Смертельная импровизация

      Отвратительные слова с просьбой о помощи застревали в горле, но Уэнсдей себя пересиливала: как бы ни претила ей необходимость обратиться к Бьянке, выбора больше не было. Это единственный способ защитить всех остальных и избавиться от существа, что разрушило их жизни. И разрушило не искусно, с демонстрацией гениального садизма, которому можно поклоняться, а с чересчур простой безграничной жестокостью, какую демонстрируют в детских книжках о борьбе добра со злом. Мир для Уэнсдей весь мрачный, где какому-то просто злому по своей натуре существу нет места. Это что-то отвратительное, что-то из мировосприятия Энид. Абсолютное и безумное зло… и раз оно уже явилось, требовалось наконец его нейтрализовать.       — Лиши меня памяти. Вообще. О Неверморе, — холодно отчеканила она, пересилив тошноту, кою эти слова вызывали.       — Тут всех надо памяти лишить, к твоему сведению!       — Ты многое знаешь, Бьянка. Меня надо лишить воспоминаний ради вашей безопасности.       — Да, ты должна забыть. Чтоб оно тебя не нашло. Чтоб даже ты сама не знала ответа на вопрос…       — Да. Никто не должен знать ответ на вопрос.       Сзади тотчас кто-то спросил:       — Кого ты покрываешь, Уэнсдей Аддамс?       Кинув хмурый взгляд испугавшейся Бьянке, она сжала руки в кулаки и незаметно сглотнула, пытаясь не выразить собственный страх перед этим существом. В его тоне отчётливо слышался настоящий гнев. Уэнсдей понимала, что нарушила ему все планы, а он явно понимал, что она собралась уйти. И ему это не нравилось.       Но её гнев страшнее гнева этого существа. Гнев за все те страдания, что пережили все в Неверморе, которые даже для неё — перебор. Таких страданий не должно существовать. А тот, кто их создал, должен страдать страшнее всех в мире. Уэнсдей когда-нибудь ему отомстит. Так, как ещё ни один маньяк не мстил. Наденет на себя личину абсолютного зла, переборов это. Но пока его надо нейтрализовать на время… надо забыть. И он исчезнет.       — Кого ты покрываешь, Уэнсдей Аддамс? — повторило существо прямо над её ухом.       Она зажмурилась, вдруг ощутив навязчивую тягу попробовать уничтожить его. Не ждать какого-то момента в будущем. Но вместо этого возвратилась к благоразумию и направила свой гнев в другую сторону — прыгнула на Бьянку, мгновенно сорвав с неё амулет.       — Заставь забыть! — закричала она, но девушка отрицательно завертела головой. — Я хочу, чтоб все забыли это существо! Чтоб оно нас больше не тронуло! — гнев и боль сжигали нутро так, что Уэнсдей не узнала свой голос. Словно это кричала та часть её души, что сидела в самой дальней темнице её подсознания. Чувственная, эмоциональная… но не слабая.       Никак не слабая…       Бьянка вдруг упала в обморок, а Уэнсдей схватилась за голову от пронзившей её боли. Настолько невыносимой, настолько ужасной даже для неё, что она невольно закричала, думая, что эта пытка никогда не прекратится. Тысячи раскалённых лезвий скользили по её внутренностям, рассекая и перемалывая их до состояния фарша, который тотчас и огнём опаляли до полной готовности. Невыносимо…       Но потом всё закончилось. Боль резко пропала. Существо исчезло. А воспоминания быстро потухали. Наверное, ещё не более суток они продолжат терроризировать её голову. Но Уэнсдей поняла, что произошло. Она как-то объединила свои силы с силами Бьянки. Она уничтожила воспоминания. Своими силами.

***

      Кто-то бил его по щекам влажными руками, взрываясь в испуганных возмущениях. Поморщившись от хлёстких ударов, он попытался вернуться в сознание, но оно быстро ускользало. Оно лишь от боли на мгновения проблёскивало во тьме, стремительно потухая.       — Ксавьер, очнись! Ну же! — прорвалось через тьму.       Казалось, веки пришили друг к другу — столь сложно и больно оказалось попытаться их разомкнуть. Тяжкая ноша невидимых нитей мешала. Но по щеке прилетел ещё один удар, сильнее прочих — и он сильно зажмурился, после рывком разомкнув веки. Невидимые нити оборвались, и в обнажившиеся зрачки ударил колючий яркий свет, в котором не удавалось ничего разглядеть.       — Scheiße, — шипя, выругался брат, чьё лицо так и не удавалось разглядеть.       — Чувак, тут что произошло? — присоединился взбудораженный и испуганный голос Аякса.       — Надо запретить изгоям вход в эту кофейню. На всякий случай, — где-то поодаль тараторил, вероятно, работник заведения.       Снова закрыв глаза, Ксавьер попытался вспомнить, что произошло и почему голова гудела столь сильно. Но вместо чёткой хронологии — болезненные обрывки: переизбыток энергии в груди, душевные муки, головокружение, кровоточащие раны и разбитое зеркало. И всё в одночасье.       Проклятье. Оно снова случилось. Вновь его тело устроило ему неожиданную ловушку, после которой ему удалось выжить. И в самый неудобный момент… даже брат не знал о его мистическом недуге. Только отец и лекари из разных стран, которые все лишь пожимали плечами. Обычные медики и вовсе впадали в ступор от этого необъяснимого заболевания или анатомической особенности. Всякие шаманы говорили, что он проклят. Но никакие ритуалы не избавили его от едва видимых шрамов и внезапных кровотечений. Так никто и не нашёл объяснения и его энергии, что появлялась из ниоткуда и подпитывалась эмоциями. Хотя и без них могла начать распирать грудь — просто так, без видимых причин. Одни говорили, энергия — дар, настоящая одарённость, другие — проклятие, что-то из бесовщины. И Ксавьер больше верил вторым — он обладал даром оживлять картины, но таинственная энергия в груди появилась вместе с ранами.       Кашлянув, ему наконец удалось сфокусировать взгляд на лице брата впереди, которое показалось на мгновение незнакомым — из-за слишком перепуганного выражения.       — Что с тобой?! Какого чёрта ты весь в крови?.. — речь Эрнеста сбилась чересчур сильно для него: и, кажется, не от неожиданности, а скорее от испуга чем-то иным.       — Мистическая болячка. Иногда эти шрамы открываются… — прошептал он едва слышно.       Где-то далеко впереди покачнулся Аякс, а Эрнест зажмурился. Работник кофейни просто, сдерживая едва тошноту, ретировался в неизвестном направлении.       — Откуда взялись шрамы?       — Я не помню. Я многое не помню со школы… — брат побледнел, а Аякс вдруг икнул, вытирая обратной стороной ладони явившуюся на лбу испарину.       — Ладно, другой вопрос… у тебя после появления эти шрамов появились какие-то новые способности? Например…       — Энергия, распирающая грудь и способная что-то уничтожить? — оборвал его Ксавьер и прикусил нижнюю губу. И впервые в жизни не хотел услышать, что кому-то что-то известно об его недуге. Иначе было бы слишком глупо… столько лет жить в неведении, когда родной старший брат имел ответы на руках.       Эрнест сглотнул и, словно не веря, покачал головой.       — Я думал, такого не бывает… — он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. — Это не болезнь, Haberer.       — Проклятие? — сдавленно хмыкнул Ксавьер, проведя рукой по засохшей крови на торсе.       — Это не проклятие. Это кое-что куда сложнее… — на коже Эрнеста от перенапряжения выступили жилы, а глаза покраснели. — Ты забыл, что я демонолог по образованию, да? Так и знал, что надо было вести блог на английском языке, а то вы тут все недотёпы… Scheiße!       — Скажи уже… — все эти годы у брата были ответы…       — Тебя воскресили: ты был мёртв, — выпалил на одном дыхании брат.       — Какого… — громко выругался Аякс.       От шока Ксавьер не смог ничего ответить. Вероятно, он не очнулся, а просто попал в бредовый сон. Он ведь не мог никогда ранее умереть… такое невозможно. Как он мог умереть и воскреснуть, не став таким же чудовищем, каким был Крэкстоун? Это нечто противоестественное, ненормальное… как он мог когда-то в далёком прошлом умереть?       — Такой почерк у демона Резуректа. Признаться, я не думал, что он существует… как и демоны в принципе. За парочкой исключений, но их можно определить к обычным изгоям, — продолжал Эрнест шокирующий всё больше рассказ.       — Какие нафиг демоны?! — кажется, Аякс мог в любую секунду упасть в обморок от шока. Ксавьер его полностью понимал.       — Настоящие, — фыркнул брат, закатив глаза.       Ксавьер же и дальше не мог ничего сказать — не после каких-то известий о демонах. Он и не думал обращаться за помощью к демонологам… и предположить не мог, какой природы его недуг. Тему демонов даже в Неверморе обходили стороной — она считалась несерьёзной. Никаких доказательств их существования никто не предоставлял. Разве что на факультативах о всяких демонических существах рассказывали.       — Резурект считается одним из самых дружелюбных демонов во всех мировых мифологиях. Но это не отменяет того, что он демон.       — Что это всё означает?! — продолжил возмущаться Аякс.       — То, что Ксавьер — сервус Резуректа. В принципе, это не плохо. Говорят, в ад после смерти сервусы Резуректа не попадают. Но кто захотел тебя воскресить?       — Откуда мне знать?.. — голос охрип.       — Резурект сам никого не может по своей воле воскресить. Он воскрешает по чьей-то просьбе. А цена — продажа души, — продолжал рассказывать брат, и что-то в груди Ксавьера похолодело. Кто-то продал собственную душу ради того, чтоб спасти его. Это нечто слишком страшное. — Что ещё любопытно… я знаю, что его даже в теории почти невозможно вызвать. Для этого должно произойти что-то, связанное с вмешательством любого другого демона. В иных случаях он не может прийти.       — То есть, мы забыли всё из Невермора, что было связано с демонами? — спросил неуверенно Аякс.       Эрнест нахмурился.       — Я не знаю, что у вас там произошло, но, значит, да.       — Это тоже из демонических проделок? — невесело хмыкнул друг.       — Может быть, но я конкретно не скажу. Демоны могут стирать память, почти все, но я сомневаюсь, что они будут лишать памяти даже своих сервусов. Это странный прецедент, как по мне.       — А что в таком случае могло лишить нас памяти? — спросил Ксавьер, пытаясь найти глазами свою футболку, брошенную им лишь бы куда перед потерей сознания.       — Не имею ни малейшего понятия, — брат пожал плечами. — Но мне теперь интересно в этом всём разобраться. И понять, кто смог вызвать Резуректа и воскресить тебя в обмен на продажу души. А, или… — Эрнест округлил глаза от догадки. — Или кто был тоже его сервусом.       — Откуда ты столько знаешь? — удивился Аякс.       — Это моя работа, — протянул брат, а цвет его лица стал чуточку розовее. — Я вспомнил, что сервус Резуректа может в таких же случаях, как и остальные, вызвать его для воскрешения, но с заметным отличием: сервус может единожды воспользоваться так называемой привилегией. Воскресить кого-то без продажи души. Говорят, это болезненно, но душу не трогает.       Челюсть Ксавьера вдруг упала от одной догадки. И в случае, если её исполнение возможно — это открывало путь к спасению всех. И небывалая ранее догадка окрыляла. Хотелось воспарить в воздух от счастья, если она только окажется верной.       — А насколько возможно, что к убийству Элизы причастен какой-то демон?.. — спросил он с надеждой у брата, на что тот опешил.       Но очень быстро его губы растянулись в хитрой улыбке. Никак не привычной хитрой улыбке — та была особенной. Полной надежды и какого-то совсем уж юношеского задора.       — Есть лишь один способ это узнать… попробовать призвать Резуректа.       — Призвать кого?.. — вдруг донёсся голос Энид. — Это вы тут поэтому уже полчаса в туалете сидите? — рассеянно протянула она.       — Кажется, эти чокнутые Торпы придумали, как воскресить Элизабетт…       — Что?! — оглушительно закричала девушка.       А в глазах Ксавьера всё померкло от вдруг всплывшего в голове воспоминания. Оно вспыхнуло, как случайно обнаруженная в земле мина, давно там забытая.       Свет чересчур сильно ударял по глазам, даже сквозь зажмуренные веки. Словно кто-то нарочно пытался выжечь ему очи. А в груди, распираемой обрывочным, но глубоким дыханием — лёд. Всепоглощающий холод, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни вдыхал непривычно горячий и сухой воздух. От температуры вокруг тело покрылось потом, а в горле появился ком — он закашлялся, безуспешно пытаясь вернуть себе нормальное дыхание.       Чья-то маленькая холодная ручка легла на его запястье, приятно охлаждая кровоток в этой парилке. Ощущая нежную кожу подушечек пальцев, он безошибочно определил руку Уэнсдей.       Пред закрытыми глазами пронёсся нечёткий образ небывалого страха и болезненных касаний стали, проникающей под кожу. Но воспоминания далёкие, похожие на наваждение… странно.       — Ты жив, — сказал невозмутимый голос девушки.       — А я… а я должен быть не жив? — едва-едва он смог вымолвить эти слова.       Но ответа не получил: вместо него — вкус её солёных от крови губ, разъеденных обилием ран, на своих. Уэнсдей Аддамс ещё никогда не целовала его с такой нежностью. Словно он стал каким-то драгоценным убийственным сокровищем, с которым стоило обходиться с невероятной осторожностью.       — Я тебя воскресила. Ты не мог остаться мёртвым, — призналась она, едва отстранившись от его уст.       — Что?..       — Ничего. Просто прими, что ты жив. Снова, — Уэнсдей припала к его губам обратно.       Вернувшись из воспоминания, Ксавьер ощутил на душе тот же самый лёд. Он вспомнил, кто его воскресил. Он отныне знал, кто продал свою душу ради его спасения. Проклятая Уэнсдей Аддамс. Девушка пожертвовала собственной душой и спасла его.       Она спасла их всех.       Эта уверенность проследовала за одним обрывком из прошлого. Она точно спасла всех. И бросила его ради спасения всех.       — Я хочу попробовать воскресить Элизабетт, а также разыграть драму на весь мир. Я придумал, как спасти Уэнсдей.

***

      — Какого чёрта?! — заорал охранник, когда маленькая фигурка черноволосой преступницы упала со стула, непроизвольно перевернувшись на спину, и стала припадочно изгибаться от судорог. Он уже не раз такое видал — эпилептический приступ. Странно — его никто не предупреждал, что эта заключённая страдает этим заболеванием. — И за что мне всё это? — вздохнул он и подбежал к припадочной.       Её гость по ту сторону стекла вскочил на ноги и с ужасом пытался отыскать девушку, но ему оттуда было не видно, что она лежит на полу. Невольно вглядевшись в его лицо, он безошибочно распознал черты начальника полиции какого-то близлежащего города. Его часто показывали в новостях.       Там он никогда не выглядел настолько трусливым — чересчур сильно он паниковал для начальника полиции. Бледное лицо, округлившиеся глаза, испарина на лбу и широко открытый рот. Ещё мгновение — и точно упадёт без сознания или задрожит от панической атаки.       Уэнсдей Аддамс продолжала изгибаться от судорог по всему её телу.

***

      Шёл четвёртый день её заключения в полном неведении. Бьянка пришла лишь три дня назад, сообщив, что они отыскали важную зацепку, но она не вправе её разглашать заранее, чтоб не давать ложных надежд. Уэнсдей нашла это её поведение до отвращения странным и идиотским, но долго настаивать на раскрытии этой зацепки не стала — Бьянка упёрлась, как олень, выбежавший на дорогу и впавший в ступор перед капотом машины. Никакие здравые аргументы не заставляли её сдаться и раскрыть правду.       Уэнсдей осталась ни с чем. Пришлось довольствоваться попытками выяснить, кто из охранников самый продажный, и искать слабые места в здании тюрьмы, через которые в крайнем случае она могла попробовать сбежать. Всегда оставался вариант побега куда-то в далёкие азиатские страны. Дядя мог ей организовать такое путешествие. Это вынудило бы её оборвать все контакты, даже с родителями и братом, но она осталась бы на свободе.       Но она продолжала ждать чего-то. Не надеясь на шанс выиграть дело, но с прекрасными снами, где судья умирал от инфаркта после своего вердикта о её невиновности. Однако прекрасные сны с его мучениями быстро сменялись кошмарами о её разговоре с кем-то по ту сторону прозрачного экрана.       А во время бодрствования её изматывали многочисленные воспоминания, что хлынули бурным потоком. Веритас. Так его звали. Злостное отродье ада, чья любовь — пытать тех, кто кого-то покрывает. Для своих целей.       — «Кого ты покрываешь?» — любимый вопрос Веритаса, демона тайн, правды и лжи. Любой ответ ему — это заключение с ним сделки и допуск к своему телу. Лучшая защита от Веритаса — молчание, — хмуро зачитала Уэнсдей строку из старой книги по демонологии, которую ей едва удалось выкупить на аукционе.       Энид, заправив пальцы в волосы, испуганно взвыла, активно дрожа. Окинув её недовольным взглядом, Уэнсдей отставила книгу прочь, не желая дальше ничего и слышать об этом бесе, и заключила:       — Когда я не раскрыла, что убила его ты, я допустила Веритаса к себе. И после этого я убила Ксавьера, — она говорила холодно: на душе всё замёрзло и окончательно умерло после того, как она очнулась, увидев в своей руке нож, а на полу — убитого Ксавьера. Наивного парня, который ничего не заподозрил, когда она привязала его руки к ножке стола. Посчитал это за игру… и всё понял только тогда, когда уже было поздно.       — Это Веритас убил его твоими руками! Не ты! — возразила горячо Энид и вдруг сжала до боли её плечи. Приятно, но волчица посчитала иначе — и отпрянула подальше, задрожав. Энид боялась сама себя. Чересчур сильно боялась. На все замечания Уэнсдей, что такое амплуа более терпимое, Энид только могла начать плакать, хныча, что она чудовище.       — И воскрешу его тоже не я, а демон, — рассудила холодно она.       — Это возможно?! — щёки Энид вдруг радостно вспыхнули.       — Да, — кивнула Уэнсдей и пролистнула книгу до нужной закладки. — Резурект — демон жизни, смерти и воскрешения. Может воскресить кого угодно, кто был убит при содействии другого демона. Я вызову его сегодня, — заключила она и закрыла книгу.       — А цена?..       — Он спасает всех, кто был убит демонами. Он считает, что демоны не вправе лишать людей жизни. Ничего за это не берёт, — сказала Уэнсдей заранее заготовленную ложь для наивной Энид.       — Так просто?..       — Резурект считается очень дружелюбным созданием, — продолжила парировать Уэнсдей.       Она вспомнила многое, но ничего важного. Она так и не вспомнила, кого и как убила Энид, почему ей захотелось её защитить и как Веритас появился. Почему, откуда… и куда делась книга с информацией. Также она не могла вспомнить истину о Резуректе, которую она предпочла скрыть от Энид. Вместо вернулось много неважных воспоминаний. Вроде её ночей с Ксавьером Торпом.       А важное словно боялось вернуться в её голову.       И она лишь знала, что Веритас, после того, как она вновь ему ответила, мог воспользоваться её телом для любого преступления. А на какие ещё подлости он был горазд — она не знала. В голове лишь всепоглощающий страх от его действий. Этот демон — что-то слишком ужасное даже для неё.       — А ты типа та знаменитая Уэнсдей Аддамс? — к ней подошла какая-то молодая девушка в оранжевом комбинезоне с единственной интересной деталью — в чёрных волосах присутствовали большие залысины, тогда как вокруг — густые и блестящие локоны. Очевидно — кто-то вырывал её волосы клоками.       В тот момент всех заключённых выпустили прогуляться. Самое ненавистное Уэнсдей время — её никогда не могли оставить просто в покое. Всем её персона была интересна.       Она постаралась взглядом намекнуть, что на общение лучше не надеяться, но заключённая была либо слишком глупа, либо слишком самонадеянна — и вместо того, чтоб уйти, она села рядом с ней. Уэнсдей едва поборола навязчивое желание для ясности вырвать ей ещё несколько прядей.       — О твоём деле все толкуют. Но не думай, мне вообще плевать… просто странно, что ты и я в одном учреждении. Странно работает это правосудие.       Уэнсдей кинула ей один злобный взгляд, но девушка, кажется, восприняла его за немой вопрос.       — Ты, которая обвиняешься в убийстве и похищении младенца, и я… обычная проститутка. И сидим в одном дворе тюрьмы для изгоев. Забавно, не так ли?       — Нет, не забавно, — отстранённо фыркнула Уэнсдей, а её новая знакомая надула губы.       — Толкуют, что ты собираешься выиграть дело и вернуться к своей работе детективом, который занимается изгоями, — продолжала девушка. — Если выиграешь дело… я знаю, мы из одного города. Приходи в дом на Оак Стрит, рядом с заброшенным складом. В этом гадюшнике ломают жизни девушкам-изгоям. А если мы начинаем что-то подозревать… вдруг нас ловит полиция. Как меня, — пожаловалась она, но Уэнсдей никак не отреагировала на её жалобы.       Заключённая печально хмыкнула, встала и, не прощаясь, ушла. Уэнсдей не стала смотреть ей вслед, безмолвно поджав ноги к груди. Проблемы каких-то проституток её не беспокоили. И своих хватало.       Донёсся оглушительный звон, сообщающий о конце времени для прогулок. Никак не меняясь в лице, она встала и, не озираясь, пошла в сторону своей камеры. Она с радостью туда возвращалась — там тихо и никого нет.       Добравшись до своего временного обиталища — даже если её не оправдают, после суда отправят в полноценную тюрьму, — она взобралась на койку с ногами, терпеливо дожидаясь, когда её запрут. И вскоре донеслись шаги — но слишком много. Наверное, охранники волокли в камеры самых буйных заключённых. Однако, прислушавшись, пришлось отметить, что шли все явно добровольно.       Никак не выражая своих размышлений, она дождалась, пока до камеры дошёл охранник. А за ним — ещё два человека. Один из них выступил вперёд, зайдя в её камеру. Вглядевшись в его лицо, Уэнсдей с возросшей настороженностью опознала в нём Томаса Смита, начальника городской полиции. Что ещё чуднее — он улыбался и был явно взбудоражен.       — Мы посовещались и решили, что уже пора заканчивать эту рекламную акцию небывалых масштабов, Аддамс, — почти пропел он, на что она только больше нахмурилась.       Какой бред он нёс?       — Какую рекламную акцию?       — Аддамс, честно, можешь выходить из роли. Мы уже сделали официальное заявление, где признались в правде. Так что пошли на выход, там журналисты ожидают твоё заявление. Всем интересно, как можно было придумать этот рекламный ход для обычного романа. А я и коллеги всё ещё ждём оплату, напомню, — она не пошевелилась: ей почему-то стало не по себе. Возможно, с сознанием начальника полиции что-то сделала Бьянка, но мог и Веритас…       — Уэнсдей, пошли, представишь всем свою новую книгу, — из-за спины охранника вдруг вышла, аккуратно цокая бежевыми каблуками, молодая девушка, чьи волосы ниспадали до поясницы. Серые глаза сияли так, что могли показаться синими, а через растянутые в улыбке губы проглядывали белоснежные ровные зубы. Ноздри курносого носа раздувались от взбудораженного дыхания.       Перед ней стояла погибшая Элизабетт Торп. Живая.       Уэнсдей, вдруг ощутив удушье, упала с кровати, мгновенно потеряв связь с реальностью.       — Снова эпилептический припадок! — последнее, что она услышала.