Смертельная импровизация

      В грустной симфонии скрипели ворота Невермора, медленно колышемые ветром и окропляемые каплями дождя, который начался несколько минут назад. Она громко выдохнула, прислонившись к кованой створке всем телом и царапая руки об острые влажные выступы. Из-под её рук и тела по воротам заструилась размываемая дождём кровь. Частично яркая — её кровь, а частично тёмная, багряная — его. С громким стуком капли опадали до земли, где смешивались с грязью.       К дождевым каплям и крови присоединились её слёзы и слюна. Она так долго бежала к безопасным и родным стенам школы, что больше не могла дышать. Она задыхалась от перенапряжения и истерики, желая вцепиться зубами в прутья и сломать их о них. Чтоб вкус собственных раскрошившихся зубов перебил вкус чужой плоти во рту.       Она ощущала себя предательницей. Она ощущала себя самым ужасным человеком на свете. Самым страшным чудовищем из ныне живущих. Тем существом, что уродует бытие. Чем-то из отродий ада, чему нет места на Земле. И не от того, что она растерзала его, а из-за своей подруги. Она послушалась её и испуганно удрала в лес. Убила человека, не обращаясь в оборотня, но позволила ей встать на своё место. Сама же скрылась трусливо…       Она безвольно повисла руками на прутьях и запрокинула голову назад, качаясь на створке и раскрыв рот в нечеловеческом вое.       А после отпустила створку и обессиленно упала наземь, свернувшись калачиком в луже. Дальше идти она не могла. Она и жить дальше не могла. Каждый вдох — это боль.       — Энид! — обычно она радовалась его голосу, она любила его голос, она упивалась его голосом, но не тогда.       Услышав крик, она подняла голову и стала испуганно оглядываться, пытаясь найти укромное местечко. Чтоб он не нашёл её. Чтоб не видел, какое она чудовище… но не успела: обнаружила его встревоженное лицо прямо над своим.       — Что с тобой?!       — Я чудовище… я чудовище… — взвыла она — не могла ему врать.       Но попробовала отползти. Ему не стоило очернять свою душу, касаясь её и даже дыша одним воздухом с ней. Он — чудо, коего она не достойна. Казалась достойной за мишурой улыбки, ярких нарядов и безграничного веселья, но произошедшее обнажило её истинную натуру. Аякс выше её. Он лучше.       Он — дар свыше, которого она недостойна.

***

      — Уэнсдей! — повторила Энид и, отпустив запястье Аякса, испуганно упала на колени перед бывшей соседкой по комнате, приложив руки к её груди.       Бывшая подруга хрипло дышала, но не просыпалась. И крови становилось только больше — она скатывалась по лицу и впитывалась в короткие волосы, каких Энид не ожидала у Уэнсдей увидеть никогда.       — Очнись! — она похлопала её по щекам, но никакой реакции. Лишь заполненный кровью нос хлюпнул.       — Давай переложим её на диван, — спешно предложил Аякс, присевший рядом с телом с другой стороны.       — Да-да, давай, — закивала тотчас Энид, а парень быстро взволок на руки тельце Уэнсдей, которое за прошедшие года не стало выше ни на йоту, и отнёс его на диван.       А входную дверь кто-то отпер. Совсем растерявшись, Энид едва не выпустила когти, но на проходе показался когда-то очень родной ей человек. Он, оказывается, так и не сменил любимую причёску — всё так же волосы собраны на затылке в пучок. Изменилось телосложение — больше Ксавьер Торп не был худосочным. Чёрная водолазка вполне отчётливо обозначала контуры мышц, а руки могли выдержать что-то потяжелее баллончика с краской. Она бы улыбнулась ему, если бы не его лицо: бледное, с покрасневшими глазами и невидимой татуировкой боли на лбу.       Он скользнул очами по ней, выдавив из себя лёгкую ухмылку, а после его челюсть опустилась, когда взгляд задержался на Аяксе. Но тотчас зрачки скользнули и к Уэнсдей, — тогда он, забыв о неожиданной встрече, бросился к бессознательному телу и присел на пол перед диваном.       — Мы нашли её такой, чувак, — тихо заметил Аякс, отступив на несколько шагов, — правда, она тогда была на полу.       Ксавьер нахмурился, проведя длинным и почему-то слегка обожжённым пальцем по окровавленному подбородку Уэнсдей. Затем сжал губы и закрыл глаза, глубоко дыша через нос.       — У неё видение, — заключил он и встал. — Очень плохое видение, оказывающее физическое воздействие на тело. У меня такие бывают во сне, — он достал из кармана брюк салфетку и стал осторожно протирать лицо девушки от крови, едва прикасаясь к ней.       Энид вдруг дрогнула от дежавю, которое быстро сменилось пришедшим воспоминанием. Когда-то, в той далёкой неверморской жизни, когда Ксавьер и Уэнсдей были парой, у неё вот так же шла кровь из носа… и причиной тоже было видение.

***

      — Что тут происходит?! — Энид просто заглянула в мастерскую Ксавьера, увидев, что она открыта. Она совсем не ожидала увидеть истекающую кровью Уэнсдей без сознания и парня, что корпел над ней, каким-то платком протирая лицо от крови.       — У неё видение. Уже полчаса… — Ксавьер отбросил напитанный кровью платок и вдруг снял с себя футболку.       Он тотчас приложил ткань к лицу Уэнсдей.       — Это сильно долго…       — Я знаю, Энид.

***

      — Помнишь, у неё уже было такое видение? В Неверморе? — услышав это, Ксавьер отвлёкся от своего занятия и недоверчиво нахмурился.       Неужели и у него провалы в памяти?..       Энид выдавила из себя самую глупую улыбку, на какую была способна — надеясь, что это избавит её от необходимости объясняться. Она уже отчётливо понимала, что они все забыли часть своей жизни. Но некоторые воспоминания возвращались. При соответствующем стимуле они приходили, освещая маленький момент из прошлого. Жаль, что без контекста. Воспоминания приходили, вырванные из жизни, как недобросовестным журналистом скандальная сенсация из будничной ситуации.       Но парень продолжил хмуриться, игнорируя её перемену в лице.       — Я очень многое не помню, — признался он тихо, вернувшись к своему занятию. — А Уэнсдей меня даже не узнала сначала. Смотрела, как на незнакомца…       — Провалы в памяти у всех. Самое странное, что до встречи с Энид я этого и не замечал, — вмешался Аякс, неловко поправляя шапку, а Энид, убрав улыбку с лица, опустила взгляд.       Ксавьер снова отвлёкся от Уэнсдей, хмурясь ещё сильнее. От нервов на его шее чётко проступили вены. Брови опустились почти по самые глаза, сделав его похожим на мужскую версию Уэнсдей. Но растерянность из глаз ему убрать не удалось.       — Кто-то или что-то лишило нас памяти. Это очевидно, — проговорил он сдавленно. — Только обратился к Уэнс за помощью, и сразу мою жену убили, сына похитили, а ещё оказалось, что это не у меня память плохая… — он глубоко вздохнул, словно пытаясь собраться с мыслями, но ему не удалось: только окровавленные пальцы задрожали.       — Что вообще произошло? Ну, до сегодняшнего… — Энид стало стыдно за свой вопрос, но промолчать не удалось.       — У отца страшные видения, а я ежедневно получал угрозы себе, своей жене и сыну.       Она просто кивнула, не став больше ворошить рану, что, вероятно, сама по себе доставляла Ксавьеру небывалую боль. Каким-то вещам лучше оставаться неозвученными…       И тогда она вспомнила о Вещи. Насколько ей было известно, Уэнсдей везде появлялась в обществе этого лучшего на свете мастера маникюра.       С её губ почти успел сорваться вопрос, где пропал этот её хороший друг из прошлого, но не успела: в комнату каким-то образом допрыгало ведро, заполненное тряпками. Его тащила рука, совсем не изменившаяся с последней их встречи. Даже новых шрамов не прибавилось. Неужели Уэнсдей ни разу не покалечила критично этого прелестного малыша?       — Божечки, Вещь! Какой ты умница! — не выдержала она и упала на колени перед ним. Ксавьер же благодарно улыбнулся, вынул из ведра тряпки и бросил туда напитавшуюся кровью салфетку. Тотчас он продолжил увереннее вытирать лицо Уэнсдей.       — Как я по тебе скучал, Энид! — она улыбнулась, осознав, что до сих пор понимала его, словно Вещь говорил вслух.       — Мне иногда так тебя не хватало… — растрогавшись, волчица протянула руку к конечности и улыбнулась шире, когда он переплёл их пальцы.       — А увидев меня, ты шарахалась… — протянул с ненастоящей обидой Аякс, и она подняла на него хитрый взор. Ей стало легче на душе от его слов.       — Я вспомнила! — Уэнсдей резко присела, неестественно выпучив глаза.       Кровь с лица стала опадать ей на брюки.       — Что ты вспомнила? — кажется, Ксавьер приблизился к ней почти вплотную.       Глаза Уэнсдей мгновенно вернули её обычное убийственное выражение, хотя она опустила брови даже для себя слишком низко.       — Не знаю, — отозвалась она холодно, и Энид поняла, что всё ещё слишком хорошо её знает: оттого расслышала нотки растерянности в её голосе. — Я в видении что-то вспомнила. Я вспомню в будущем, да… — она безапелляционно отпихнула Ксавьера, вскочив рывком на ноги.       И только тогда она опустила взгляд на Энид. Но никакого чуда не произошло — Уэнсдей даже не улыбнулась, а когда перевела взгляд на Аякса — наоборот, нахмурилась сильнее прежнего.       — Кто ты такой? — спросила в лоб она.       Аякс же покачнулся, нервно выставив руки вперёд, и отступил на пару шагов.       — Аякс Петрополус. Мы учились вместе в Неверморе…       — Понятно, — отрезала Уэнсдей и опустила взгляд на своё тело, покрытое кровью. Кажется, она поморщилась, но это почти полностью спрятали её волосы. — Я видела видение, что я сижу в тюрьме. Больше я ничего не помню, — продолжила она мрачно. — Впрочем, отношения к делу это не имеет. Энид, я тебе дам одну штуку, мы поедем на место преступления и оттуда ты попытаешься найти след преступника. Это всё, — довершила скороговоркой её когда-то хорошая подруга.       — Уэнсдей, ты была в обмороке очень долго… — Ксавьер поднялся на ноги и взглянул на неё с тревогой. — А ещё я хочу дождаться одного человека…       — Очередного неверморца? — она сложила руки на груди и подняла на него озлобленный взгляд.       Кажется, их общество её сильно раздражало. Или, быть может, вызывало диссонанс с уже привычным укладом жизни, где их для неё не существовало. Не разобрать эту Уэнсдей Аддамс…       А Энид же чувствовала себя на удивление хорошо. Вместе с прекрасным Аяксом, колючей и холодной Уэнсдей, таинственным Ксавьером и чудом в воплощении руки. Возможно, стоило взять Йоко с собой… тогда бы она ощущала себя целиком окружённой родными людьми, которых ей так не хватало.       — Нет, не неверморца. И ты с ним не знакома. Я пару дней назад, когда решил, что обращусь к тебе, позвонил своему брату. Он сегодня прилетел из Европы. Скоро должен приехать, — отозвался парень, нарочито заметно копируя манеру речи Уэнсдей: резкую, холодную и чёткую.       — Зачем тут твой брат?       — Я не знаю. Я пока не позвал его, не мог к тебе пойти. Вот просто не мог. Что-то мешало, — Ксавьер сцепил зубы, и Энид физически ощутила какое-то невероятное напряжение между своими бывшими друзьями.       Захотелось уйти куда-то подальше, только бы не ощущать это нечто, что тянуло её к полу и закладывало уши. Но напряжение разрушила вновь отворившаяся входная дверь.       На проходе показался определённо Эрнест Торп — его от Ксавьера отличали разве что высокая укладка на недлинные тёмно-коричневые волосы, чуть менее внушительный рост, компенсируемый широкими плечами, и более жёсткое лицо с острой щетиной. Сильно разнилась одежда — он носил лакированные туфли, чёрные брюки и белую рубашку, которую не заправлял в них.       — Du hast die Angst vor der Zweisamkeit, Haberer, — у брата Ксавьера оказался низкий, слегка насмешливый голос.       — Я просил тебя не общаться на немецком, — фыркнул Ксавьер, хотя Энид не могла не заметить, как его губы растянулись в улыбке.       — Das ist die schlimmste Beleidigung, Haberer. Ich spreche Wienerisch! — с напускным возмущением что-то сказал Эрнест, прижав руки к груди.       — Wenn du Deutsch sprichst, töte ich dich, — вдруг произнесла Уэнсдей. Что бы она ни сказала — прозвучало это страшно.       — Ich spreche Wienerisch!       — Mir ist das egal, — отчеканила бывшая подруга и подступила на шаг ближе к этому немецкоговорящему парню.       — Нет, ну теперь я тебя понимаю, Ксавьер. Я тоже с этой девушкой не захотел бы иметь ничего общего, — наконец понятно заговорил Эрнест и кое-как обошёл Уэнсдей.       Кажется, она подумывала его убить, но парень кинулся обнимать младшего брата, и Уэнсдей смиловалась. Хотя её лицо так и осталось мрачным.       — Я когда узнал, что произошло сегодня, я… Oh, mein Gott! я в ужасе. Я тебе соболезную, искренне…       — Мы тут соболезновать будем или искать убийц и похищенного ребёнка? Если первое — все вон из моего офиса, — мрачно отрезала Уэнсдей, и все замолчали.