Смертельная импровизация

      Уэнсдей не знала, что отчаяние выглядит именно так. Ей раньше и вовсе было невдомёк, что означает это слово, описывающее низменные человеческие чувства, но обстоятельства, куда более коварные, чем она сама, продемонстрировали ей весь спектр болезненных ощущений, которые вкупе составляли отчаяние. Но она не обычный человек — и не собиралась, подражая Энид, рвать у себя на голове волосы и забиваться в самый тёмный угол комнаты, захлёбываясь мерзкими солёными слезами.       Её отчаяние и не заметно ни для кого. Особенно для Ксавьера. Уэнсдей понимала — он не глуп и догадывался о том, что она собиралась вскоре сделать, но он, как и все остальные люди, предпочитал наивно верить в хорошее. Глупо. Ей не нравились глупости. И при этом все глупости, присущие Ксавьеру Торпу, она научилась принимать. Столько времени понадобилось, чтоб она смирилась с ним, впустила в свою жизнь и научилась его любить, чтоб по итогу проклятый демон, пугающий даже её до закипания крови в жилах, всё разрушил. Самое ироничное в жизни — она сама.       Слегка нахмурившись, Уэнсдей, не жалея свои ногти и стёртые подушечки пальцев, наконец взобралась по выступающим кирпичам до нужного этажа, где подняла створку окна и бесцеремонно влезла в комнату парня, в которой он уже очень давно жил без соседа. Только иногда с неофициальной соседкой. С ней.       Ксавьер в пижаме сидел за столом в наушниках, лениво водя карандашом по листку скетчбука, и даже не заметил её приход. Недальновидно в нынешних обстоятельствах. Но, возможно, очень даже логично — в наушниках он не мог услышать слов Веритаса.       Не пытаясь привлечь его внимание словами, Уэнсдей тихо закрыла окно и подкралась к парню, но не со спины — и только подошла, как села на стол, одной ногой частично накрыв страницу скетчбука. Неудобно, но Ксавьер её заметил.       Его зелёные глаза округлились, и он вскинул их наверх, проскользив ими по её телу. Чем выше поднимался взгляд, тем шире становилась улыбка. Наивный Ксавьер, которому неведомо, что завтра всё для них закончится. Ему ещё предстояло вкусить горечь отчаяния… жестоко даже для неё так поступать с ним, после того, как он вкусил смерть.       — Не ожидал, что ты придёшь сегодня, — он отложил наушники и резко встал, не сводя с неё пристального вопрошающего взгляда.       Другие в отчаянии лезли на стенку и ревели, а Уэнсдей закипала от злости на весь свет, но находила выход ей, как другие люди говорили, в правильное русло. Возбуждение не сильно отличалось от гнева. Ей хотелось в последний раз насладиться в полной мере близостью с парнем.       Она не стала кивать на его немой вопрос — просто вытянула обе руки, схватив его за воротник футболки, и потянула на себя. Секунда — и его губы, со вкусом сока недавно съеденного яблока, уже накрыли её. Ещё одна — и его язык уже сплёлся с её. Уэнсдей не нашла в себе сил наслаждаться прелюдией, зная, какую боль собиралась вскоре ему доставить.       Не размыкая жадного поцелуя, она провела руками вдоль его укрытого футболкой торса и остановилась, когда дошла до резинки пижамных штанов. Оттянув её, она стала тянуть его одежду вниз.       — Так быстро? — он отпал от её губ, на что она снова не ответила — припала обратно к губам и просто убрала руки с его брюк, обхватив их резинку своими гибкими ногами. Рывок — и пижама упала. — Я понял, — Ксавьер отстранился, отпихнул брюки в сторону и рывком снял футболку.       Уэнсдей закрыла глаза — не могла смотреть на шрамы на его торсе. Но смогла насладиться ощущением, как его пальцы скользнули ей под лосины и бельё, рывками потянув их вниз. Дотянув их ей до щиколоток, он стянул с неё ботинки, а одежда отправилась следом. Худи Уэнсдей с себя сняла самостоятельно — а бюстгальтера под низом не было.       — Я тебя люблю, — шепнул он ей, прежде чем снова поцеловал, жадно оттягивая ей нижнюю губу.       Она застонала ему в губы — меж бёдер всё полыхало. И два пальца, резко скользнувшие в неё, заставили тело содрогнуться от калейдоскопа ощущений. Вмиг стало очень жарко, а дыхание спёрло. Тело дрожало от удовольствия, которое Ксавьер Торп умел ей доставлять. Лишь двух пальцев и их движений хватало, чтоб забыть обо всём.       Обычно. Не тогда. Её тело наслаждалось и наслаждалось особенно, но на душе было отвратно. Она пыталась забыться в сексе с Ксавьером Торпом, но не могла… сердце вдруг стало болеть.       Он ей в любви признавался, а она собралась его завтра бросить.       Уэнсдей возненавидела себя и Веритаса.

***

      Брат уже час не отводил внимательного взгляда от экрана ноутбука, безостановочно то щёлкая пальцами по клавиатуре, то соскальзывая ими на тачпад. Вероятно, размер его библиотеки, собранной в электронном виде — десятки тысяч страниц всевозможного текста и изображений, в которых только Эрнест и мог разобраться. Иногда из динамика даже доносились слова на немецком — брат мимолётом переглядывал свои видео. Которые, как оказалось, немецкоговорящее население планеты весьма ценило — за обновлениями канала следило три миллиона человек.       — Ach so! Ich habe die Informationen gefunden, meine Lieben! — явно похвастался брат, но Ксавьер лишь частично разобрал смысл сказанного. Он когда-то учил немецкий… но все знания давно забылись. — Resurect ist ein Dämon, der unter bestimmten Umständen sehr leicht zu beschwören ist, — прочитал увлечённо брат текст с открытого на компьютере файла.       — А по-английски?.. — неловко вмешалась Энид, кутаясь посильнее в плед.       Она всё это время сидела в планшете, увлечённо обрисовывая на нём какие-то детали плана по спасению Уэнсдей из тюрьмы в случае, если попытка воскрешения Элизы обернётся успехом. Ей, как когда-то королеве сплетен Невермора, а впоследствии и автору успешного, хотя иногда и скандального, блога — несложно на основе тысяч обсуждений и легенд сплести правдоподобную историю. У девушки впервые за день загорелись глаза, когда она села за это дело.       — Резурект — демон, которого очень просто вызвать, если соблюдены все условия. Я про факт вмешательства в убийство другого демона, — уточнил Эрнест, не сводя увлечённого взгляда с экрана. Он внимательно вчитывался в текст.       Ксавьер тоже попробовал перегнуться через плечо брата и заглянуть в текст, но обилие страшных немецких слов мгновенно отбило всякое желание лезть в архив Эрнеста. Хотя, в отличие от остальных, Ксавьеру страшно не хватало какого-нибудь занятия. Своё он уже выполнил — съездил в морг, где уточнил о состоянии Элизабетт. К счастью, аутопсию провести не успели. Недвусмысленно намекнув судебно-медицинскому эксперту на денежное вознаграждение — якобы случайно из сумки упала обширная стопка стодолларовых купюр, — он убедил медика отложить процедуру на некоторый срок, выдумав для этого любую правдоподобную причину. Медик проявил благоразумие, согласившись.       После Ксавьер незаметно бросил ему в карман пачку денег: якобы врезался боком в бок судебно-медицинского эксперта, одним давно выверенным движением раскрыв потаённый карман в сумке. Доллары выскользнули оттуда прямо в слегка оттопыренный карман халата, не привлекая лишнего внимания и не поднимая шума. Воскликнув: «Ох, извините! Я… Ох, это всё из-за смерти жены…» — Ксавьер отскочил и поспешно удалился. Если он и умел что-то хорошо, кроме рисования — это разбрасываться взятками: они помогали решать всевозможные проблемы в кратчайшие сроки. Иногда претило способствовать коррупции… но время Ксавьер ценил сильнее и продолжал пользоваться наиболее простым методом решения любой неурядицы. Пару раз на него пытались доносить… но умения Бьянки спасали его от правосудия. И иногда помогали только сверхъестественные умения.       За которыми он уже успел к ней вновь обратиться, ещё до посещения морга. Бьянка колебалась, но удалось её убедить в случае воскрешения Элизабетт подправить воспоминания нескольким людям. Она уже занималась выяснением личностей всех, кто видел наяву вблизи труп Элизы и мог подтвердить, что девушка была явно мертва. К сожалению, заниматься этим в их компании она отказалась. Ксавьер надеялся, что она по окончании обхода всех, кто предположительно видел труп Элизы, всё-таки позвонит во входную дверь его дома, но утекали часы, а сирена не появлялась. И они так и сидели впятером — он, сын, брат, Энид и Аякс.       Последний увлечённо занимался уже давно непонятно чем — он полулежал на валике дивана напротив Энид, положив на колени ноутбук и вперив увлечённый взгляд в экран, отвлекаясь разве что на Уильяма, когда исследующий пол малыш доползал к нему. Всех остальных игнорировал — только на расспросы кратко отзывался, что они вскоре увидят результат его непонятных действий, даже не одаривая мимолётным взором. От Аякса для их дела толку быть много не могло, поэтому Ксавьер не возражал. Даже если на самом деле его когда-то ранее лучший друг просто играл в компьютерную игру и собирался вскоре похвастаться побитым рекордом.       — Что там ещё по вызову Резуректа? — нетерпеливо спросил Ксавьер, а брат, явно издеваясь, отозвался по-немецки:       — Zeichnen Sie mit Kreide einen Kreis mit einem Durchmesser von einem Meter. Zeichnen Sie auf den beiden gegenüberliegenden Seiten zwei weitere Kreise mit einem Durchmesser von einem halben Meter hinter den Kreisumrissen, — и расплылся в наглой улыбке, прежде чем перевёл: — Надо начертить мелом круг, где диаметр полтора метра. За контуром — ещё два круга, но в полметра. Так-с, а дальше… а дальше надо обложить большой круг свечами, а внутрь круга поставить два стакана с водой. Вода нужна для заключения договора. Ещё нужен нож. Сделка заключается на крови. Надо сделать разрез на левой руке и капнуть кровь в правый стакан. Ещё нужен сосуд для демона. Подойдёт кто угодно. Один человек читает заклинание призыва демона, а во второго демон вселится. Это безболезненно, но на роль сосуда пойду я.       — Так, а помедленнее можно? — спросила Энид.

***

      — Запомнил заклятие, Haberer? — спросил Эрнест, присаживаясь в круг напротив.       Ксавьер кивнул, несколько нервно озираясь по сторонам — для ритуала они очистили один из чердаков его причудливого дома, сложив весь хлам у самых стен, где под сводами крыши и сидя никто поместиться не мог. Но от затхлости и целых столпов пыли это не спасло. Максимально некомфортное место для призыва какого-то демона… и без отродий ада он ёжился от дискомфорта. Горящие вокруг большого круга свечи лишь усиливали впечатление: красноватые языки пламени стояли стрункой, ведь на чердаке даже слабого сквозняка не было. Лишь прелый до тошноты воздух.       Но ради воскрешения Элизабетт он собирался вытерпеть все неудобства. Воскресить жену, ценой какой-то небольшой боли или лишения — не страшно. Хоть единожды в жизни тринадцать иногда кровоточащих шрамов в груди могли оказать ему небывалую услугу… если, конечно, к смерти бедной девушки хоть косвенно была причастна демоническая сила.       Никогда ранее он бы и не подумал, что мог страстно желать, чтоб к смерти Элизабетт было причастно нечто из преисподней. Но в тот момент то было единственным, о чём его сердце мысленно молило этих же бесов.       Ему просто хотелось спасти жену, дать своему сыну жизнь в семье с двумя родителями, а также вытащить Уэнсдей Аддамс из тюрьмы.       — Bist du bereit? — спросил брат, но Ксавьер его понял.       И лишь сдавленно кивнул, ощущая, как на языке возникает странный кислый вкус предвкушения и страха. Слишком много эмоций накрыли его с головой. И ему нельзя было этого показать.       — Я тоже, — Эрнест хмыкнул и сел по-турецки, целиком расслабившись: казалось, он вовсе заснул. Такого поведения от него, как от сосуда, требовал ритуал.       Ксавьер сидел так же, но ему нельзя было расслабляться — напротив, сидеть в лёгком напряжении. В источниках Эрнеста писалось, что Резурект чувствителен к напряжению и боли.       — Ego Xaverius Thorpe voco te, Resurect, ut referam injustam mortem Elisabeth Thorp uxoris meae. Rogo te servus tuus, ut eam ad vitam reducas. Scio te hoc facere posse. Accede ad mea voco. Expecto, — проговорил он заученный до зубов текст.       Мгновенно стало холодно: покрываясь мурашками и едва сдерживая болезненную тягу застучать зубами, Ксавьер пожалел, что не подумал одеться потеплее. Показалось, словно его вдруг переместили куда-то ближе к северному полюсу зимой. Изо рта от дыхания стали вырываться густые облака пара.       Свечи потухли — без ветра и иного воздействия. Словно они были электрическими и кто-то отключил свет. Самое странное — от них не поднялся дым. Некая потусторонняя сила нарушала земную физику, словно та была обычной игрушкой.       Холодно стало и на душе.       Но больше ничего не происходило — а в темноте Ксавьеру не удавалось разглядеть, терпел ли какие-то метаморфозы старший брат. Но, кажется, он даже не дышал — гнетущую тишину не нарушало дыхание Эрнеста. Казалось, всё вокруг умерло. Или время замерло, оставив лишь Ксавьера вовек обитать в безжизненном безвременьи.       И только пар изо рта напоминал, что мир не остановился.       И он ждал, всё больше нервничая. Страхи, как черти с его же картин, впились многочисленными вилами в его голову, раздирая её изнутри. Но один страх сильнее остальных терзал его. От головы до сердца — пресловутый страх, что демон не явится. Или что брат ошибся и никакого Резуректа не существует. А Эрнест, будучи демонологом и, вероятно, подсознательно веря в тему своего углублённого изучения, принял желаемое за действительное, увидев раны Ксавьера. А таинственные перемены с атмосферой, температурой и пламенем — что-то иное.       Стало тяжело дышать. Эмоции его безжалостно душили, внимая чертям, разъедающим душу.       И когда на глазах почти замелькали слёзы, вокруг резко стало жарко. Словно его вдруг забросили с мороза в разогретую почти до ста градусов баню. Пот безжалостно выступил по всему телу. Капли, катящиеся со лба, и вовсе стали оседать на глаза.       Размытая влагой темнота вдруг нарушилась: яркий свет со всех сторон резко ударил по зрачкам, явно намереваясь их выжечь. Ксавьер тотчас поморщился, но только разлепил веки вновь — и снова увидел пред собой только мрак. Но что-то произошло. Он это чувствовал. Ощущение исходило из-под кожи и из груди, где мгновенно стала накапливаться энергия.       Которая почему-то ему вдруг понравилась. Его не пугала мысль, что шрамы вновь раскроются.       Вообще ничего не пугало. В сердце мгновенно пророс огромный и душистый цветок восторга. Какой бывает у людей при встрече с кумиром. Не осознавая, отчего, Ксавьер широко и расслабленно улыбнулся.       — Мой сервус. Воскресить жену надумал? — заговорил демон. Голос Эрнеста не переменился, но Ксавьер его узнавал лишь разумом, но не сердцем. Сердце слышало ноты, недоступные для слуха.       — Я, Ксавьер Торп, призвал тебя для заключения сделки, — начал он, борясь с ненормальным желанием просто разразиться криком от восторга, в какой его вводило присутствие демона.       — Мы не сделку заключаем. Для заключения сделки продают душу, мой друг. А у тебя привилегия. Мой тебе подарок.       — Это очень милостиво… — продолжил Ксавьер, едва не задыхаясь от восторга.       Но иррациональное чувство вмиг потухло:       — Ты думаешь, я воскрешу её на долгие годы? Ох, сколько информации люди обо мне забыли… каждый раз объяснять заново приходится… — процедил устало бес.       Ксавьер ему не ответил — в комнате вновь стало очень и очень холодно. Или так казалось, от внезапной пустоты в душе.       — Я могу кого-то воскресить полностью за продажу души. Ты, как мой сервус, продать мне душу не можешь. Я защищаю твою душу. И могу подарить подарок — привилегию второго шанса. Или, иначе, — второй смерти.       — То есть? — кажется, Резурект ждал от него сдавленного и сиплого ответа несколько минут. Но от разразившейся не то пустоты, не то, наоборот, урагана в душе, Ксавьер едва мог выговорить слово. Его просто тошнило от предположений и страхов.       — Год. У твоей жены будет год на то, чтоб найти себе лучшую смерть. Не найдёт — и ровно через год её душу заберёт демон, который поспособствовал её смерти сейчас. Потому что сейчас её душу ожидают мучения, как и каждого, кто умер от лап моих собратьев.       — Ей дан… только год?.. — глаза защекотали слёзы, а энергия в груди вновь стала раздражать и доставлять дискомфорт.       Но почему-то обдумать это не получалось. Ксавьер всё равно знал, что согласен. Пускай только на год…       Но оставить жену на вечные муки он не мог.       — Ей дан год, чтоб умереть достойно и уйти в мир иной спокойно. Это максимальная милость, на какую я способен…       — Как она может уйти достойно?..       — Первое — самоубийство или убийство кем-то другим. Иные варианты по воле случая. А над случаем я не властен.       Слёзы покатились по лицу Ксавьера. Он только поверил в чудо.       И получил его. Но не в той форме, в какой он ожидал.       — Эрнест не узнает, что ей дан только год?..       — Мои сосуды ничего не запоминают.       — Тогда я согласен, — процедил Ксавьер, едва сдерживая тягу завопить от боли, распирающей грудь. Воскресить жену ради того, чтоб вновь убить в течение года. И ради того, чтоб этим спасти Уэнсдей Аддамс от правосудия.       Отвратительно.

***

      Воздуха катастрофически не хватало, а каждая мышца содрогалась в судороге. А перед закатившимися глазами — холодное, по-настоящему холодное, воспоминание. Почти мгновенно оно увлекло её целиком, забрав и неприятные чувства.       Её до того обездвиженное тело таким и осталось: не затряслось и даже не напряглось — ничего не произошло. Ни единая мышца не дрогнула, невзирая на резко, словно беспричинно — даже ветер не подул, — потухшие свечи и стремительно понижающуюся температуру — вскоре изо рта стали вырываться облака пара, а по коже, словно поражённой током, пробежали мурашки. Признаки успешного проведения ритуала. Воцарившуюся вокруг темноту нарушали лишь смущённые лунные лучи, едва проникающие через сложную композицию витражей. Половина комнаты Уэнсдей показалась мрачнее обычного в таинственных белёсых проплешинах, а половина Энид вмиг вспыхнула многочисленными разноцветными, пускай и тусклыми, бликами, зловеще освещая глаза плюшевым игрушкам и делая горы одежды похожими на затаившихся чудовищ. Миловидная атмосфера.       Уэнсдей застыла, не сводя пристального неморгающего взгляда с подруги, которая словно невозмутимо сидела по-турецки в кругу, очерченном мелом, прямо напротив неё. Только, кажется, контуры вен проступили на побледневшей коже.       Пара изо рта становилось всё больше, обездвиженные конечности коченели, а вода в двух стаканах в кругу грозилась вскоре заледенеть, но никаких изменений с Энид не происходило. Словно она от скуки задремала в сидящем положении. Но Уэнсдей не пыталась её одёрнуть — любой лишний звук и шорох мог нарушить ход ритуала и прогнать застенчивого — как в книге написано, — гостя.       Оглушающая секундная стрелка часов отсчитала ровно шестьсот шестьдесят шестую секунду от начала ритуала, — Уэнсдей только тогда поняла, что про себя считала всё это время секунды, — когда морозный воздух мгновенно разгорячился. Она едва подавила дрожь — её словно вдруг облили кипятком. Спину бросило в жар, и рубашка вмиг прилипла к взмокшему от выступившего пота телу. Уэнсдей едва не поёжилась — предпочитала мёрзнуть и закаляться, нежели изнывать от жары, тушась в собственном поту.       Свечи вспыхнули, подняв яркие всполохи пламени почти на метр ввысь, прежде чем снова потухли. Обильный дым от дотлевающих фитилей защекотал ноздри, и Уэнсдей задержала дыхание. Температура воздуха вновь начала стремительно опускаться.       Энид открыла глаза. Внешне ничего не изменилось — в тусклом лунном свете её глаза не выглядели переменившимися. Но и всматриваться не пришлось, чтоб понять — это не она. То, как девочка вскинула голову; её резко распрямившиеся, как у аристократки из старых премерзких любовных романов, плечи и элегантно приподнявшийся подбородок; и, наконец, слишком, нечеловечески умная улыбка.       Этот демон не вызывал ужаса, как Веритас. Скорее с ним хотелось продолжить общение — он из иного мира и вызывал куда больше интереса, нежели люди. Интересное существо, наделённое невероятными способностями.       — Я, Уэнсдей Аддамс, призвала тебя для заключения сделки, — голос оказался сиплым и едва не дрожащим. Её едва не вырвало от собственных слов — слишком жалко они прозвучали. И вправду такими были — вовсе не от перепадов температуры речь надрывалась.       Проклятый погибший Ксавьер Торп.       Резурект в теле Энид прищурился.       — Демон убил твоими руками твоего возлюбленного, — заключил он. Было непривычно слышать столь серьёзный голос из уст, принадлежащих Энид Синклер.       Она недовольно закрыла глаза. Никак не возлюбленного. Просто человека, который почему-то её не раздражал. И который уверенно всем отвечал, что они пара. Уэнсдей же считала их отношения взаимовыгодными — Ксавьер не убивался и не лез на стенку из-за неё, — не всегда, но в большинстве случаев, — а она знакомилась с миром, где существовали люди, с которыми ей по-настоящему нравилось находиться. И заодно с миром приятных физических ощущений.       — Ты знаешь об условиях контракта со мной, Уэнсдей Аддамс?       — Моя душа взамен на воскрешение Ксавьера Торпа, — холодно отозвалась она и открыла глаза.       — Меня так давно не вызывали, что люди уже и забыли условия… — демон покачал головой.       Уэнсдей не подала виду, но в душе что-то не то похолодело, не то, наоборот, воспряло. Непонятно, что хуже.       — Тебе надо что-то помимо души? Или жизнь в обмен на жизнь?       — А ты отчаянная девочка, — заключил, кажется, со смешком, Резурект. — Нет, моя природа не такая. Я бы вообще ничего не брал за воскрешение убитых демонами. Но это против всех правил.       — Разговорчивостью ты мне напоминаешь человека, — Уэнсдей нахмурилась.       — Два человека. Я всегда воскрешаю двоих в обмен на одну душу, — она не дрогнула, зная, что сама попросила его говорить по делу.       — Сейчас от рук демона погиб только один человек. Это значит, ты мне откажешь?       — Я бы не пришёл в таком случае.       — Погиб кто-то, кого я не знаю?       — Я бы тогда тоже не пришёл.       Уэнсдей ощутила, как тяжесть бровей стала неподъёмной. Её почти одолело недоумение — конечно, у неё нашлась одна догадка, но хотелось, чтоб она оказалась бредом.       — Это не бред, — возразил тотчас Резурект. — Всё началось с него. Я воскрешу обоих. Либо никого, — его голос опустился до шёпота, и температура вокруг упала сильнее.       — Вот как выглядит доброта в понятии демона, — холодно заключила Уэнсдей.       — Доброты не существует. Как и зла. Существуют только последствия, — рассудило существо, и Уэнсдей нахмурилась только сильнее.       — Я не нуждаюсь во всяких мудростях, — выступила она, хотя хмурилась от осознания, что собиралась согласиться. Ради Ксавьера. Глупо и безрассудно… этот парень явно тянул её в пучины, где нет места логике. И даже умерев, продолжил.       — Но ты нуждаешься в ответах. Ты должна знать, на что подписываешься.       — Обрекаю свою душу на вечные муки. Знаю я и что Ксавьер станет твоим слугой. Мне всё равно, — кажется, от её голоса в комнате стало ещё холоднее.       — Насчёт вечных мук — не обязательно, Уэнсдей Аддамс. Но цена всё равно страшная. И если ты не выдержишь, вечные муки начнутся задолго до твоей смерти.       Воспоминание на мгновение померкло, прежде чем возникло вновь.       Несмотря на всё сказанное Резуректом, Уэнсдей всё-таки встала, пускай и мысленно поколебавшись, из своего круга и невозмутимо подошла к стаканам с водой, меж которых примостился тот самый клинок, которым она убила Ксавьера.       — Я, Уэнсдей Аддамс, принимаю все условия договора и в здравом уме сообщаю, что согласна с ними, — она безэмоционально подняла клинок, скользнув лезвием по ладони левой руки. Пара капель крови тотчас устремились с руки в правый стакан с водой, окрашивая её не в красный, а в чёрный цвет.       Из второго стакана пропала вода, а дыхание спёрло от резкой боли в лёгких и сердце.       Значит, сделка состоялась.