Lost boy

Людвиг резко поднял голову и заморгал, вглядываясь в лицо, скрытое полумраком. — Простите, — шепотом извинилась Лили, переминаясь с ноги на ногу. — Уже восемь, я подумала, что стоит вас разбудить. Людвиг потер ладонями заспанное лицо и медленно кивнул. — Спасибо, Фогл. Я ничего не пропустил? — В отделении относительно тихо, — Лили стянула с себя спортивную голубую курточку. — Моя смена только что началась. Вы дежурите сегодня? — И завтра тоже, — кисло отозвался Людвиг, потянувшись за стетоскопом. В последнее время он был завален работой, но и от дополнительных смен не отказывался — должность старшего ординатора была ему необходима. — Черт… совсем забыл! — Что такое? — Лили взялась за стопку больничных карт, делая пометки на некоторых. — Я уже должен был начать обход с интернами, — Людвиг накинул на себя халат, взял протянутую Лили ручку и, кивнув ей, вышел из ординаторской. Не сбавляя шаг, он кивнул в знак приветствия коллегам, кинул беглый взгляд на ожидающих — людей, сидящих на пластиковых стульях, смиренно заполняющих карты регистрации. А затем наткнулся на сияющих, как начищенные пятаки, студентов. Молодые ребята тут же попытались собраться с силами под его тяжелым взглядом, но тщетно, хотя кто-то напоследок взялся листать учебник по нейрохирургии. День начался.

* * *

Свет в его палате был приглушен, чтобы не раздражать чувствительные глаза. Но спать не хотелось, читать было невозможно, а навестить его могли разве что те трое психов… Альфред покосился на тумбочку, где стоял поднос. Зеленое пюре и белое желе — ммм, классика. Конечно, он требовал слишком многого от больничной еды, но все же и отказываться от нее было в высшей степени глупо. Он осторожно подвигал плечами, а потом медленно повернул голову из стороны в сторону, от чего в ушах предательски, пускай не так сильно как прежде, начинало гудеть. Таблетки последние два дня Альфред принимал исправно, но несмотря на это, головная боль почти не покидала его. Он выбрался из постели и вышел в светлый коридор, где ощущение одиночества притуплялось. Ему было жизненно необходимо добраться до автоматов со снедью. Только бы его не заметила малышка Фогл, которая умудрялась ловить его в самые неподходящие моменты. Воистину, у этой девушки был какой-то особый датчик, по которому она его выслеживала! Но, кажется, в этот раз пронесло — уже были видны батончики и яркие пакетики чипсов, которыми баловали себя голодные люди, сидящие в очереди. Альфред едва не взвыл, когда вспомнил, что все деньги остались в карманах джинсов, которые, само собой, изъяли. — Вот же… — Альфред скрипнул зубами и обиженно уставился на автомат, пока кто-то незаметно подошедший к нему, не вставил туда купюру. — Пользуйся моей добротой, — с легким, но узнаваемым акцентом посоветовал ему благодетель. Альфред закатил глаза и нажал на несколько кнопок. Автомат пискнул и выкатил баночку с овощным соком — слышать в свой адрес очередную порцию ироничных замечаний, пока он дожевывал бы третий Сникерс, не хотелось. И пускай Брагинский большую часть времени молчал в его присутствии, смотреть он умел так, что кусок в горле застревал. — Пойдем в палату? — предложил Брагинский, не глядя на него. — Посидим здесь. Надоело уже. — Альфред плюхнулся на стул. В коридоре разносились телефонные трели, но никто не спешил снимать трубку. Кажется, кого-то привезли с двумя ножевыми ранениями… а того мальчика с оттеком легких привезли вчера. Мать дежурила возле него денно и нощно. Брагинский спорить не стал, присев чуть поодаль от Альфреда. Он прижал ладонь к губам в задумчивости, словно хотел закурить и уже представлял себе это во всех красках. Альфред без стеснения уставился на него в упор, не моргая, пока не заболели глаза. Иван Брагинский стал третьим человеком, которого он увидел, когда очнулся. Его большая сгорбленная на стуле фигура сначала испугала Альфреда, но потом, он увидел уставшее лицо и опущенные уголки губ, потухшие глаза какого-то невозможного цвета и понял, что ему ничего не грозит. По палате суетливо и дергано передвигался Артур — зеленоглазый мужчина в деловом костюме, первый объявивший о его пробуждении. Второй — француз, болезненно скрививший губы, вызвал врача, неожиданно запнувшись на первых словах. Брагинский, замерев, удивленно смотрел на него. Эту странную компанию Альфред видел впервые. На самом деле, в тот момент он и себя видел впервые в жизни, о чем сообщил молодому широкоплечему врачу, который сверялся с приборами и отдавал указания медсестрам. Чуть позже оказалось, что между собой эти странные типы тоже были мало знакомы. Они не стали выдавать себя за родственников или друзей Альфреда, когда медперсонал покинул палату, а только медленно, как у ребенка, выспрашивали у него, что он помнит. Желание накричать на них и прогнать пропало, так и не появившись. Альфред долго всматривался в свои водительские права — в тот момент они давали так много: имя (Альфред Ф. Джонс), год рождения (ему недавно исполнилось 24), место проживания (Нью-Йорк), цвет глаз (голубой), информацию о нежелании стать донором (разумно ли это?) и, конечно, внешность (какое поразительно довольное лицо у этого парня на фото — еще не знает, что попадет в аварию). Паспорт сообщал, что он родился в Брандоне, штат Флорида, его второе имя — Франклин. На безымянном пальце кольца или следа от него не наблюдалось. В бумажнике не было фотографий детей — да что там — даже снимка любимой собаки не нашлось. Зато у него была хорошая страховка — никто пока не думал вытуривать его из больницы с немногочисленными пожитками, а только мудро давал направления на обследования и выписывал лекарства. С работы не звонили, теоретическая подружка тоже не кидалась на поиски. Абсолютный человеческий вакуум, словно Альфред с луны свалился и никому, кроме незнакомых людей, до него не было дела. Милая медсестра Лили Фогл, как-то предложила позвонить его родителям, но пока вспоминались лишь уставшее лицо матери да ссора с отцом, после которой Альфред собрал вещи и махнул в Майами. Не хотелось их тревожить. Что-то подсказывало, что он и до аварии мало с ними общался, а сейчас возвращаться к ним казалось верхом эгоизма. — С тобой все в порядке? — прервал молчание Брагинский, ответив взглядом на взгляд. Альфред раздраженно потряс головой до боли в затылке. Ему ужасно надоел этот вопрос, и он не имел никакого понятия, почему им должен интересоваться этот странный человек, приехавший из далекой огромной страны. Иногда, у него складывалось впечатление, что все происходящее — тщательно спланированный розыгрыш, иначе объяснить этот бред Альфред не мог. Он с трудом представлял себе, какую жизнь вел до аварии, но типы, кружащиеся вокруг него, доверия не внушали. — Мне снятся сны, — неожиданно для себя прошептал американец, уставившись на бурое пятнышко на стене. — Там я воодушевленно размахиваю флагом, даю наставление и долго целюсь в того британца… Керкленда. Но никогда не стреляю… И на душе так гадко, когда об этом вспоминаю: смесь чего-то желанного и горького. Просыпаюсь и уснуть не могу. — Он вздохнул. — Это как же вы промыли мне мозги, чтобы мучиться от подобной хрени?! — Мы не промывали…просто предположили… — осторожно подбирая слова, начал было Брагинский, но договорить ему не дали. — Ты сам в это веришь? Серьезно? То есть, ты в какой-то момент, сидя у себя в офисе (или где ты там работаешь), поднял голову и понял: «Бог мой, да я страна, мать вашу!» и все?! Никакого желания обратиться к психиатру?! Ни единого возражения? Только идиотские письма от анонима, предлагающего приехать в США и пялиться на меня, как на слона в зоопарке? Ты хоть понимаешь, как абсурдно это звучит? Брагинский взирал на него терпеливо, а временами казалось, даже жалостливо, но не перебивал, а потом мягко подтолкнул Альфреда к его палате. — Чего ты кричишь? Хочешь, чтобы тебя отправили на консультацию к местному психиатру? — он плотно прикрыл за ними дверь. — Тебя никто не заставляет в это верить. Ты нас выслушал без единого возражения, еще и вопросы наводящие задавал. — Думал, что вы признаетесь, что все это — дерьмо собачье, вы мои приятели и просто прикалываетесь. — Допустим. А сны чем объяснишь? — Ну… я историю очень хорошо знал, — замявшись припомнил Альфред, вышагивая по палате и нервно касаясь всех предметов подряд. — У меня сотрясение, частичная амнезия — на меня легко повлиять сейчас, — взбодрившись, продолжал он, — и вы пользуетесь этим! Любой образ, который вы мне подкидываете, воспринимается моим сознанием в виде снов, которые я проецирую на себя. И я не понимаю, зачем вам это нужно? Ведь я достаточно здоров, чтобы понять, что я никакой не Америка, а парень, выросший в маленьком городишке, игравший в школьной футбольной команде. Я помню свое детство, брата, приятелей, помню первый велосипед, который мне подарили, и что в старшей школе я встречался с девушкой по имени Сара Оппенгейм. Чем вы хотите заменить во мне эти воспоминания? Зачем мне ваши дурацкие байки? — он и сам не заметил, как сорвался на крик. Почему-то сейчас эти размытые образы детства стали ужасно важны, их хотелось удержать любыми способами, но Альфред уже чувствовал, как они медленно ускользают от него. Обрушившаяся на него волна отчаянья была настолько тяжелой, что ни на что, кроме злобы сил не хватало. Попытаться вразумить или успокоить Альфреда Брагинский не успел — в палату заглянула юркая темноволосая медсестра, вполголоса предупредившая, что его ждут. — Кто? — хрипло спросил Брагинский. — Она сказала, что ее фамилия Оппенгейм.