Смертельная импровизация

      Единственное, чего хотелось — свободы. Этого невидимого, не ощутимого физически, но столь важного феномена, которого его лишили. Свободы разума, свободы быть самим собой. Но вместо желаемого — только влажная земля под ладонями, пропахшая скошенной травой, в которой тонули пальцы. Медленно оглядываясь, он смог разглядеть лишь многочисленные корни столетних деревьев и основания их широких стволов, а дальше — туман, укрывший лес за своими мутными, словно тиной покрытыми, лапами. Ничего не изменилось. Он видел всё так же, как и несколько минут назад.       Около его головы приземлился комплект одежды. Потрёпанная и даже где-то в дырках, но он никогда не жаловался. И лишь сконфуженно присел, поджимая ноги к груди, нервными движениями пытаясь управиться с длинной футболкой, вскоре покрыв её многочисленными новыми разводами из грязи. Но надел. За ней, жмурясь, натянул и дырявые джинсы, вслушиваясь в царящее вокруг молчание. Только где-то далеко возмущённо ухала сова.       Он постарался встать, но ощутил на своих плечах не существующую физически, но вполне явную в голове тяжесть. Земля мгновенно притянула его обратно, как сторону магнита с другим полюсом, больше не позволяя даже попытаться подняться на ноги. Её воля сильнее его. У него нет свободы… и как бы она ни убеждала его, что проводит эксперимент, он знал — это всего лишь издевательство над ним. Злостное напоминание об отсутствии у него свободы и о её над ним власти. Как же хотелось пойти против её воли. Суметь разрушить страшные оковы, делающие его безвольной игрушкой.       — Расскажи о своём последнем перевоплощении. Как чётко ты помнишь всё? Насколько ты контролировал свои движения?       — Возможно, поболее, чем сейчас… — отозвался он тихо, а к горлу мгновенно накатила тошнота, норовящая его задушить.       Какая же она сука. Даже более, чем его убийственные чувства.       — Мне нужен чёткий ответ.       Он пытался воспротивиться — но челюсть свело. Боль ушла лишь тогда, когда он заговорил.

***

      Её тело обволакивал приятный плюшевый плед. А рядом горели многочисленные ароматические свечи — с запахом орхидей, роз, апельсинов и полевого разнотравья. Как и приглушённый свет в номере, — лишь светодиодная лента на окне горела, — они успокаивали. Но не до конца. Ей не удавалось справиться с тревогами. Но, возможно, они даже приятнее, чем её постоянное схождение с ума по неизвестной причине. Тут она отчётливо понимала, почему ей плохо.       Дверь номера открылась, и к ней осторожно зашёл Аякс. Он держал капхолдер с двумя стаканами: в одном — чай, а во втором — коньяк. Энид чувствовала их запах издалека даже при горящих вокруг ароматических свечах. И ощущала, что в чае размешали какой-то успокаивающий настой.       — Давай для начала чай с успокоительным. Мне уже надоело пить, — Аякс на мгновение замялся, но, вероятно, вспомнил, что она оборотень, и кивнул.       Медленно подошёл к ней, опустил капхолдер на прикроватный столик и осторожно протянул ей стакан с чаем.       — Спасибо, — она улыбнулась ему и приняла чай. Совсем не вкусный, но горячий, почти обжигающий. Она пила его маленькими глотками, сладостно ощущая, как на душе становится легче. От тепла, запаха и действия трав.       Аякс не уходил. Он сидел на краю постели, с искренней нежностью в глазах наблюдая за ней. Под этим взглядом невкусный чай вдруг стал очень притягательным, и она опустошила стакан за несколько секунд. Отложив его, Энид вперила неуверенный взор на чересчур красивое лицо своего когда-то раньше парня.       Которого она определённо продолжила любить. Этому не было объяснения и логики — он ведь за прошедшие года должен был стать для неё почти что чужим человеком, но она за один день влюбилась в него снова, как недальновидная подросток. Ему стоило лишь улыбнуться — и это находило отклик в её душе. Разжигало там пламя. Неопасное, такое, как в камине. Уютное, родное и согревающее.       — Мне уйти? — спросил он вдруг, а она обомлела.       — Не смей! — она смахнула плед и присела ближе к нему.       — Мне остаться? — его губы тронула озорная улыбка. — На ночь? — улыбка стала ещё шире, а глаза исказил хитрый прищур.       — Да-да! Оставайся на ночь! Понял?! — она вдруг схватила его за плечи и испугалась. — Прости, — Энид мгновенно отпрянула от него.       Ей хотелось снова быть с ним. И при этом она боялась. Чего-то. Знала, что ей положено знать причину этого страха… но не могла вспомнить.       — Это ты меня прости. Что я так и не осмелился тебе написать за эти годы, — она не успела ничего обдумать — только увидела блеск в его тёмных глазах, стремительно приближающихся к её лицу. А за ними — тепло столь родных губ на своих.       Она вожделенно закрыла глаза и тотчас застонала ему в губы, — только от его поцелуя её унесло куда-то на небеса от счастья, — руками поспешив обхватить его широкие плечи. Ей нравилось с ним целоваться. Это что-то иноземное, слишком прекрасное для человеческого мира. Чересчур великолепное.       Она этого недостойна. В её испорченной жизни нет места для счастья. А Аякс — счастье. Она закована цепями несчастья: они её многие годы сдерживали в неволе, не позволяя ничего сделать для себя. И ныне они её тянули вниз, намекая, что ей нельзя. Она скована несчастьем. В её жизни нет места для взаимной любви к Аяксу Петрополусу.       Резко отпрянув от его губ, Энид заплакала. Ей хотелось быть с ним, обладать им, но что-то в подсознании этому противилось. Она застряла в неволе собственной депрессии.

***

      — Один флэт уайт. Оплата картой, — не сводя взгляда с меню, нависающего над стойкой, попросил он. Хотелось бодрящего, весьма крепкого, но более-менее лояльного к вкусовым рецепторам напитка.       — Пять долларов. Прошу, — опустив взгляд, он увидел, как бариста что-то нажал на компьютере и развернул терминал к нему. Интуитивно приставив телефон к экрану, он дождался писка, кивнул работнику и пошёл в сторону. За столик, где уже сидели Аякс и Энид.       Хотя девушку узнать было трудно — она, сгорбившись, не отнимала рта от чашки, а контуры её тела размылись от чёрного худи, накинутого капюшона на голову, вплоть до самых глаз, скрытых за угловатой оправой очков, и только розовый кроссовок напоминал о том, кто она на самом деле есть.       Аякс же водил погремушкой перед лицом Уильяма, посаженного в специальный детский стульчик. Бывший друг малышу нравился — он хлопал в ладоши и смеялся. Стоило запомнить, что в случае чего сына всегда можно будет доверить Аяксу.       — Ты как, Вьер? — обратилась к нему тихо Энид, едва-едва отстранив от лица чашку.       — Никак не хорошо. Но справляюсь, — он медленно присел на диван и состроил рожицу Уильяму — сын тотчас захохотал.       Не хватало только Эрнеста. Отведя взгляд от малыша, Ксавьер нашёл его за попыткой сделать заказ. Кажется, дела шли у него неважно:       — Как это: тут нет меланжа?! — возмущался брат, на что ему смущённый бариста что-то быстро отвечал. — Ох, чёрт с вами, францисканер есть? — снова невразумительный ответ. — А, вы даже не знаете, что это такое? Давайте тогда уже капучино. Средний, — сдался брат и пошёл к столику под шокированный взгляд бариста.              — На что ты надеялся, спрашивая про эти странные напитки? — спросил весело Аякс с противоположной стороны стола. Он допивал уже второй бокал кофе по-ирландски, и его настроение выделялось на общем фоне. Непонятно, сам по себе он пребывал во вполне бодром расположении духа, или ему услугу оказал алкоголь.       Ксавьер же пришёл с братом и сыном лишь пару минут назад, присоединившись к бывшим друзьям из Невермора в кофейне. Хотелось начать утро с чего-то приятного… хотя после смерти жены никакие кафе не могли его радовать, лишь чуточку помогали не дать себя уничтожить. Но отказываться от посещения он не стал. После вчерашнего дня, полного потрясений и дел, стоило позволить себе посидеть в компании дорогих ему людей, невзирая на трудности и желание просто сгореть заживо. Настоящий огонь холоднее и нежнее того, что бушевал в его душе.       И хотя брат вместе с отцом обещали заняться организацией похорон и всем остальным, Ксавьер не мог просто повесить на них все заботы. Отстранившись от реальности, он показал бы себя как самого слабого из людей. Его жена была сиротой, лишённой хоть кого-то близкого к себе. Он и их сын — вся её семья. Переложить все заботы о ней на плечи своих родственников — в высшей степени некрасивый поступок. Девушка должна была уйти достойно… и, наверно, прожить счастливую жизнь где-то на небесах. Элизабетт заслуживала того, чтоб он продолжил о ней заботиться. Даже после её смерти…       Оставить мысли о поступке Аддамс тоже не получалось. И хотя заботы о ней легли на плечи Бьянки, которая пару раз его от тюрьмы спасла, просто забыть о её положении он не мог. Как и забыть о своём немом обещании отыскать настоящего виновного.       — Ни на что, мне просто не понравилась морда этого парня, — поток мыслей сбился: Эрнест с самым невозмутимым видом толкнул Ксавьера поближе к окну, а сам сел на край дивана, обратя всё внимание на Уильяма. — Verstehst du Deutsch, mein kleiner Neffe? — спросил он, на что ребёнок только округлил глаза.       — Так ты типа немец, получается? — вдруг спросил Аякс, а Ксавьер ощутил слабый укол предвкушения скорой тирады от брата о том, что он не немец и никак с ними не связан. В любой другой день Ксавьер бы уже заулыбался.       Эрнест выпрямился и хмыкнул.       — Начну с того, что я американец. Я родился и вырос тут. Но уже двенадцать лет живу в Австрии, в Вене. Так что я либо американец, либо австриец. Но никак не немец. Österreich ist nicht Deutschland , — он дрогнул уголком губы.       — Как ты вообще там оказался? — продолжил расспрос Аякс, и это радовало Ксавьера: боль разговоры о чём-то отстранённом не убирали, но они действительно отвлекали. Самую малость. Так, как отвлекает смешная шутка того, кто воет от боли с поломанными конечностями. Больно, до желания лезть на стенку и кричать, но одновременно и толика чего-то приятного заставляет вопреки всему ощутить на некоторые мгновения лёгкость.       — В университет поступил. Слышал про Венский лунный университет? Это было первое высшее учебное заведение для изгоев в Европе.       — Я думал, туда поступить невозможно… — протянул растерянно Аякс.       — Мне повезло. Ксавьер, вот, не поступил туда…       — Я не хотел. Мне и в США неплохо жилось, — отрезал тотчас он. В отличие от брата, который никогда не учился в Неверморе, Ксавьер успел в подростковом возрасте насладиться учёбой с другими изгоями и ни в какую Вену ехать не захотел.       — Как же я рад, что Бенедикт, наоборот, хочет пойти по моим стопам. Будет хоть кто-то интересный в нашей семье, — Эрнест хохотнул, при этом кинув хмурый взор на бариста, что принёс подносы с их заказами. — Я уже и забыл, что в США не преподносят воду к кофе, — буркнул невзначай он, опустив взгляд на поднос.       — Бенедикт? Это тот твой мелкий брат, который в начальную школу… — Аякс вдруг стушевался, взявшись за голову. — Сколько ему уже?       — Семнадцать, — оказалось, Ксавьер отозвался хором с братом. — Как и Айрис. Но она вот, как и я, не собирается переезжать в Европу, — добавил он негромко.       Энид подавилась напитком и впервые за беседу отставила чашку от лица.       — Сколько вас?..       — Я, Эрнест и двойняшки Бен и Айрис. Это всё, — Ксавьер привык, что у него большая семья. Недружная чаще всего, но большая. И которую он любил, несмотря ни на что. Даже несмотря на то, что он в подростковые годы их почти не знал, будучи отправленным подальше от семьи в Невермор.       — Не только оборотни многодетные, — фыркнула она, тряхнув головой — так, что свет из окна осветил её лицо. На глазах сияли слёзы, а лицо покраснело.       Вид её лица вмиг стёр с души накопленные мазки чуточку приятных эмоций. Словно пуля, вид Энид поразил грудь Ксавьера, возвращая в реалии последних дней. Где он отныне вдовец с младенцем на руках, о местоположении настоящего убийцы его жены ни единой догадки, а Уэнсдей и вовсе зачем-то его покрывала. Или находилась не в своём уме. И почему-то у всех из Невермора обнаружились провалы в памяти.       Захотелось срочно достать из кармана сигарету и закурить… чтоб побороть вредный порыв, запрещённый в здании кафе, он притянул к губам горячую чашку с кофе. Кофе не могло заменить курение, но тоже чуточку заставило ускользнуть от потока мыслей.       — Кажется, не обсудить ситуацию мы не сможем, — заключил брат.       — И первый вопрос: куда пропал Вещь?! — Энид поставила чашку на стол и окинула их вопросительным взглядом.       — У нас его точно нет, — отозвался медленно Ксавьер, когда выпил весь напиток. За Вещь он не видел смысла волноваться — всё, что он помнил о придатке Аддамсов, недвусмысленно намекало, что ему никакие невзгоды не страшны.       Но девушка побледнела.        — А что там Уэнсдей? Как у Бьянки дела с её освобождением? Господи боже, я так волнуюсь за неё! Зачем ей вообще это?! Я ничегошеньки не понимаю, — Энид снова задрожала, и Аякс, сглотнув, аккуратно приобнял её за плечи. Уголки её губ дрогнули, и ей удалось совладать с дыханием.       Как-нибудь в будущем Ксавьер уточнит у них, встречаются ли они снова.       — Бьянка делает всё, что может. Но это долго и сложно, — тихо объяснил он, закрыв глаза. Эта подпитываемая эмоциями внутренняя сверхъестественная энергия стала распирать грудь и перекрывать доступ кислорода. Он глубоко вдохнул — но это не помогло.       — Мы ведь ей поможем освободить Уэнсдей? Я не успокоюсь, пока я не пойму, что за чертовщина происходит! — выступила Энид неожиданно твёрдым тоном.       Услышав его, Ксавьер распахнул глаза и даже улыбнулся, но энергия в груди только возросла… и по всему торсу он ощутил, как прошла нестерпимая, но знакомая боль. Не в первый раз его плоть расходилась, как тонкая ткань, под натиском переизбытка энергии. Пара мгновений — и чёрная футболка стала липнуть к телу, напитываясь кровью.       — Конечно, мы ей поможем. Только обсудим это после того, как я вернусь, — голова начала кружиться, но он, игнорируя это, безжалостно отпихнул брата и почти вылетел из-за стола, обхватив грудь руками. Повезло, что одежда чёрная… иначе бы все увидели, как за пару мгновений его тело стало выпускать из себя кровь.       Оглянувшись, — хотя глаза едва могли сосредоточиться хоть на чём-то и объекты вдали двоились, — он всё-таки нашёл указатель и поплёлся к туалету. Ему надо несколько минут… всего лишь несколько минут, чтоб перевести дыхание и куда-то выплеснуть эту силу. Иначе боль превысит его порог и он просто упадёт без сознания. А дальше, быть может, уже никогда не проснётся.       Ноги не слушались — но он упрямо шёл, не сводя взгляда с заветной двери. Всего лишь несколько шагов… душевная боль переплеталась с физической, сводя его с ума. Но удалось добраться — Ксавьер почти всем весом навалился на ручку и отпер мужскую уборную. Там оказалось ещё несколько дверей. Почти на ощупь скользнув в первую попавшуюся, он запер дверь изнутри и, захрипев, обессиленно схватился руками за раковину, пока колени медленно опускались на пол.       — Ненавижу… — шепнул он, подняв взгляд на своё отражение в зеркале. На своё посеревшее лицо и красные, почти безумные глаза, перекрытые невидимой, но ощутимой дымной пеленой.       Удушье внезапно вернулось, когда колени коснулись пола. Он надрывисто закашлялся, словно пытался отхаркнуть собственные органы, — и каждый раз изо рта вылетало несколько капель крови. Кашель утих лишь тогда, когда на белой керамике появилось ровно тринадцать капель.       Зажмурившись, он отпустил борты раковины и осел на пол, медленно снимая с себя футболку от накатившейся жары. Словно он зашёл не в туалет, а в баню…       Прилипшая одежда нехотя отставала от кожи, но через пару секунд он уже отбросил ткань в сторону, обнажив себе обзор на окровавленный торс. Увиденное его не удивило — его тринадцать обычно тонких и незаметных шрамов, исполосовавших торс, таинственным путём открылись. Как он обнаружил их в один день, не имея ни малейшего понятия, откуда они взялись, так они и докучали. Истекали кровью и словно пытались его убить. А после края ран сходились за мгновения. Этому никто не нашёл объяснения… единственное, что знал Ксавьер доподлинно — он невольник собственного тела, которое могло в любой момент открыть убийственные раны мистической природы.       По телу прошла дрожь — энергии становилось только больше. И эмоций. И боли. Всего сразу. Ему казалось, что его сбросили с обрыва в настоящий ад. И что всё вокруг — лишь иллюзия, а на самом деле его уже давно четвертуют черти.       — Ненавижу… — прошептал почти истерично он, закрыв рукой самую страшную рану между рёбер.       Наверху раздался треск — и в раковину упало разбившееся вдребезги зеркало. Часть осколков посыпалась вокруг него, но ни один его не задел. Или так показалось. Но на душе полегчало. Его энергия ушла, чтоб уничтожить стекло.       Он провёл рукой по ране, что ещё мгновение назад кровоточила. И хотя кровь никуда не исчезла, под ней оказалась просто кожа. И никакой раны.       — Чёрт… — рука безжизненно скользнула вдоль тела вниз. Его энергия ушла полностью.       А сознание последовало за ней.

***

      Сыро. По тёмным углам пряталась незаметно удушающая и сводящая с ума плесень. Уэнсдей любила ядовитые пары, они неплохо отрезвляли натренированное тело, но не тогда, когда они сопрягались с грязью. Любые нечистоты вызывали в ней негодование и желание потратить все двадцать четыре часа, чтоб очистить помещение ото всей грязи.       По глазам бил не до конца вычищенный туалет с другой стороны камеры; в них двоились прутья решётки с осыпавшейся краской; рябили выцарапанные или нарисованные ручкой надписи на блеклых стенах; пара жёлтых пятен на белом постельном белье грозилась вызвать у неё нервный тик. Но зато у неё одиночная камера и индивидуальная чёрная форма. Бьянка не обманула. Если бы на Уэнсдей надели оранжевый — она бы нашла способ покончить с собой в ближайшее время.       Она уже три часа и сорок девять минут сидела без движения в позе лотоса, обдумывая произошедшее. Ей критично не нравилось зависеть от других, но она пришла к выводу, что поступила правильно, забрав все свои слова обратно. Это осознание к ней пришло ещё в тот момент, когда судья от шока чуть не упал без сознания. Ради его полнейшего ужаса и растерянности в наглых глазах, ожидавших, что с ней проблем не возникнет, она была готова и потерпеть унижение самой себя в лице Бьянки Барклай, которая пообещала решить все её проблемы. Уэнсдей слишком привыкла рассчитывать только на себя саму, чтоб примириться с тем, что где-то на воле за неё разбиралась какая-то адвокат из её забытого неверморского прошлого. Но то лицо судьи… если ещё ей удастся выиграть суд, то этот обалдуй, вероятно, вовсе попадёт в больницу с инфарктом.       Он уже долго зачитывал все статьи, по которым её обвиняют. От скуки Уэнсдей стала смотреть на судью пугающим немигающим взглядом из-под опущенных бровей. От этого он сбивался, а его лоб быстро покрывался нервной испариной. Но судья упрямо продолжал зачитывать обвинения.       — Вы признаёте себя виновной? — спросил он спокойно — явно ожидал от неё положительного ответа.       — Нет. Ни по одному из перечисленных обвинений я не виновна, — отчеканила она, с удивительным наслаждением растягивая каждое слово. И на каждый её слог судья реагировал так, словно мог в любой момент умереть.       — Это только начало, — прошептала она и раскрыла глаза, когда досмотрела прекрасное воспоминание. Тогда она обнаружила, что сидела, невольно грызя ногти, — ей почти стало плохо от такого поведения у себя, — а по ту сторону решётки стоял изумлённый охранник — огромный мужчина, у которого было больше сходств с гориллой, нежели с человеком, как и у всех охранников в тюрьме. Однако он быстро справился с эмоциями и хмыкнул:       — Не знаю, какое там начало, но к тебе там гость.       Не меняясь в лице, она встала с койки и сложила руки на груди.       — Кто?       — Откуда я знаю? Но у меня требование от начальства, — и он вдруг кинул в неё обычную оранжевую форму. — Показаться в неофициальном чёрном комбинезоне ты не можешь. Переодевайся, живо.       Уэнсдей брезгливо посмотрела на оранжевую ткань и демонстративно отвернулась.       — Девчонка, слушай, не морочь голову. Иначе я позову других женщин и они тебя насильно переоденут. Тебе оно надо? Я жду, — сказал он и отошёл от решётки.       Уэнсдей поморщилась от рвотного позыва, но рассудила, что охранник прав. Главное, чтоб её не заставили постоянно носить оранжевое нечто — тогда она не выдержит. Ещё один акт унижения можно вытерпеть…       Она переоделась с закрытыми глазами, переведя мысли в русло догадок. Какой к ней гость пожаловал, требующий, чтоб она была в обычной форме заключённой?..       Сильно, до давления в голове, зажмурив веки, она отбросила мысли прочь и позвала охранника. Он тотчас выволок её из камеры и потащил вдоль тюрьмы к телефону. Туда, где было противоестественно темно. Туда, где она знала, что окажется. Место и момент из её видения, которое она не могла вспомнить детально — чем больше проходило времени, тем больше она забывала то видение. Но знала одно — то видение было одной из немногих вещей, что её по-настоящему пугали. Вероятно, поэтому ей не удавалось его вспомнить нормально.       Её, как безвольную марионетку, посадили на стул возле телефона и напротив её собеседника по ту сторону прозрачного экрана. И она снова не могла разглядеть его лицо. Словно что-то в её голове мешало увидеть его. Как некая фобия… но всё-таки Уэнсдей взяла телефон, не зная, чего ожидать от собеседника. Она не помнила ничего из видения. Может, никакого видения и не было…       Рядом с этим существом едва удавалось думать.       Ей стало по-настоящему отвратно на душе. Настолько, что на языке физически ощутился какой-то стойкий кисловато-горький привкус, настолько раздражающий, что будь у неё в руках нож — она бы отрезала себе язык. Но вместо ножа в руке трубка от тюремного телефона, а по ту сторону стекла — кто-то. Как бы она ни пыталась сфокусировать взгляд на нём — не получалось рассмотреть его лицо. Может, она сошла с ума… или стекло очень мутное.       Некто хмыкнул в трубку, заставляя её нахмуриться.       — Я хочу тебе помочь, Уэнсдей Аддамс, — заверил он.       — Я не нуждаюсь в помощи, — отозвалась она мрачно. Кажется, она уже это говорила. И не могла никак сказать иначе.       — И за что же тебе такое наказание? — она это слышала уже. Точно. И не раз.       — Я совершила ужасное преступление, — она сделала голос будничным. Чтоб он ушёл. Чтоб понял, что она не скажет ему правды. Никому не скажет и никогда. Она никогда не раскроет, что отдала себя в лапы правосудия ради проклятого младшего брата.       — Врёшь, — голос бритвенным лезвием резанул её ухо.       — Я не… — говорить стало труднее: всё её существо не выносило близости того, кто сидел по ту сторону.       Она закашлялась. Ей было очень тяжело. Словно кто-то водрузил ей на плечи кусок скалы. Но она пыталась с тяжестью бороться…       — Кого ты покрываешь, Уэнсдей Аддамс?       — Никого! — выпалила она уверенно.       И её заковало чувством страха. Оно исходило отовсюду. Оно убивало её изнутри и снаружи. Страх везде. Убийственный и слишком опасный, удушающий…       Она вспомнила.       И от этого Уэнсдей Аддамс закричала, ощущая, как сознание ускользает, словно пытаясь её отгородить от ужаса и понимания, какую непозволительную ошибку она совершила.       — Никогда ему не отвечай. Никогда и ни за что, ты меня понял? — она прожигала Ксавьера полным злобы взглядом, словно это он был виноват в её ошибках.       — Ты же понимаешь, что я ничего не понимаю? — хохотнул он и склонил беззаботно голову.       — Если оно тебя спросит: «Кого ты покрываешь?» — молчи. Ему ни в коем случае на это нельзя отвечать. Это конец.       Ослабленная рука выронила трубку, и она всем телом безжизненно упала на пол, успев лишь повторить: «Это конец…».