убить. А другое — стать причиной того, что миру твоему осталось бы существовать неделю. Если я позволю себе это осознать, то просто сломаюсь. Может, в этом и есть цель, — мрачно прибавила я, — сломать лично меня как человека, чтобы я не могла больше ничего предпринять, утратила инициативность и веру в себя. — Динчик, — сочувственно произнёс Страшила, — как бы помогла твоя вера в себя, если б всё осталось, как вчера? Знаешь, что бы я сделал, какие конфликты разжёг бы? Ты всегда осуждала здешних политиков за их необдуманные действия, которые ставят под угрозу жизнь на Земле. А теперь сама переплюнула их. А помнишь, как осуждаешь людей, которые подписывают документы, не читая? Тех, кто не понимает, что цифры в СМС, электронная подпись, делают их участником договора, возлагают на них обязанности? Они-то рискуют лишь своим имуществом. А ты чем рискнула, дав бездумное устное согласие, считая, что оно ничего не значит? Я запрокинула голову и уставилась в небо, смаргивая слёзы. — Ты мне хочешь доказать, что я хуже этих политиков и безответственных людей, — констатировала я. — Да я, собственно, и не спорю. Меня так-то ужасает осознание того, что чуть не произошло. Но что изменится-то, если я это признаю? Я вдруг вспомнила Покров и не смогла сдержать горького смешка: и впрямь они, видать, любят уболтать преступника, дабы он осознал глубину своей вины и покаялся… да если я допущу себе в сердце осознание риска, которого все мы чудом избежали, так, пожалуй, и впрямь взмолюсь о чём-то вроде огненной карты… — Никто тебя не будет наказывать, мы таким не занимаемся, — серьёзно сказал Страшила. — Да и то, что могло произойти, осталось лишь возможным вариантом; он не воплотится здесь и сейчас. А за безответственность ты себя уже наказала, только не понимаешь этого. — Безответственность — это тестеры такие по Вселенной разбрасывать, — проворчала я. — А нас просто не хватает, чтоб повсюду успеть, — объяснил Страшила. — От нас бегают по цепочке производных, а быстро всё отсмотреть некому. И тем более вмешаться. Кто в здравом уме станет выполнять мою работу, вот подумай? Уговаривать людей раскаяться и обрести цельность, будто это мне надо; получать от них плевки и обвинения, что я хочу сломать их как человека. Ассессменты проходить, счищать с себя грязь, которая налипает, когда в поле работаешь и всё сквозь себя пропускаешь. Нахрен это надо кому, проще всё бросить и быть царьком в собственном мире. Тебя местные ещё и защищать будут, как бы ты над ними ни измывался. — Ну так и не тратил бы ты время на типов вроде меня, — посоветовала я, вытирая слёзы. — Знаешь, как сказано: не мечите жемчуга вашего перед свиньями. Лучше б отлавливали своих же, которые с такими вот тестерами сбегают. — Ты хочешь, чтобы всю ответственность понёс тот, по чьей халатности был утрачен этот тестер? — прямо спросил Страшила. — Вот этого я точно не хочу, — проворчала я. — Особенно если это просто халатность; любой может пролюбить автомат. Мне всего лишь не нравится, что вся ответственность оказывается лично на мне. Хотя намерения сотворить что-то такое у меня и в мыслях не было. — Ты хочешь себя уверить, что если не знала, какие будут последствия у твоих действий, то и ответственности на тебе никакой? Я задумалась над его вопросом и снова разрыдалась, не в силах сдержаться. — Ты пойми, — сказал Страшила, — ведь и Покров твой подтверждает: ты представляла возможные риски, просто недооценила их и переоценила себя. Ты выбрала отрицать, игнорировать кусок реальности, но если б он не был вшит намертво в твою картину мира, ты бы не подошла для роли, которую тебе предназначили. Ты винишь себя за то, что я там пережил, но я-то на это сознательно согласился, понимая, на что иду; а свою вину перед родным миром, который любишь, ты признать не хочешь. Лучше признай, тебя это не сломает, в конце концов, ничего непоправимого не произошло; а сопротивляется в тебе твоя гордыня, которая не хочет умирать. Ты настолько сжилась с ней, что думаешь, что вы и умереть можете только вместе. Но это не так, Динчик, я тебя ответственно заверяю. Я старалась подавить рыдания, чтобы не прослушать то, что он говорит; Страшила мягко потянул меня к себе за плечи, но я сжалась и снова уткнулась в платок. Я отлично представляла, как жалко выгляжу в его глазах. — Динчик, — сказал Страшила серьёзно, — ты перед кем здесь хочешь сохранить лицо? Я тебя понимаю лучше, чем ты думаешь. Сейчас-то мне легко говорить, а что сам я делал, пока не осознавал себя, не забыла? Все творят дичь, когда не помнят себя, это уж неминуемо. Пока опыта мало, конечно, стрёмно; а так принимаешь как неизбежное. Просто не надо упорствовать в этой дичи, если тебе объясняют, в чём ты неправ. Я как-то, тоже без памяти, без допуска, доказывал шефу, что рабство отменять нельзя. С добротными аргументами. А раз он против рабства, то желает зла моей стране… экономического коллапса… ниспровержения устоев… ну и всё прочее. У него терпение кончилось, он доступ мне вернул, и я такой: блииин… — А можно мне тоже… вспомнить себя? — спросила я, высморкавшись. — Или мне вспоминать нечего? — Тебе — не стоит, — уверил меня Страшила. — Если тебе память вернуть, ты в лучшем случае будешь примерно как друг твой у Кремля… на коленях перед местными ползать и умолять их одуматься и сердце смягчить. Выхлопа ноль: тут не трендеть надо, а работать. Я мрачно уставилась вдаль. Как-то я не могла вообразить себе расклад, при котором стану делать что-то подобное. Да и моя замечательная гордыня вряд ли мне это даст. Ну ладно, раз сказали, что лучше не надо, потерплю. — Ты просто малость поднапрягись — и сама справишься, — посоветовал Страшила. —  И от тебя тут много пользы будет, у тебя душа хорошая. Я чуть не засмеялась вслух в абсолютной истерике. Если у меня хорошая душа, как, интересно, ведут себя люди с нехорошими душами… и как мы ещё Землю-то не угробили… — Ну вы стараетесь, конечно, — с юмором признал Страшила. — Проявляете изобретательность. — Ладно, — сдалась я и снова вытерла слёзы. — Да, признаю, мне надо было серьёзнее отнестись к тому, с чем я соглашаюсь. Иметь в виду, что в этой чудесной Вселенной даже обычное «да» может иметь непредсказуемые последствия. Учту на будущее, в каком мире живу. Чего ты от меня ещё хочешь? Страшила кивнул и коротко взглянул на часы. — Я тебе скину тогда «красные флажки», на которые лично тебе стоит обращать внимание. Особо на этом не циклись, но время от времени самопроверку проводи. Если что, звони, — он поднёс к глазам смартфон, который я ему подарила. — Хрена тут техника, конечно… — Плохая или хорошая? — Смотря с чем сравнить, — солнечно улыбнулся Страшила и сунул смартфон обратно в карман. — И давай сделаем так: разбери сейчас всю последовательность событий, отмечая, в чём были твои ошибки. Ты для себя разбери и проанализируй, не для меня. Мне-то твоё признание, сделанное на «отвяжись», не нужно. — Ладно, — сказала я шёпотом, чувствуя, что у меня снова перехватило горло. — Я… — Не надо вслух, давай про себя. Тебе легче будет сопротивление снять, да и иначе ты до утра плакать будешь, а нам не это нужно. Я мрачно взглянула на Страшилу. Он сидел, расслабленно раскинув руки, опираясь ими на спинку скамейки, и смотрел на меня с сочувствием и интересом. Вообще-то я и сама всегда считала, что совершить ошибку — это ещё не так страшно, а вот отказываться её признавать и упорствовать в ней — недостойно мыслящего человека. И свои ошибки я старалась отслеживать и проводить над ними работу. Только это-то, блин, даже не ошибка… это чёрт знает что… Ладно. Что мы имеем. Мы имеем, что я, прочитав литературное произведение, точнее, несколько разноплановых произведений, объединённых форматированием и обложкой, заполучила внутренний конфликт, который предпочла отрицать, чем задуматься, чем же именно он вызван. И так как этот конфликт жёг мне душу, я не придумала ничего умнее, чем бегать по шарлатанам и точечно устраивать у них скандалы. Если бы я впрямь хотела бороться с ними как с явлением, пошла бы на стажировку в законодательный орган РФ… прикинула, как можно ограничить их деятельность… Стало быть, я хотела не решить проблему, а лишь погладить по шёрстке своё самомнение. Они — лживые жадные твари, а я — супергерой в чёрном плаще, ни во что не верю, ничего не боюсь. Ну это-то просто детский сад, ещё не страшно… и так оно и было бы, не нарвись я и правда на нечто необычное, что даже не смогла распознать. И в итоге я со своей дурной удалью вляпалась в полгода в непонятно каком месте, пока родители мои сходили с ума, не зная, где я, и седея от страха, не смея и в полицию-то пойти. И ведь я, даже получив опыт, который откровенно не вписывался в картину моего мира, не стала эту картину пересматривать; я не поняла, что со мной произошло и что произойдёт дальше; больше того, когда до меня начала доходить правда, я настолько была убеждена в своей уникальности и исключительности, что и заподозрить не смогла, что цель прихода Лады в «Бардак», где обедали мы с Олежкой, — не моя никому не нужная душа, а нечто намного более глобальное… Я попробовала представить, что подобное в самом деле произошло, что всё-таки развернулся бы сценарий, о котором говорил Щука. Я просто не хочу верить, что такое могло бы быть возможно… вот только реальность-то не исчезает, когда вы прекращаете в неё верить… И это сейчас я могу упираться из упрямства, что неизвестно, как бы всё обернулось: я и сама видела, что мой монстр Франкенштейна не способен делать рациональный выбор, что он подвержен чужому влиянию и при этом рискует заполучить чудовищную силу; что это хуже, чем обезьяна с гранатой… что бы я ощутила, если бы мне пришлось столкнуться с последствиями моих действий, когда ничего нельзя было бы изменить и исправить? И когда из оговорок созданного мною чудища до меня только начало доходить, что я натворила и что ждёт этот грешный мир, ситуация уже вырвалась из-под контроля… не убивать же мне было Страшилу… да и за что, он же просто продукт моих противоречивых безумных установок и убеждений… Я перестала дышать, потому что меня ударило жуткой догадкой. Ведь кое-что могло произойти лишь для того, чтобы я более качественно обернула требовавшийся продукт, придав ему нужные характеристики… Когда именно я пришла к Ладе: до или после того, как погиб Димк… Я моргнула, не понимая, почему у меня так бешено колотится сердце, и взглянула на Страшилу. — Есть кое-что, что тебе пока не надо понимать, — сказал он серьёзно. — То, что ты не потянешь. Поэтому я это от тебя закрыл. — Да что, блин, я могу не потянуть в сравнении с тем, что чуть не случилось? — проворчала я. — Это завязано на то, как у тебя тут работает мозг. Будешь настаивать — верну, но тогда не взыщи. Я задумалась. Наверное, моё любопытство пересилило бы, но слишком ярки были физические проявления от ужаса, причину которого я не помнила: у меня всё ещё отчаянно замирало сердце, лёгким не хватало воздуха, в животе словно бы всё смёрзлось в ком льда… — Ладно, — согласилась я, — раз ты считаешь, что это мне пока не надо, пусть будет так. — Разумно. Когда узнаешь, скажешь мне спасибо: ты бы всю жизнь мучилась. — Слушай, я понимаю, как это выглядит, — сказала я мрачно. — Ты тут держишь руку на пульсе, чтоб я не рехнулась от осознания последствий своих фокусов, а я ещё и сомневаюсь в твоей компетентности, вместо того чтоб поблагодарить. Но если я не буду перепроверять то, что мне говорят, я стану как ты… то есть как он… ну ты понимаешь. — Критическое мышление всегда в плюс, — уверил меня Страшила. — Просто у тебя как-то так получается, что сомневаешься ты в том, что тебе говорят по делу. А когда велят погубить себя и не только — берёшь под козырёк и исполняешь. Справедливо. — Я не люблю чувствовать себя обязанной и виноватой перед кем-то, — сумрачно сообщила я. — Но вообще-то я правда очень благодарна. Спасибо. Страшила вздохнул. — Хочешь, я тебе покажу, как ты со стороны выглядишь, когда это говоришь? — спросил он. — Ну давай. — Только не дёргайся. Ты просто не понимаешь, как то, что ты считаешь прямотой, смотрится для собеседника. — Звездец, — сказала я вполне искренне после паузы. — Прости. Вот правда прости. — Да дело-то в том, что ты очень часто так разговариваешь, — уверил меня Страшила. — Причём если ты себя и заставляешь озвучить то, что не хочется, за тебя язык тела говорит, что ты думаешь о собеседнике, который, по твоему мнению, принудил тебя унижаться. И ты не только себя не тормозишь, а намеренно демонстрируешь, что говоришь поневоле, просто потому что вынуждена. А знаешь, как для мамы твоей выглядит, когда ты просишь тебя обнять, чтобы якобы снять метиловые метки с ДНК? Ну не понимает она, что ты тактильный человек, забывает. А из-за твоих формулировок и подходить к тебе с объятиями сама боится. Её и надменность твоя отталкивает. Ты в ответ злишься, что она тебя нарочно не обнимает… продолжать? — Я не понимаю, зачем ты вообще со мной возишься, — честно сказала я. — Лично я бы себя послала далеко и надолго. — Ну это ведь просто болезнь, Динчик, — серьёзно сказал Страшила. — Ты бы человека с опухолью в мозгу тоже послала? мол, запустил, так вот теперь и лечения недостоин? — А может, и введут такой принцип для тех, кто на диспансеризацию не ходит, — проворчала я. — Для системы ОМС-то выгоднее, когда больные не пренебрегают профилактикой. — Это да, — согласился Страшила с усмешкой. — Но кто б на эту профилактику ходил. Я уставилась на носки своих сапог. Я-то его аналогии прекрасно понимаю, и меня начинает подбешивать происходящее… — А в моём полисе есть франшиза? — ехидно спросила я, не в силах удержаться. — То, что не покрывается страховой компанией, что я сама выплачиваю? — Нет, — сказал Страшила, насмешливо глядя на меня. — В наших полисах франшизы нет. А то, что ты ею можешь счесть, просто следствие того, что ты по полису не обращаешься. Или не следуешь рекомендациям врача, которого тебе вызвали. Да врачи-то разные встречаются, и гомеопаты тоже… — А у вас есть KPI? — полюбопытствовала я. — Сколько людей обратил, кто из них сколько имущества раздал церквям и нищим? В сектах вот вроде бывают показатели эффективности. — Ты думаешь, мне зарплату платят? — с насмешкой спросил Страшила. — Или премию за тебя выдадут? На курорт отправят за высокие показатели? — Ну зачем-то же ты сейчас тратишь на меня своё время. Деньги-то, думаю, тебе и впрямь неинтересны. — Мне вот на Покрове они тоже по факту были без надобности. — Но ведь мотивировать сотрудников можно и иначе: устроить состязание по эффективности, поддерживать конкурентный дух, ввести какие-нибудь уровни. Регистрируешь сто новых участников — получаешь бриллиантовый статус. Страшила, опустив глаза, рассматривал собственные ногти. — Когда на Покрове Ворониха не верила, что кто-то может желать ей добра просто так, из любви к ней и людям в целом, тебе тоже было больно, — сказал он. — Но это тебя, вижу, ничему не научило. Я мрачно задумалась, опустив голову и сжав губы. Вообще-то мне уже хотелось дать себе по морде за своё упрямство и длинный язык. Что я сыплю своими подначками? потому что подсознательно знаю, что Страшила мне ничего не сделает, как бы я его ни провоцировала? ну так это и есть самое что ни на есть конченое скотство… Может, меня просто нельзя исправить. И не стоит тратить на меня ресурсы страховой компании, они кому другому пригодятся. Может, поблагодарить за спасение мира — и домой, не зацикливаясь на произошедшем… и дальше жить, как придумаю… поставлю в комнате камеру и буду отсматривать, как я себя веду с близкими… и не дай бог замечу такую вот мерзость, как сейчас со стороны увидела… Страшила снова взглянул на часы и поднялся. — Давай-ка пойдём отсюда, Динчик, — сказал он серьёзно. — И ты, наверное, правда поезжай домой. — А ты к мыслям моим не цепляйся! — разозлилась я. — Как решу что, так и скажу вслух. Захочу — поеду. Не захочу — тут останусь. — Да нам бы лучше здесь не оставаться, — неопределённо объяснил Страшила. — Но если хочешь, посиди одна… лично к тебе никто особо цепляться не будет, ты теперь им неинтересна, уж не обижайся. Да за такое надо выпить, а не обижаться. Но я отлично его поняла, и меня буквально подбросило на ноги. Мудрствую здесь, как у праздника, а вообще-то накал уже поляризован! — Тогда идём вместе. — Тебе лучше домой поехать, иначе ночевать будешь на улице, — предупредил Страшила. — Всё, что надо было, я тебе уже сказал. Логично. Нельзя последовательно по-всякому оскорблять собеседника и ждать, что он тебе это простит, лишь потому что у него за спиной чувствуются крылья. — Дело не в этом, а в том, какой путь ты выбираешь, — сказал Страшила. — В принципе, ты можешь и здесь остаться, никто тебя не тронет. Если нарываться не будешь, конечно. Быстрее отстреляешься. — Судя по тому, что ты мне показал, как бы я себя ни повела, внешне это будет выглядеть, будто я нарываюсь, — объяснила я. — Так что лучше уж я пойду с тобой, здоровее буду. Домой я и днём успею, всё равно меня раньше родители и не ждут. Нет, если ты против, то я не навязываюсь. Собеседником я себя показала и впрямь мерзким. Хотя в стрессовой ситуации я обычно веду себя адекватнее. Может, он как раз пытается меня мобилизовать перед лицом несуществующего противника, потому и выражается намёками, чтобы прямо не лгать. Наверное, со стороны мои действия сейчас выглядели именно как навязчивость. Но я не могла просто дать ему уйти. Мне казалось, что тогда я навсегда потеряю что-то важное. — Если хочешь, конечно, можешь пойти со мной, — серьёзно сказал Страшила. — Просто знай, что это не игра, и тебя в любом случае завтра вызовут. Ты только не провоцируй, помни, что в полиции работают такие же люди, как ты. А говорить про меня можешь, что хочешь, мне это хуже не сделает. И планы мои скрывать необязательно, они и так в целом о них знают. — Я, к счастью, насчёт твоих планов и не в курсе… но если так, то тебе и на Беговую ехать опасно. И садиться в машину к тем парням, её-то отследить элементарно. Плюс у нас в Москве всюду понатыкано камер с системой распознавания лиц. И ты знаешь, мне сейчас на ум пришло… вообще-то телефон тоже может быть опасен в этом плане. Он может передавать геопозицию и в целом подключаться к станциям, даже если его полностью вырубить. Лучше, наверное, выдрать из него аккумулятор напрочь… и то я не уверена, нет ли под секретным грифом разработок, которые позволяют видеть и такое устройство. Страшила внимательно смотрел на меня, и я не могла понять, чего в его взгляде больше, веселья или нежности. — Ты даже не представляешь, Динчик, — сказал он очень серьёзно, — насколько вся эта система лагает. Я несколько раз хлопнула глазами, а потом до меня дошло, но я почему-то не оскорбилась ни на его иронию, ни на свою недогадливость, а буквально взвыла от хохота. Он мне, значит, скидывает логи моего поведения, а я ему объясняю, что смартфон можно отследить по геопозиции! — Всегда лучше перестраховаться, — объявила я, не смутившись. — Пошагали уж куда-нибудь. — Да, идём. Мы пошли меж домов, углубляясь в тёмные московские закоулки. Редкие фонари тут тоже горели слабовато и иногда моргали, но меня это абсолютно не беспокоило. Никакой чертовщины в темноте я не чувствовала. Получается, нам нужно было уйти именно оттуда, где мы сидели, где было зафиксировано наше последнее местонахождение. И держу пари, Страшила мог бы подменить эту отмеченную точку пребывания на карте хоть на Гольяново, хоть на Бирюлёво, хоть вообще на Юпитер. Значит, дело не в смартфоне и том, что он передаёт. Я вспомнила, как почувствовала странный ветер от несуществующих крыльев Страшилы: стало быть, тогда мы с ним в последний раз фиксировались на радарах тварей, которых я после этого перестала ощущать. Вай, как интересно, вот о чём диссертацию бы написать — о взаимодействии карательных органов государства и нечисти! Как они действия свои согласовывают, как обмениваются информацией? Олежка б в восторг пришёл, если бы узнал… Но, понятно, для диссертации мне надо будет искать другую тему… Страшила шёл по тёмным кривым закоулкам, уверенно выбирая дорогу среди зданий, казавшихся понатыканными случайно; я уже ничему не удивлялась. — А если я сама включу на телефоне геопозицию и буду проверять маршрут по карте? — полюбопытствовала я. — А он сейчас просто не найдёт подключения, — хмыкнул Страшила. — Ты не бойся, Динчик, со мной-то безопасно; но вообще одна так ни с кем не ходи. — Я всё-таки не совсем дура, — уверила я его и вытащила смартфон. — Дай-ка затестить. Действительно, как в клетке Фарадея… клёво… Помнится, кстати, однажды у меня в истории перемещений в Google Картах было написано Integumentum. А потом всю хронологию сразу стёрли. — За этот Integumentum кое-кто уже получил по шапке, — засмеялся Страшила. — Это такая пасхалка была… издевательский намёк: вроде и на виду, а человек не догадается посмотреть. Но теперь её убрали полностью. Пообщаться бы с программистом, который делал эту пасхалку. Интересно, как ему формулировали техзадание, что должен был распознать смартфон, чтобы выдать такой вот результат? Наверное, этот айтишник долго провозился… я бы на его месте не смогла уничтожить своё творение… — Ты меня прости, пожалуйста, за моё хамство и подколки, — сказала я. — Просто… не могу я сделать то, чего ты от меня ждёшь. Даже зная вот это всё. Ты обо мне слишком хорошо думаешь; это на Покрове я из-за феномена попаданца активничала. А в родном мире мы все живём в заданных рамках; и мои-то рамки ещё относительно широки. Мне реально тошно, что лично из-за меня мир был на грани катастрофы; но в целом-то он и так подвешен на ниточке. Вон у нас есть часы Судного дня, застывшие почти на полуночи; и что-то никто из политиков не кается, что он до этого довёл Землю. Потому что человек не может выдержать такую ответственность. Поэтому я и огрызаюсь. Это самозащита. Я чуть не ляпнула словами Воронихи: «как все живут, так и я живу» — и мне стало до тошноты мерзко от самой себя. — Я-то понимаю, что это говоришь не ты, а твоя болезнь, — ответил Страшила, — вот только ты с ней не борешься, а наоборот, думаешь, как бы порасчётливее ударить собеседника словом. Но это часть моей работы, так что можешь не извиняться. — Ну так не пойдёт! — я шагнула к нему и схватила за руку. — Боец… то есть… Не надо вот этой хрени про болезни. Человек сам ответственен за то, что говорит и делает. Сам: не бесы, не болезни; ну бывают, конечно, опухоли в мозгу, влияющие на поведение, но это не то. И мне жаль, что я не смогла себя сдержать. Я обычно не ругаюсь с такими идейными, как ты, даже если возникают разногласия: намерения у вас благие, а если постоянно получать отрицательное подкрепление, любой выгорит. Я серьёзно, лучше в принципе не лезть к людям вроде меня: когда давят, мне так и хочется сделать наоборот. И всё равно прости. — Прощаю, и ты меня прости: наверное, я был слишком настойчив. Но на твою свободу воли никто не покушается, можешь не бояться. Я успокоилась. Надеюсь, он и вправду не обижается. — Слушай, а как тебя зовут на самом деле? — А у меня и в самом деле нет имени, — сказал Страшила с улыбкой. — Только номер, и ты его знаешь; я, видишь ли, не отсюда родом. Я шла рядом с ним, и мне было как-то непривычно спокойно. А ещё как будто исчез белый шум, которого я не замечала, и уши ласкала долгожданная тишина. В тёмных громадах домов светились редкие окна, кое-где фиолетовым горели фитолампы. Время-то позднее, люди в основном уже спят… а где-то смотрят телевизор, или играют на компе, или скроллят новости на смартфоне… им тоже спокойно, они расслаблены, чувствуют себя в безопасности… Мне показалось, я слышу, как где-то в этой тишине на аккордеоне наигрывают «Землянку». Вообще-то скоро девятое мая, но кто будет репетировать глубокой ночью? Соседи-то мигом прибегут, как бы ни относились к празднику Победы… Я вдруг остановилась, прижав руки к груди, чувствуя, как у меня стеснило дыхание. Я неожиданно ясно представила на контрасте, что вот эти мирные дома рухнули бы, как в кинохрониках Великой Отечественной или в фильмах о недавних конфликтах… и что такая картинка наблюдалась бы повсюду на земном шарике… ну оружия-то у нас хватило бы, чтобы организовать картинку, которую уже некому было бы снимать… и до этого, значит, оставалась всего неделя… — Подожди, — сказала я шёпотом. — Подожди, пожалуйста. Вот теперь меня правда била дрожь от ужаса; лишь сейчас до моего разума в полной мере дошло, что могло произойти и чуть не произошло по моей вине. Для меня-то всё было игрой, поводом развлечься и потешить своё самолюбие, а люди вокруг могли погибнуть по-настоящему. Наверное, я не смогла сразу оценить серьёзность положения, потому что ни Щука, ни Страшила, когда обрёл память, не орали на меня, как сделала бы я сама, а общались корректно, спокойно, выдержанно и почти доброжелательно. Вот только если б не моя защитная реакция, в силу которой я заранее воспринимала в штыки все их слова и доводы, я увидела бы по их поведению, насколько напряжённое положение создалось из-за моих поступков… и поняла бы по их оговоркам, насколько они вообще-то оскорблены… У меня буквально подкосились ноги, я не могла дышать. Я услышала, что Страшила опустился на землю рядом со мной. — Пожалуйста, скажи ему, что я сожалею, — произнесла я, задыхаясь. — Я не знаю, как это загладить, не знаю, что мне делать теперь. — Я вспомнила слова Щуки, что мои друзья-рептилоиды вышли у меня правдоподобно, потому что я часто с ними общаюсь; только сейчас я поняла, как страшно оскорбила его всеми своими действиями, и схватилась за виски. — Боже, что мне теперь делать? Я бы вообще не стала так рисковать на их месте… придушила б себя ещё в колыбели, едва оказалось возможно просчитать риски, ну или позже, сразу по факту данного мною Ладе согласия, суть которого я и не помню… А они дали мне выжить, хотя я старательно стремилась к обратному с подачи Лады… причём позаботились даже о моём душевном комфорте, а могли бы того же Страшилу и тупо убить у меня на глазах, это было бы оправданно с такими-то ставками… и на месте номера 60412 я точно не полезла бы ко мне в симуляцию, особенно без памяти… точно не стала бы так подставляться, лишь чтобы уберечь мне душу, которую я по-всякому пыталась и пытаюсь угробить… Хорошо ещё, что я не ляпнула Щуке в лицо, как собиралась, что я-то не приношу детей в жертву кому бы то ни было; но он же всё равно прекрасно видел, о чём я думаю… «Тебя заблаговременно подстраховали, обойдёмся без жертв…» «Не убивать же его было при тебе. Или с тобою вместе…» Я чувствовала, что дыхание вырывается у меня из груди с каким-то странным звуком, то ли хрипом, то ли стоном. — Он тебе это отпустил, — прошептал Страшила мне на ухо. — Больше так не делай… постарайся, слышишь? Риск и правда был, пришлось тянуть, чтобы ты всё осознала и позже могла вернуться. Но я за тебя поручился, я верил, что ты выберешь правильно. Я схватилась за его плечо, чувствуя, что у меня звенит в ушах; ведь я не стою даже мизерной доли риска для Земли… и на его месте я ни за что не стала бы за себя ручаться: вдруг я из принципа озлилась бы и закрылась? — Я-то тебя знаю, Динчик, — возразил Страшила по-прежнему шёпотом. — Знаю, что ты хочешь добра. Но когда ты отвергаешь волю шефа и действуешь наперекор ей, то всё, что ты делаешь, будто берётся в скобки и впереди ставится минус. Это понимаешь? Я кивнула. — Хорошо. Идём сюда. Он подтащил меня к скамейке и усадил; спинки тут не было, и я чуть не свалилась, потеряв равновесие, но Страшила вовремя подхватил меня за плечи. Я чувствовала, что утратила координацию и в целом проприоцепцию, едва он поднял меня на ноги; голова у меня болталась, как у цыплёнка, и я не могла взять себя в руки. Я плохо воспринимала своё тело и скорее угадала, чем ощутила, что привалилась спиной к груди Страшилы, уронив запрокинутую голову ему на надплечье. — Отдыхай, Динчик, — сказал Страшила тихо, — это и правда тяжело, а вечером, когда мозги на пределе, втройне… Ты знай, что утром, как проснёшься, тебя потянет на привычную колею; это нормально, твои любимые синаптические связи, да; но ты можешь их перестроить. Они тобой руководят лишь в бессознательном режиме; а сознательно ты с ними можешь всё сделать. Всё, что захочешь. Ресурсов больше нужно, конечно, так что питайся как следует. И ты помни, что опорой твоей личности должны быть два кита: любовь к шефу и к ближнему своему. Любому. Как к себе, себя тоже любить надо. Не захочешь — дело твоё, ты и за оголённый провод хвататься вольна; просто плохо будет лично тебе, а иногда и не только тебе. Когда ты шефа решила в себе растоптать, на этом месте как раз и разрослась твоя гордыня, заменитель: ибо свято место пусто не бывает, как вы говорите… Я тебе затем объясняю, чтоб ты понимала, как это всё устроено и что именно в тебе разладилось тогда. Легче сможешь себя перенастроить. Нет, Динчик, утром, утром, сейчас отдыхай, у тебя и мысли путаются. Погоди… Я услышала, что он отвинчивает пробку, потом дал мне отпить. Я ожидала, что это будет вода, поэтому мои рецепторы удивились внезапно сладкому вкусу и выраженному мускату. Я распахнула глаза и уставилась на фляжку, точь-в-точь такую, из которой Страшила пил на Покрове. — Иногда вино — это просто вино, — усмехнулся он. — Прояснилось в голове? Я кивнула. «Прикольный вкус. А что это?» Страшила неожиданно засмеялся. — Ты только не дёргайся: вот абсолютно без умысла, просто так совпало… Это айсвайн, ледяное вино. Знаю, что не слышала. Из винограда, который замёрз на лозе, его собирают при минусовой температуре. Для остальных вин кисти уже собрали, а для этого виноград зреет, пока мороз не ударит, накапливает вкус. И вино из него более концентрированное и сладкое. Понравилось же? Понравилось… оно впечаталось теперь мне в рецепторы… может, как-нибудь куплю, вспоминая этот день… — Только смотри, какое вино берёшь, — хмыкнул Страшила. — У вас теперь есть и то, для которого виноград просто морозят в камерах. А суть-то в том, что гроздь должна зреть вплоть до заморозков. «Ты всё-таки очень странный, — подумала я честно. — Я не про вино… я так понимаю, это у вас корпоративное — что вы вино хорошее любите и предлагаете человеку… хотя у нас есть места, где тебя даже за это назвали бы шайтаном или ещё как… и хорошо, если только назвали… Но просто ты, например, просишь питаться как следует… и у меня от этого когнитивный диссонанс…» Страшила хмыкнул. — Знаешь, что будет, если ты решишь проявлять излишнее рвение прямо сейчас, вот с теми нейронными связями, которые у тебя наработались? — спросил он меня на ухо. Я вспомнила ирландские приюты Магдалины и другие изобретения очень правильных верующих, убеждённых в своей непогрешимости. «Знаю». — Правильно. Когда человек долго голодал, ему нельзя сразу давать поесть вдоволь: надо понемножку, чтобы желудок привык заново. Здесь тот же принцип. А мозг твой, когда работает не в автоматическом режиме, это особенно энергоёмкая штука. Вздумаешь сейчас поститься — рискуешь не дать ему достаточно ресурса для перестройки. Вот перестроишь мозги — сможешь дальше экспериментировать, как захочешь — и если захочешь. Я слушала с искренним любопытством. «Это прямо докрел, — констатировала я. — Как докмед — доказательная медицина. Ты правда классный… жаль, я раньше этого не понимала… Знаешь, я уже не уверена, что тут первично, а что вторично: вроде бессознательное — производное здешней среды, но когда тебя во плоти вытащили из него и поместили сюда… и ты напрямую повлиял на моё сознание… и ещё повлияешь… и на всю внешнюю среду в целом…» У меня сердце невольно пропускало удар при мысли, где именно Страшила решит влиять на внешнюю среду. Ясно, что он не на курорт отправится… Ещё час назад я бы, наверное, принялась объяснять ему риски и убеждать не лезть в эти филиалы ада… но можно подумать, он сам не знает всё, что я могу ему сказать… — Именно так: всё взаимосвязано, и то, что когда-то было первичным, им уже не является, — подтвердил Страшила тихо. — И совсем не важно, что было раньше. Важен конечный результат. Ради него можно на всё пойти. У меня появилось чуть-чуть сил, и я повернулась, чтобы заглянуть ему в лицо. Я увидела, что Страшила тоже очень устал, он смотрел на меня с любовью, но весь как-то осунулся за время, пока мы разговаривали; под глазами у него были тёмные полукружия, и даже скулы резко обозначились. «Здесь, может, есть лавочка со спинкой?» — Далековато, мы туда не дойдём. Забей, Динчик, мне мышечного корсета хватит. Ты уж об этом позаботилась. Если б у меня были силы, я бы, может, и настояла, но их словно бы выпили. Позаботилась о его мышечном корсете… «Я правда никогда не хотела… чтоб ты вот так… как виноград на лозе…» — Я уже столько раз умирал, Динчик, что и считать перестал, — сказал Страшила мне на ухо. — А это была лёгкая смерть… действительно лёгкая. И оправданная, как видишь. Я знаю, что ты и её не хотела, но так уж вышло. Ты только держись теперь сама. Это не так сложно, вы здесь недолго живёте. Когда перехватывает горло и не осталось сил даже поблагодарить вслух — удобно, когда слышат твои мысли… «Ну что с того, что я там был, я был давно. Я всё забыл. Не помню дней. Не помню дат. Ни тех форсированных рек. Я неопознанный солдат. Я рядовой. Я имярек. Я меткой пули недолёт. Я лёд кровавый в январе. Я прочно впаян в этот лёд, я в нём, как мушка в янтаре…» Перед глазами у меня всё расплывалось от пелены слёз; я отлично понимала, почему он так устал… представляла, как тяжело работать с такими вот упрямыми упырями, которые ещё и норовят укусить побольнее… «Кто в здравом уме станет выполнять мою работу… уговаривать людей раскаяться и обрести цельность, будто это мне надо… получать от них плевки и обвинения, что я хочу сломать их как человека…» «Уже меня не исключить из этих лет, из той войны. Уже меня не излечить от той зимы, от тех снегов. И с той землёй, и с той зимой уже меня не разлучить, до тех снегов, где вам уже моих следов не различить…» А потом сидеть над этими упырями, когда они на ногах не могут стоять от осознания, что совершили и что могли совершить, поить их своим любимым вином, утешать, поддерживать… — Если хоть кто-то и вправду обретает цельность и потом бережёт её, это всё окупает, — серьёзно произнёс Страшила. — Как поэзия окупает все несовершенства естественных языков. Спасибо, Динчик. — Он поцеловал меня в макушку. — А сейчас спи. «Тоже ложись спать. Не надо всю ночь сидеть вот так. Тебе силы ещё понадобятся. Уместимся как-нибудь. Давай, а то я уснуть из-за этого не могу… смотрю на то, как ты сидишь, и зеркальные нейроны активируются…» — Ладно, — засмеялся Страшила и улёгся рядом; я подложила руку под голову, чтобы не чувствовать жёсткие планки скамьи, и впервые задумалась: ведь когда эти лавки производят, наверное, никому и на ум не приходит, что кому-то может потребоваться ночевать на них. — Как раз приходит, Динчик, так рождается враждебная архитектура; здесь-то ещё можно улечься… Но об этом утром подумаешь. Вот теперь точно спи. Я закрыла глаза и уснула.