Смертельная импровизация

      Его посиневшие и где-то почерневшие от гематом руки, привязанные плотными канатами к ножке стола, коченели. Скрюченные от боли пальцы застыли. Скользнув взглядом вниз, по обнажённым предплечьям, она остановилась на локтях, вывернутых им же куда-то вбок. Лицо, где, она знала, застыл шокированный и полный непонимания взгляд, её глаза обошли, но замерли на исполосованной ранами нагой груди. Тринадцать глубоких порезов, от ключиц до бёдер, — её любимое число, которое оно посмело извратить её же руками.       Медленно сглотнув, она посмотрела на нож в своей руке. Красивый клинок, старинный: с изящным сияющим лезвием и витиеватой чёрной рукоятью с позолотой и выгравированной мордой совы, — его подарок на её семнадцатилетие. С обычно идеально чистого лезвия медленно стекала яркая кровь, с оглушительным стуком разбиваясь о половицы.       На самую страшную рану, расположенную прямо меж рёбер, медленно опустилось чёрное жужжащее пятно — муха. Нагло потирая любящие смерть лапки, насекомое село прямо в кровавое месиво, утопая в нём…       Оцепенение с её руки спало: пальцы разомкнулись, и к полу устремился клинок, лезвием вниз — оно вошло в половицу и осталось так стоять.       Закрыв глаза от ненависти ко всему живому и не человеческого, а животного, первобытного страха, она упала на колени и не глядя припала к безжизненным холодным губам, невольно напиваясь его кровью. Она попадала ей в рот при каждом движении губ. Солёная, насыщенная… но словно ядовитая. Хотя настоящий яд не мог доставить столько мучений, сколько вкус его крови.       — Я найду способ это исправить, — прошептала она ему в мёртвые губы, давясь кровью. — Я клянусь своим отсутствующим сердцем.       Ей по-настоящему хотелось плакать. Навзрыд, давясь слезами и задыхаясь. Но она не позволила себе. Она не заслужила плакать.

***

      Где-то вдалеке щёлкнула камера назойливого журналиста и загорелась яркая вспышка другой камеры. Охотники на сенсации словно из-под земли вылезли. Ещё полчаса — и полгорода соберётся около непримечательного домишки, донимая расспросами полицейских и пытаясь пробраться вовнутрь. Но основная часть, конечно, увяжется за ней.       Уэнсдей Аддамс, автор будоражащих кровь от ужаса романов, экранизируемых в Голливуде, а также умелый детектив — и убийца-похититель. Прелестное досье. Если бы Уэнсдей стремилась за славой — могла бы ликовать. Вскоре о ней заговорит если не весь мир, то вся Америка. От малонаселённого холодного Нунавута до чилийского Пунта-Аренаса.       В тот момент Уэнсдей сильно пожалела о своём успехе. Была бы она обычным никому не известным детективом или непримечательным автором второсортного чтива — о ней бы написали в газетах, пообсуждали в кругу семьи вечером за ужином, а после благополучно бы забыли. Но изменить прошлое она не могла… и лишь с каменным лицом выдерживала натиск настоящего, которое стремилось её уничтожить и безжалостно вскармливало её плодами собственных ошибок.       Скосив взгляд, она увидела, как Ксавьер покачнулся и лишь благодаря плечу брата смог устоять на ногах. Рядом, но так далеко, оглушительно кричала Энид, которую за руки держал Аякс, что-то ей шепча.       — Она врёт! Это неправда! — голос бывшей подруги надрывался, перекрикивая даже Уильяма. Но так и оставался далёким… как и вся реальность. Явь окружала Уэнсдей, но сознание медленно падало в бездну, где ничего нет, всё дальше и дальше отдаляясь от мира живых.       — Я был у неё, когда произошло убийство… — тихий голос Ксавьера прорвался через все преграды и долетел до её ушей, поглощаемых бездной.       — Я приехала в свой офис сразу, как совершила убийство. Ты очень кстати решил тогда ко мне обратиться. Никто мне не помешал, — отозвалась она безэмоционально, и ребёнок на её руках заплакал громче. — Забирай своего отпрыска, — вместо совсем растерявшегося Ксавьера Уильяма быстро взял на руки Эрнест, тихо шепнув:       — Was machst du, toll?       — Ich tue, was ich tun muss, — проговорила она, едва шевеля губами, а после нетерпеливо подошла к одному из шокированных полицейских. Он наставил на неё пистолет.       — Тут слишком шумно. Заберите меня отсюда, — Уэнсдей не поморщилась, когда ей сзади рывком заломали руки, сняли со спины рюкзак, и на запястьях зазвенели тяжёлые наручники. Эти люди и раньше её боялись — не стоило ожидать, что они ей разрешат самостоятельно сесть в полицейский автомобиль.       — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Ваши права вам понятны? — она, склонённая чьими-то сильными руками к земле, скосила взгляд на запинающегося полицейского — тот сверялся с текстом на бумажке.       — Мы в Калифорнии. Я ещё имею право совершить несколько телефонных звонков, — проговорила безучастно она, а в следующую секунду уже сидела на заднем сиденьи полицейского автомобиля.       Дверь хлопнула, и гомоны с улицы стихли. Уэнсдей смогла закрыть глаза, глубоко вдохнув и собираясь с мыслями, которые бесчинствовали в её голове, норовя сломать череп. Она спасла брата, повесив на себя все преступления. Конечно, если проведут расследование, её обман быстро вскроют… но она знала, что никому оно не надо. Убийца и похититель, ещё и изгой, с чистосердечным признанием — дело даже до судебного разбирательства не дойдёт. Ей предложат заключить сделку о признании вины и на том всё закончится.       Но Уэнсдей не знала, собиралась ли она соглашаться. Если дело закроют на ней — Пагсли избежит проблем, но в таком случае до истины никто и никогда не доберётся. Или убийство жены Ксавьера окажется не последним в списке настоящего виновного.       — Я найду способ это исправить, — шепнула она беззвучно.

***

      Виски саднило от вороха мыслей, страхов и домыслов, костяшки рук чесались от желания безостановочно ударять любую твёрдую поверхность, а душевная боль грозилась обратиться страшным чудовищем, способным разъесть его нутро, не оставив там ничего. И это стало бы настоящим благословением — остаться пустой безжизненной оболочкой. Все муки покинули бы.       — Сюда едет скорая, — сказал какой-то полицейский, на которого Ксавьер бросил только мимолётный взгляд. — Надо, чтоб осмотрели малыша.       — Это всё? — он смог закрепить взор на мужчине в форме, интуитивно пытаясь дрожащей рукой нащупать пачку сигарет в кармане брюк, на что блюститель правопорядка только нахмурился.       — Если дело дойдёт до судебного разбирательства, вам придёт приглашение в суд. При любых изменениях и появлении новых сведений мы вас проинформируем, — продолжил полицейский, а Ксавьер вытянул дрожащими пальцами тонкую ментоловую сигарету.       Зажав её меж зубов, он зажмурился, представляя, как нагревается бумага. Буйство эмоций в душе, которые он изнурённо пытался не выразить на окружающем мире, подпитывало сверхъестественную энергию. Сигарета затлела почти мгновенно — как и все предыдущие за день, поджигаемые этой силой. Остальные люди курили ради расслабления, забавы или привычки, а он из-за трёх причин — его курение успокаивало, горячий край обжигал пальцы и притуплял на мгновения мысли, а когда он зажигал сигарету — тратил частично энергию, бушующую в душе. Её нельзя копить… она, вкупе с разрушительными эмоциями — опасная сила для него и мира вокруг.       — По возможности звоните мне. Эрнест Торп, старший брат. Или, наконец, юристу Ксавьера… Haberer, как там её зовут? — брат развернулся к нему, баюкая на руках племянника и выдерживая лицо бесстрастным. Иногда казалось, словно ему на всё по-настоящему всё равно, и жизнь для него — лишь забавная игра по тому, как воздействовать другим на нервы и поднимать уголки губ в нахальной улыбке в любые неподходящие моменты. Зачастую, глядя на брата, Ксавьер ему невольно завидовал. Эрнест обладал невероятным даром — быть счастливым.       Слова брата сбили ему дыхание, и Ксавьер подавился горьким сигаретным дымом, но пока он кашлял, успел всё обдумать. В одном он был уверен — никого Уэнсдей не убивала. Она просто не могла убить его жену… такого мир бы не выдержал. Она ведь даже не помнила, что он существует… почто бы ей вздумалось лишить жизни несчастную Элизабетт, а заодно похитить ребёнка? Который явно не мог целый день лежать один…       Потушив сигарету о свою руку, — приятный разряд притупляющей чувства боли скользнул от запястья к голове, — Ксавьер ловко выхватил сына из рук брата и прижал к груди. Его маленькая кровинушка, улыбчивая и жизнерадостная копия… и живой. Остался живой. И, что бы там Уэнсдей ни напридумывала — она спасла его сына. И Ксавьер не мог оставить дело просто так… он обязательно отыщет настоящего убийцу. И поймёт, кого Уэнсдей Аддамс решила прикрывать.       — Кого ты покрываешь?.. — шепнул он тихо, целуя сына в мягкую макушку.       Почему-то от этих слов по телу пошла дрожь. В спину ударил не просто холодный ветер, а снежная буря, вонзившая в кожу ледяные иглы. Эта реплика вызвала страх, поглощающий тело и душу целиком. Страх похуже того, что он испытывал день ото дня, когда получал угрозы своей семье. Страх такой же сильный, как в момент, когда в разговоре Уэнсдей по телефону он услышал слово «убийство» — и адрес собственного дома.       Страх, способный довести хоть до инфаркта… чтоб отвлечься, он затряс головой и вспомнил о беседе с полицейским и Эрнестом.       — Её зовут Бьянка Барклай. Она мой юрист. Я ей сейчас позвоню… сообщу о ситуации, — рывком раскланявшись и прижав Уильяма к груди сильнее, он отошёл в сторону, где поспешил набрать Бьянку. Разговор с ней мог помочь собраться.       Она ответила незамедлительно:       — Я уже всё по новостям вижу, — вместо приветствий начала Бьянка.       — Я уверен, что это не она.       — Я тоже, — она скептически усмехнулась.       — Ты можешь её спасти?       — Я попробую, — заверила девушка, и Ксавьер кивнул.       Он не успокоится, пока не отыщет настоящего убийцу своей жены. Которую он любил не так, как когда-то Уэнсдей Аддамс, но любил.       Кто-то рядом задрожал, безуспешно подавляя всхлипы и задыхаясь. Ксавьер обернулся на звук и увидел Энид, которая натянула на голову капюшон и прижалась к груди Аякса, впившись ногтями в его плечи. Бывший друг — о неожиданном появлении которого у Ксавьера не нашлось времени поразмыслить, — пытался девушку успокоить, но всё безуспешно. Она задыхалась всё больше. И даже Вещь, что сидел на её плече, тоже помочь не мог.       — Я перезвоню… — он наспех сбросил вызов, не дожидаясь отклика Бьянки, и подошёл к бывшим друзьям. — Это паническая атака, — заключил Ксавьер.       — Я знаю… — почти взвыл Аякс под хрипы Энид.       — М-меня в-вид-дет-ть н-не д-долж-жны… — кое-как выговорила она, прежде чем припадок стал сильнее.       — Я тебя уведу. Ты только дыши. Журналисты тебя не увидят… — тихо, но строго проговорил Аякс, а Вещь погладил девушку по затылку.       Если бы не боль на душе, Ксавьер бы улыбнулся столь сильной поддержке.

***

      Стрелки спрятанных за решёткой часов отсчитывали минуту за минутой. Она так долго сидела в специализированной комнате для допроса опасных изгоев, что начала ощущать даже едкий и оттого приятный запах не так давно высохшей краски; замечать, когда скрытая за пуленепробиваемым стеклом лампа слегка потухала и вновь возвращала себе прежнюю яркость, а также слышать, как поскрипывает её стальной стул, приваренный к полу, и как звенит цепь наручника, прикованного к её ноге и к ножке стула. Уэнсдей начала бы умирать со скуки, если бы не кнопочный телефон, что лежал нетронутый на столе перед её закованными в наручники руками. Она уже полчаса никак не могла заставить себя набрать членов своей семьи, после окончания всех формальностей — снятия отпечатков, фотографий и обыска, во время которого у неё изъяли несколько пар ножей. После полицейские побежали обыскивать её дом и автомобиль.       К телефону ж она не притрагивалась не потому, что не хотела сообщать о своём новом положении, а просто потому, что не хотела семье звонить. Куда удобнее с семьёй связываться через хрустальный шар, но она понимала, что никто ей шар не принесёт. Скорее испугаются, что она задумала устроить апокалипсис, и решат с ней разобраться не совсем законными методами и попросту убьют, списав всё на самоубийство или какой-нибудь инфаркт.       — Ты звонить-то будешь? — полицейский на стуле напротив хмыкнул. — Три часа после твоего задержания почти прошли.       — Набирай, — злобно выдохнула она, исподлобья взглянув прямо в глаза мужчине. Он поёжился, но медленно взял телефон, набрав номер, что она ему продиктовала.       После приложил гудящее устройство к её уху. Один гудок, два, три… Уэнсдей почти обрадовалась, подумав, что дядя посчитает ненужным тратить своё время на какие-то современные злостные технологии. Но он ответил:       — Кого ещё черти носят? — донеслось из трубки и Уэнсдей закрыла глаза, незаметно наслаждаясь родным голосом любимого дяди.       — Дядя Фестер, — начала она глухо, но прерадостный родственник её перебил:       — О, так это же моя лучшая ученица! — ей даже хотелось улыбнуться, но времени не было. Ей ещё стоило набрать родителей… она и так нечасто их посвящала в свои дела, хотя они все её начинания поддерживали, а с неудачами помогали разобраться и наказать обидчиков в духе их семьи.       — Сколько раз ты сидел в тюрьме, дядя? — сквозь стиснутые зубы прошипела она.       — Я? Я считал, по-твоему?       — Я вот первый, — прервала его Уэнсдей, всё больше холодея. Ей не нравилось признаваться дяде, что она попалась. А ведь настоящую причину озвучить она не могла.       — Всё когда-то случается впервой! — хохотнул беззаботно Фестер.       — За убийство девушки и похищение её сына, младенца.       Кажется, даже дядя замялся от такого заявления.       — А это уже серьёзно… это кто тебя так подставил? Хочешь, я сделаю из этого подлеца жаркое? Я сейчас как раз на ферме, но скотины тут нет, — залепетал с искренним участием и тревогой Фестер.       Она почти замялась от его не раздражающей заботы, ощутив желание не посвящать его в подробности дела. Но посвятила. В официальную версию.       — Никто меня не подставлял. Я прилюдно призналась в этих преступлениях, — выговорила она с ровной интонацией. — А теперь мне надо позвонить родителям. Пока, дядя, — бросив злой взгляд полицейскому, она намекнула, что он может сбросить вызов.       — Будешь ещё звонить? — осведомился он, на что Уэнсдей опустила брови по самые глаза. Захотелось разорвать наручники и их острыми обломками исполосовать тупое лицо этого недоумка в форме. — Диктуй номер, — всё-таки проговорил он.       От страха у людей удивительно быстро начинали соображать мозги. Даже у самых неразумных представителей населения планеты.       Уэнсдей назвала номер брата. У родителей формально был стационарный, не мобильный, телефон, но они даже им почти не пользовались. Пагсли в их семье был самым «нормальным» в сравнении с современными людьми и тенденциями. Главное, чтоб брат не выдал в трубку чистосердечное признание. Тогда конец им обоим. Кому-то как убийце и похитителю, а кому-то как сообщнику.       — Д-да? — донёсся голос брата.       — Отец или мать рядом?       — Уэнс?..       — Отвечай, — она не повысила голос и никак не выразила своего нетерпения и опасений, но Пагсли научился вычислять, когда он не мог пойти вопреки её словам.       — Мама. Я сейчас дам ей трубку… — Уэнсдей нахмурилась от длительных шорохов, восклицаний и даже криков по ту сторону, но всё-таки наконец заговорила Мортиша.       — Дорогая?..       — Я скажу одно, мама: мне не стыдно. Думаю, ты понимаешь, почему. И я не буду жаждать гостей в тюрьме, но для тебя, отца и Пагсли я сделаю исключение. До скорой встречи, — и снова ни единой запинки. Голос прозвучал идеально — ровно так, как и надо.       — Я поняла тебя. Мы тебя тоже любим, наше отравленное сокровище. До встречи, — почти промурлыкала мама, но Уэнсдей уловила в её голосе печальные ноты.       От её уха отняли телефон, и она опустила голову вниз — так, чтоб волосы скрыли её лицо. Она знала, что эмоции на лике не проступили, но ей захотелось всё-таки его скрыть. Её внутренности выворачивало от неопределённости и близости почти полного краха. Почти — потому что она защитила своего глупого младшего брата. И ощущала готовность к наказанию за этот проступок. Любые благие дела наказуемы.       И всё-таки произошедшее пробудило неопределённый образ из прошлого, где ничего не удавалось разобрать, кроме ощущения, что тогда она исправила нечто по-настоящему непоправимое. Возможно, и с законодательством и судами разберётся. Или сбежит из тюрьмы — её дядя так уже делал. Говорил, это проще простого, если знать, как.       — К тебе твой адвокат, — вдруг заявил полицейский, и Уэнсдей подняла взгляд, но не успела выразить возражений: он тотчас ушёл, а мимо стола прошла девушка.       Нахмурившись и выпрямившись в струнку, Уэнсдей осмотрела новоприбывшую: высокая и уверенная в себе, с гордо расправленными плечами, шоколадной кожей и аккуратно уложенными короткими волосами. Одеждой она словно пыталась всем вокруг кричать, что она важная особа — дорогой бежевый костюм, туфли на высоких каблуках, золотые ненавязчивые украшения и сумка с логотипом какого-то известного бренда. Но больше всего привлекали натренированный взгляд её глаза: из-под тёмно-синих линз угадывалось едва уловимое для всех остальных свечение. Но Уэнсдей линзами не обмануть — к ней в гости пожаловала сирена. И она могла со своими умениями наплести любой чепухи. Вполне возможно, что к Уэнсдей пришла не адвокат, о котором она не просила, а какая-то самая настырная журналистка.       Не говоря ни слова, девушка присела на стул напротив, по-хозяйски забросила одну ногу на другую и стала копошиться в сумке, доставая оттуда многочисленные мультифоры с бумагами внутри или целые папки. Только разместив всё аккуратно по столу, неожиданная собеседница склонила голову набок и задумчиво обхватила почти всю нижнюю челюсть правой рукой, лишь кончик тонкого указательного пальца примостив на нижней губе.       — Судя по тому, как ты на меня смотришь, ты и меня забыла, — протянула она, не убирая руки с лица.       Уэнсдей слегка приподняла брови: и откуда эта девушка прознала об её провалах в памяти?       — Ксавьер меня предупредил, — пояснила она тотчас и вдруг пересела: придвинула стул ближе к столу и облокотилась на него, не сводя пронзительного взгляда с Уэнсдей. Впрочем, в этих гляделках незнакомка из прошлого заметно проигрывала. — Но у меня нет времени тебе напоминать о том, кто я. Но меня зовут Бьянка Барклай. Мы вместе учились в Неверморе. А сейчас я юрист и адвокат. Ксавьер попросил меня тебе помочь.       — Муж той, кого я убила и отец того, кого я похитила? Мисс или миссис Барклай, я не намерена с тобой сотрудничать. Если Торп хочет выступить в защиту меня — пускай лечится от психологических болезней. Так и передай ему, — заявила Уэнсдей безэмоционально, спрятав слабые колебания волн смятения глубоко в груди. Там, где и сама почти не могла их ощущать.       Ксавьер Торп не поверил в то, что она убийца? За это его можно будет даже одарить одним кивком, если им придётся ещё свидеться. Парень, значит, не полный идиот. Но ни в какой защите от него она не нуждалась — Уэнсдей понимала, что ей могли предоставить адвоката на суде, в силу отсутствия у неё личного, но она в них не нуждалась. Особенно от каких-то парней с невыносимыми смазливыми мордами. Даже несмотря на то, что он подослал адвоката-женщину. Уэнсдей и самостоятельно хорошо знала о своих правах. Единственное, не успела определиться, собиралась ли она что-то со своими знаниями делать. Ей требовалось некоторое время в одиночестве, где лучшие идеи и посещают голову.       — Уэнсдей… — Барклай нахмурилась и почти взвыла. — Сейчас камеры и прослушка выключены. Ты можешь говорить честно.       — Я и говорю. Уходи, — почти по слогам отчеканила она, на что собеседница только закатила глаза.       — Слушай, я не знаю, зачем тебе всё это, но я более чем уверена, что ты невиновна. Да и, чёрт побери, почти все так думают. Даже начальник местной полиции.       — Я стала объектом романтизации? А до моего признания на меня вешали все грехи мира, — сведя брови к переносице, Уэнсдей плотно сомкнула губы и с вызовом посмотрела на Бьянку.       — Ясно, я поняла. Слушай, тогда я заговорю иначе, — фыркнула адвокат, резко водя зрачками по обилию бумаг. — Почти никто не верит, что ты убийца, но это ничего не меняет. Ты изгой, который признался в двух ужасных преступлениях. А во время обыска тебя, твоей машины и квартиры уже успели найти материалов, чтоб и впрямь повесить на тебя вообще все грехи мира. Ты понимаешь, что это значит?       Уэнсдей промолчала, не меняясь в лице. Она понимала — это означает, что ситуация почти безвыходная. Она и до этого это знала. Но Бьянка продолжила:       — Если ты продолжишь настаивать на своей виновности, тебя заставят подписать…       — Сделку о признании вины, чтоб не доводить дело до суда и запихнуть меня за решётку в кратчайшие сроки. Я знаю, — прервала её Уэнсдей, а Барклай взвыла, вдруг отчаянно откинувшись спиной на спинку стула.       — Может, ты думаешь, что сделка о признании вины в твоём случае спасёт тебя. Обычно же дают более короткие сроки и так далее… но не в твоём случае, Аддамс. Ты — изгой. И наш мир таков, что от таких, как мы, стремятся избавиться.       — Намекаешь на смертную казнь? — Уэнсдей не удивилась. Почти всех изгоев, кого поймали с её помощью, за незначительные преступления сажали на долгие годы, при нестабильной психике навсегда запирали в лечебницах, а за убийство в здравом рассудке приговаривали к казни.       — Да, Аддамс. Тебе грозит смертная казнь. Мне перечислить тебе все статьи конституции, почему?       — Не надо. Интересно другое: как ты собираешься меня от неё спасти? — она даже не сдержала скептический смешок.       — Забери свои слова обратно. Признай правду, что это не ты. Доведи дело до суда, Аддамс.       — В случае проигрыша меня признают психически нестабильной и отправят в лечебницу. Я предпочту казнь. Смерть меня привлекает больше, чем долгие годы под препаратами, — рассудила холодно Уэнсдей.       Но либо Бьянка использовала на ней свою силу, либо ей и вправду хотелось согласиться с ней. И действительно попробовать забрать свои слова обратно.       — Никто тебя не засудит, Аддамс, — фыркнула адвокат. — Дело затянется надолго… времени хватит, чтоб разобраться, кто убийца. Единственный момент… в это время на свободе ты не будешь.       — Под залог меня не отпустят?       — Я уже обговорила этот момент, они непреклонны. Даже за миллион долларов не собираются тебя отпускать до суда. Тебя отправят в калифорнийское учреждение предварительного заключения для изгоев.       — Между ношением оранжевого и обычной тюрьмой и смертной казнью впоследствии — я предпочту второе, — отрезала Уэнсдей, не желая поддаваться уговорам. Слишком человечно для неё, пасть под властью красивых заявлений какого-то адвоката, надеясь на чудесное спасение и оправдание.       — Какая ты невыносимая, это же ужас… — проговорила Бьянка, спрятав лицо за ладонями. Вздохнув, она отняла руки от лица. — Но никто тебя в оранжевое не нарядит. Мой парень — начальник этого учреждения. Специально для тебя сошьют чёрную форму.       — Это звучит, как обман.       — Уэнсдей, мать твою, Аддамс, это правда. А теперь просто скажи: ты убила миссис Торп и похитила Уильяма Торпа?       — Нет, — бездумно откликнулась Уэнсдей.       — Наконец-то… и мне плевать, что тебе этого не хочется, но я буду твоим адвокатом. И только вздумай через пару часов сказать судье, что ты виновна. До тюрьмы тебя довезти не успеют. Я тебя прибью.       Она закрыла глаза, не зная, что думать. Но эта сирена явно была права. Сдавшись, никому в мире она лучше не сделает. Главное — чтоб взор следствия не упал на Пагсли. Уэнсдей не простит себе этого.       — Что ж, проверим твою квалификацию, Бьянка Барклай, — заявила Уэнсдей, распахнув глаза.       По ту сторону стола её собеседница впервые за их встречу широко улыбнулась.