Смертельная импровизация

      Слишком горячие руки сомкнулись на её шее, безжалостно надавливая на сонную артерию. Приток крови к голове отрезался — картинка перед глазами расплылась, а на смену ей пришли бредовые галлюцинации, затмевающие рассудок. Человеческие инстинкты заставили схватить его за руки, пытаясь отнять их от себя, но безуспешно. Сознание стремительно ускользало и дышать становилось труднее. До боли тяжело. И боль совсем не приятная.       — Ты чудовище, Уэнсдей Аддамс, — шепнул разгневанно он, но отпустил её шею.       Она жадно глотнула воздух, но разум ещё не отрезвился, когда его руки схватили её за щёки, подняв ей голову. Она не успела ничего предпринять: его губы уже скользили по её. Безжалостно чередуясь с зубами. За касаниями губ следовали укусы. И она отвечала ему. Она всё ещё что-то чувствовала к нему. Отвращение, ненависть, желание убивать… и всё-таки это чувства.       — Ненавижу тебя, — резкий толчок в грудь — и она впечаталась спиной в какое-то широкое дерево, сильно ударившись о него затылком. — Почему ты всё ещё жива?! — закричал он, налетев на неё — и схватил за воротник рубашки, сотряся её, как тряпичную куклу.       Она не противилась ему. Её грызло отвращение ко всему изнутри, но она даже не пыталась это прекратить. Это месть — это Уэнсдей ценила. Даже когда мстили ей. Даже когда рассудок настолько затуманился, что она не помнила — а за что.       — Почему ты продолжаешь дышать?! — её вновь сотрясло, а непрочные пуговицы рубашки стали расходиться.       — Задам тот же вопрос… — прошипела она, и он вновь припечатал её к стволу — а мгновение спустя он уже кусал её губы до крови.       — Мы оба недостойны жизни, — его шёпот содрогся, и он вдруг ударил наотмашь — так, что она от боли скользнула спиной вниз по дереву.       Его руки зарылись ей в волосы, словно пытаясь их ей вырвать. А она даже не пыталась сопротивляться. И ненавидела себя за это.

***

      Уэнсдей обычно испытывала ненависть ко всему живому, но в нынешнем положении она ненавидела конкретно саму себя. За то, что не прогнала злополучного Ксавьера Торпа ещё на пороге, а после и вовсе согласилась взяться за расследование.       — Я возьмусь за твоё дело, Торп,— так и продолжало крутиться в её голове. Она могла сказать что угодно, но решила согласиться. Чем привлекла к себе за несколько часов ещё и Энид Синклер, с каким-то Аяксом Петрополусом под боком, а заодно какого-то венца. Слишком много людей в её окружении, от них становилось тяжело дышать.       — Сама сказала, чтоб мы делом занялись, а после замолчала. Seltsames Mädchen, — протянул Эрнест, и Уэнсдей наградила его убийственным взглядом. Если он позволит себе хоть ещё одно гнусное словцо — потерь у Ксавьера станет на одного человека больше.       — Мы едем на место преступления, — она двинулась к выходу, предавшись сладостным мечтам об убийстве Эрнеста Торпа.       — Ты так и собралась ехать… в крови? — развернувшись к Аяксу Петрополусу, она подступила на шаг ближе, прожигая его самым опасным взглядом, на какой была способна.       Парень оступился, виновато выставив перед собой руки в примирительном жесте. Ему было неведомо, что злилась она не на него. А лишь на то, что он напомнил об её облике… слишком нереспектабельном. Ей нравилась кровь, но не на своих волосах и одежде. Хотелось сбрить все локоны, сорвать и сжечь одежду, только бы освободиться от оков неприятных ощущений. А после два часа и тринадцать минут сидеть в душе, пока кожа не сморщится от влаги.       На плечо к Аяксу взобрался Вещь, напрягшись до возможного расхождения швов. С этим нахалом она собиралась разобраться попозже.       — Аддамс, — выделил Ксавьер, — тебе бы стоило умыться. Тогда мы сможем отправиться…       Она медленно обвела всех нежеланных гостей злым взглядом, прежде чем ушла в туалет. Там она в упор старалась не смотреть на своё лицо и волосы — просто вслепую дошла до раковины, выкрутила максимально кран с холодной водой и подставила голову под струю воды, прижавшись носом почти в решётку стока. Под громкий хлёст и брызги, щекочущие уши, Уэнсдей едва шевеля губами отсчитывала секунды. Она выделила себе ровно сто девяносто одну секунду на то, чтоб умыться в достаточной мере.       Когда прошла половина времени, она, наблюдая, как стекает по раковине размытая кровь, набрала в ладони воды и стала смывать кровь с лица. Для таких случаев Уэнсдей всегда наносила водостойкий макияж. Хотя частично её лицо явно тронули неприглядные изменения. Но если они сделали её похожей на монстра — это хорошо. А могли и не сделать — она предпочла не проверять свой облик.       Просто отжав волосы, она заставила себя медленными шагами покинуть туалет. Чем быстрее выйдет, тем быстрее она покончит с Торпами. И её будет ожидать обычная размеренная, хоть и скучная жизнь, — так твердил разум. Но подсознание, неспособное забыть о потрясшем её видении, настойчиво твердило — ничего не закончится. Началось нечто непоправимое.       Увиденное ею в видении — либо окончание всего, либо только начало. И обе перспективы не привлекали. Хотя и ознаменовали нечто интересное… но почему-то Уэнсдей совсем не хотелось, чтоб увиденное сбылось.       Она одёрнула себя, резко выпрямившись. Времени на размышления и прочую рефлексию у неё не было. Да и если будущее определено — мыслями она себе не поможет, а если есть шанс не допустить своего попадания за решётку — она его отыщет.       Уэнсдей вышла к своей компании поневоле, ничем не выражая тревог: обычное расслабленное — а для других людей страшное — выражение лица умело прятало за собой всё. Разве только её лик выглядел комичным из-за мокрых волос и испорченного макияжа, но никто из её гостей не выразил этого. Они скорее стушевались, напряжённо наблюдая за ней. Это ей понравилось.       — Выезжаем. Сейчас же, — она вышла из офиса, поручив Вещи его закрыть, и устремилась к своему автомобилю.       За ней никто не пошёл. Торпы сели в один идеально белый мерседес, и Энид с Аяксом вдвоём разместились в какой-то синей машине. К ней же в салон только Вещь скользнул в последний момент — когда дверь почти соприкоснулась с корпусом. Снова не получилось отделаться от наглого придатка. Но когда-нибудь она успеет его проучить.       По дороге она не проверяла, не потерялся ли кто-то — не её заботы. Этим занимался Вещь — он сидел на её плече и смотрел в зеркала заднего вида. Как бы это безглазое создание ни видело окружающий мир, Уэнсдей не сомневалась, что зрение у него поострее, чем почти у всех людей на планете.       Она припарковалась на том же месте, где и с утра — там лежало несколько мёртвых птиц, и никто больше не рискнул встать на место, где положено красоваться её роскошному и пугающему автомобилю.       Ждать остальных пришлось две минуты и сорок четыре секунды — слишком утомительно и долго. Её желание убить кого-нибудь возрастало. Но почему-то начать хотелось с самой себя, а только потом, в облике мстительного духа, замучить до смерти всех остальных.       — Wie geht es weiter? — поинтересовался Эрнест, почти незаметно похлопывая младшего брата по плечу.       — Was habe ich über Wienerisch gesagt? — она прищурилась, и парень прикусил губу.       Исполнять угрозу об убийстве Эрнеста она не стала — вместо её взгляд скользнул на Ксавьера, чьё лицо стало похоже на бледное полотно, усыпанное фиолетовыми и голубыми прожилками. Словно из ниоткуда в его руке появилась уже зажжённая сигарета.       — Пошли на место преступления, — отчеканила она, отвернувшись от парня.       Оцепленную зону сторожили, но её мрачную фигуру и всех спутников пропустили без единого слова. Хотя два человека безмолвно проследовали за ними, держа рации наготове.        Тело и все вещественные доказательства уже забрали. Но для оборотня хватало невидимого материала в воздухе, называемого запахом.       — Держи эту салфетку, — она достала из рюкзака пакет с уликой и протянула его нервной Энид.       Волчица с полминуты колебалась, но приняла в свои пальцы с длинными яркими ногтями салфетку, тотчас прислонив её к носу. Ещё двадцать пять секунд она держала её так, прежде чем отдала обратно Уэнсдей.       До тошноты миловидные черты Энид Синклер мгновенно преобразились: её лицо стало жёстким, в глазах блеснул лихорадочный азарт, какой бывает у охотничьих пород собак перед погоней, а ноздри раздувались от глубокого дыхания. Совсем по-волчьи девушка упала на землю, обнюхивая там всё, прежде чем гордо и хищно произнесла:       — Я его чувствую, — и сорвалась с места, со всех ног побежав куда-то к дому.       Все вокруг мгновенно бросились в погоню. Уэнсдей почти с недовольством заметила, что Ксавьер, со своим до неуклюжести высоким ростом, значительно её обгонял.       Почти добежав до входных дверей, Энид рывком ушла вбок и помчалась в обход здания, пока не выбежала на улицу с обратной от лица особняка стороны.       Колебалась она недолго: самый быстрый Ксавьер только добежал до неё, как бывшая подруга рванула через дорогу и за пару мгновений преодолела несколько богатых домов. Скорость бега оборотней — что-то пугающее, поэтому Уэнсдей это ценила.       Она мысленно приготовилась бежать хоть несколько часов, но у самого непримечательного дома в районе Энид вдруг упала: она попыталась развернуться на тропинку ко входной двери, но от скорости и резкого торможения ей удалось лишь кубарем покатиться по земле. Где-то сзади воскликнул испуганно Аякс, но волчица мгновенно вскочила на ноги, отряхнулась от пыли и травинок и, словно не падала вовсе, побежала ко входу в обычный двухэтажный дом.       — Сюда, — только и заключила она, указывая на входную дверь, на которую закатное небо отбрасывало кровавые блики. Иронично.       Уэнсдей подошла и кивнула. Дальше всё должно произойти быстро, как бы её интуиция ни вопила о наступлении чего-то ужасного. Сильно разбушевалось её нутро после неприятного видения.       — Вещь, замок, — скомандовала она, терпеливо дождавшись, пока верный придаток отопрёт дверь.       К дому стали собираться многочисленные полицейские машины. И в постепенно сгущающихся сумерках свет их проблесковых маячков становился всё ярче и ярче. Тогда как настроение Уэнсдей — всё мрачнее и мрачнее. Где-то в глубине души ей сильно не хотелось самостоятельно заходить в дом и заходить в него вообще, хотя при этом она знала, что войдёт в него только самостоятельно. Нельзя, чтоб ещё кто-то ей помешал…       — Я иду сама. Если не выйду через десять минут — полицейские могут заходить, — она бесстрашно толкнула дверь, ощутив, как Вещь прыгнул ей на плечо. — Я иду совсем одна. Понял? — Вещь что-то недовольно отбил, но перечить не стал — соскочил куда-то. Кажется, на плечо к Ксавьеру.       Она закрыла дверь, когда вошла в прихожую. Оглянулась — внутри обычный дом, какие показывают в тошнотворном кино про американскую мечту. Чисто, просторно, есть двери в гостиную и кухню, совмещённую со столовой. А широкая лестница с низкими ступенями вела на второй этаж, откуда доносился приглушённый детский плач. Плач маленького Уильяма Торпа — Уэнсдей почему-то запомнила имя этого отпрыска Ксавьера.       Она выудила из рюкзака несколько метательных ножей — они предпочтительнее пистолетов, — и пошла медленно наверх, вслушиваясь. Ребёнок продолжал плакать — и впервые в жизни её это успокаивало. Не хотелось, чтоб это противное создание умерло за пару минут до спасения.       Вскоре Уэнсдей преодолела лестницу и безошибочно определила, откуда кричал ребёнок. Вторая дверь справа. Она даже оказалась не заперта, а слегка приоткрыта и пропускала включённый свет. Преступник словно мечтал быть обнаруженным.       Уэнсдей не стала заострять на этом внимания — с любой ловушкой или засадой она разберётся. Спокойно подошла к двери, дёрнула её на себя и вошла в комнату, держа сразу два ножа наготове.       На двуспальной кровати сидел человек в чёрной одежде, а рядом с ним лежал на подушках навзрыд ревущий ребёнок. Уэнсдей почти замахнулась первым ножом, как некто скинул с головы капюшон и она опешила: человек плаксиво бросился ей под ноги и обнял их.       — Я ничего не понимаю, Уэнсдей! — закричал он и поднял на неё своё бледное и черноглазое лицо с острыми смазливыми скулами. — Я спал, а очнулся тут! — в чёрных глазах отразился всепоглощающий ужас.       Ужас его глаз отразился и в неё. Ей не пришлось долго думать: она уже знала, как она окажется за решёткой. Почему-то это показалось закономерным… и она даже не удивилась. Лишь брезгливо отпихнула от ног брата и присела перед ним на колени, глядя в его растерянное и испуганное лицо со всей возможной серьёзностью.       — Я тебя спасу, — она увидела окно, выходящее на обратную сторону улицы, и безапелляционно потащила безвольное тело брата за капюшон к окну. — Прыгай. Немедленно! — она почти своими силами втащила его на подоконник, не позволив даже опомниться: через мгновение брат уже летел на кусты внизу.       Парочку переломов пережить — не проблема. Особенно для Пагсли Аддамса.       Кивнув, она побежала к младенцу. Тот стал кричать громче.       — Ну и что ты ревёшь? Твои родители тебе такое позволяли? Это глупое и низкое поведение, Уильям. Сильные люди не плачут, — заговорила она, глядя на красное лицо с пушком русых волос и зелёными выпученными глазищами. Весь в отца, значит. — И как тебя на руки брать? — она скривилась, но подняла младенца на руки.       С ним она спустилась вниз.       Когда дверь открылась, пропуская её с ребёнком на улицу, её почти оглушили овации. Но она должна была защитить брата. Обязательно. Стоило всех ошарашить. Так, чтоб никто и не подумал искать настоящего убийцу.       Уэнсдей, не отдавая младенца покрасневшему от счастья Ксавьеру, состроила самое безумное лицо, на какое была способна.       — Я хочу признаться, — медленно начала она, и звуки вокруг стихли. — Это была увлекательная игра, но мне не понравилось. Не по мне это. Я признаюсь, что это я убила Элизабетт Торп и похитила её ребёнка, — без запинки заявила она, стараясь не щуриться от сине-красного свечения полицейских машин и медленно баюкая плачущего младенца у себя на руках.