Смертельная импровизация

      Грохот, содрогающий землю, и крики приятно заласкали ей слух.       Бронированный автомобиль для перевозки особо опасных изгоев пронёсся всего мгновение назад в окне её катафалка. А всего минут двадцать назад она выехала за ворота Невермора. Стоило следить за временем — тогда бы она смогла провести анализ, сколько секунд её не преследовали всевозможные интересные невзгоды.       Уэнсдей резко направила взгляд назад, в окно. Там виднелись контуры завалившейся набок машины. И она продолжала содрогаться, как человек в предсмертной агонии. Но судя по возрастающему бугру на дверце, сопровождаемому новыми грохотами, некто рвался оттуда на волю. Уэнсдей могла это сравнить с мухой, пытающейся вырваться из паутины.       Только у того, кто сидел в фургоне, шансов выбраться из плена побольше, чем у мухи.       — Вещь. В сумку, — послушный придаток скользнул внутрь. — Ларч, остановка, — скомандовала она холодно, но дворецкий никак не отреагировал. Кажется, деревья у обочины стали проноситься только быстрее. — Ларч. Остановись! Это приказ! — выразилась она всё так же холодно, но очень и очень громко.       Взглянув на деревья и ощущая, как спину вдавливает в сиденье, она поняла, что дворецкий явно ускорялся.       — Тормози! — Уэнсдей громко выдохнула через ноздри, притянула к себе сумку с Вещью, спрятала туда новоявленный телефон, уже преисполненный угрозами, и надела её на плечи.       Катафалк упрямо стремился вперёд.       — Ларч! Останови машину! — не получив никакой реакции, Уэнсдей вскочила и перегнулась вперёд.       Тотчас отшатнулась обратно — вместо белого слепого глаза дворецкого она отчётливо увидела какое-то коричневое пятно. Кем бы ни был тот, кто вёз её — он только притворялся Ларчем. Или его разум поработили. Или…       Уэнсдей не стала раздумывать. Она знала, что, возможно, собралась совершить самоубийство, но ехать с тем, кто не потакал её приказам — ещё большее безрассудство. Перебор даже для неё. Решение же выскользнуть на улицу — импровизация. Возможно, влекущая за собой её смерть.       Рывком отворив дверь, она скользнула наружу.

***

      Глядя на ожившую жену, что недоумённо озиралась по сторонам в морге, кутаясь лишь в медицинский халат, что он ей предоставил, Ксавьер мгновенно забыл о том, что ей демон дал всего один год. Его захлестнуло с ног до головы чувство безграничного счастья от случившегося чуда. Одно его неуверенное касание — и безжизненный труп из холодильника стал дышать.       А работники морга спокойно стояли в коридоре, внимая приказам песни сирены Бьянки. Она исправляла им воспоминания и заставляла безвольно сидеть в трансе искуснее и с большим умением, чем он рисовал картины.       Никто не мешал ему полыхать, как костёр, от всепоглощающего чувства счастья. Подсознание шептало, что чувство лишь мимолётное, что им дано меньше года, но до сознания шёпоты не доходили. Главное — тогда она стояла перед ним, живая. И хотя её глаза сияли недоумением, а кожа крайне медленно возвращалась к здоровому оттенку, все уродства смерти оставили её. Только ногти оставались фиолетовыми, словно их ударили обо что-то. Остальные трупные пятна пропали с её тела за несколько секунд.       А вскоре и ногти порозовели.       — Я тебе говорил, как сильно я тебя люблю? — спросил Ксавьер у жены, сглотнув.       Она, вперив на него всё ещё недоумённый взгляд, улыбнулась. Легко, с едва заметной толикой счастья, что всегда сопровождала её улыбку. Посильнее закутавшись в халат — словно они друг другу не родные люди, — она постаралась убрать улыбку, но не смогла.       — Что произошло? — тихо поинтересовалась нежным голоском Элиза, а Ксавьер, улыбаясь ещё шире и едва сдерживая желание пустить радостную слезу, не смог ответить: просто широко раскинул руки и заключил ещё холодное аккуратное тельце жены в крепкие объятия. Она упёрлась носом ему в плечо, и он смог насладиться её размеренным дыханием. И едва ощутимым сердцебиением. — Что произошло, Ксавьер?.. — повторила она, не отстраняясь.       — Я всё потом объясню, — пообещал шёпотом он и чуть наклонился, чтоб достать до её макушки губами. Почему-то её мышцы от этого напряглись.       — Я помню, что я умерла… — голос Элизы прозвучал незнакомо: слишком испуганно и сипло. На последнем слове он и вовсе дрогнул.       — Я тебя воскресил, — сорвалось честное с его губ, хотя от каждого слова перекрывало дыхание.       — Ваш мир изгоев такой странный… — вся реакция, что последовала от неё, прежде чем её тело вмиг обмякло в его объятиях.       Элиза заснула.       Ксавьер аккуратно поднял жену на руки, прикрыв глаза. А раньше у них всё было хорошо… даже, наверное, слишком. За это и пришла расплата. Надолго ничего хорошего с ним не оставалось…       Одно радовало — он попытался.       Ксавьер прислонился к стене в самом отдалённом углу на своей же выставке, наспех блокируя злополучную Агнес во всех социальных сетях. Он в очередной раз купился на внешность — бледнокожая, черноволосая и худая, она так напоминала Уэнсдей… и никак не мог уяснить, что с черноволосыми красавицами у него отношения не складывались. Он жил надеждой отыскать девушку, столь похожую на Уэсндей Аддамс, но другую… умную, иногда резкую, но с настоящим добрым сердцем. За многие годы ему так и не повезло найти такую.       Девушек же с иной внешностью он всячески игнорировал. Подсознательно. Даже если хотел начать общение, невидимый барьер мешал. И вскоре он прекращал общаться… так просто. Постепенно количество звонков, сообщений и возможностей для встреч сокращалось, пока не сходило на нет.       Он выключил телефон, почти забросил его в карман брюк и поспешил очертить пальцами складку меж бровей. Помогало собраться с мыслями.       — Мистер Торп! Мистер Торп, можно вас побеспокоить? — не открывая глаз, он достал ручку из кармана на пиджаке, и только тогда позволил себе скосить глаза на обладательницу тонкого голоска.       — Тебе рисунок нарисовать или где расписаться? — спросил Ксавьер, встретившись взглядом с миловидным, но измученным созданием: под серыми глазами пролегли тёмные круги, губы потрескались, а светлые волосы частично были собраны в пучок на затылке, а частично свисали, переплетаясь в спутанное гнездо. Одежда — простые джинсовые шорты, обнажающие слегка полноватые ноги, и обтягивающий чёрный топ сверху, с потрескавшимся логотипом какой-то музыкальной группы. На левом плече — раскрытый рюкзак, откуда выглядывало множество бумаг и несколько книг.       — Я не за автографом, — отозвалась она, слегка смутившись. Бледные щёки мгновенно залились очаровательным румянцем. — Я студентка института искусств, готовлю дипломную работу. По теме искусства у изгоев. Хочу взять у тебя интервью… если можно.       — Сегодня в шесть часов вечера в ресторане «Европа», что на Айлэнд Стрит, договорились? — слова вырвались сами по себе: чтоб не потерять шанс и стремление познакомиться с девушкой, настолько не похожей на Уэнсдей Аддамс. После этих слов ему хотя бы день будет некуда отступать.       — Прямо в ресторане?.. — девушка шокированно покачнулась, а румяные щёки стали пунцовыми.       — Да, — отозвался он без колебаний. — Как тебя зовут, студентка института искусств?       — Элизабетт Браун, — представилась девушка, смущённо опустив взгляд в пол.       Она мило смущалась — до приятного отклика в душе.       Лишь одно событие едва не омрачило их былые полные счастья годы. Но оно мистическим образом исчезло так же быстро, как и появилось:       — Так что сказали врачи? Это же не рак кожи? Пожалуйста, скажи, что это не рак! — плачущая Элиза кинулась к нему в объятия сразу, как только он зашёл в дом.       — Врачи ничего не сказали, — смог наконец ответить он полминуты спустя.       Невеста отпрянула от него, поджав руки к груди и вопросительно нахмурив обе брови.       — Меланомы пропали. Бесследно.       Она покачнулась и облокотилась о стену. С её побледневших уст сорвалось лишь:       — Это… невероятно…       — Чудо, почти такое же, как то, что я тебя встретил, — Ксавьер улыбнулся ей самой беззаботной улыбкой из возможных.       Должно быть, в тот момент лимит чудес для него почти истощился. Но тогда ему было неведомо, что его душа и, вероятно, тело под охраной Резуректа. И всё же излечение от, возможно, онкологии за одну ночь — чудо, изрядно истратившее его запасы. И закончился лимит чудес после рождения Уильяма.       Поцеловав в лоб Элизу, Ксавьер пошёл с ней на выход. Чтоб не заставлять Бьянку очень долго использовать силы сирены. Он доподлинно знал, что она от этого уставала.       А у них было ещё много других дел.

***

      Значит, сделка состоялась.       Видение померкло, отошло куда-то назад, как сон. С одним лишь отличием — Уэнсдей всё помнила в деталях. Как воспоминание о событии, что приключилось буквально на днях, а не когда-то в давно брошенном ею Неверморе. Но главного она не вспомнила — на каких же условиях оказалась заключена сделка с Резуректом.       Зажмурившись, Уэнсдей постаралась вспомнить, но её логическую цепочку, выстраивающуюся в попытке привести сознание к месту, где спряталось вредное воспоминание с информацией, прервали голоса из реального мира:       — Эй, ты очнулась?       — Ты как?       — Почему нигде не упоминалось, что у тебя эпилепсия?       Она распахнула глаза и резко присела, оглянувшись — она всё так же находилась в своей камере, только на полу, а воскресшая Элизабетт Торп никуда не исчезла. Её несколько испуганное лицо, обрамлённое чересчур светлыми локонами, нависало над головой Уэнсдей. Эта девушка только воскресла, а уже воздействовала на нервы. Почему-то. Слишком светлые волосы и слишком ясный взгляд, как для той, кого подняли из мёртвых.       И хотя Уэнсдей вспоминала о возможности воскрешения, ей виделся подвох. После появления чудовища, Веритаса, ничего идти ей на пользу не могло. Возможно, перед ней стояла вовсе не Элизабетт, а Веритас в её облике. Слишком мало воспоминаний и известий о природе этого беса, чтоб получалось судить. Оставалось только судорожно размышлять, не выдавая волнений на лице.       Раз кто-то устроил спектакль, выставив её невиновной — какой она, конечно, и являлась, — стоило подыграть. Ей этого не хотелось, но она уже давно не подросток и способна поступаться своими принципами и мнением, чтоб добиться результата. Даже если её решил высвободить Веритас — на воле простора для решения проблем намного больше.       Не откликаясь на расспросы, она медленно встала, раздумывая о дальнейших шагах. Все казались ей жалкими. Проклятые жалкие потуги шагов.       — Эй, вы, мужчины, уйдите отсюда. Дайте Уэнсдей спокойно привести себя в порядок, — вдруг удивительно строго вмешалась Элизабетт, у которой, как оказалось, на левом плече висел рюкзак внушительных габаритов — совсем не маленькая сумочка для всего самого необходимого.       Охранник и начальник полиции стушевались и почти вылетели из камеры. А жена Ксавьера, или якобы она, обернулась обратно к Уэнсдей и, улыбнувшись, позволила себе фамильярно взять её за плечи. Поморщившись, Уэнсдей смахнула её аккуратные и тошнотворные ладошки с себя. Элизабетт разочарованно хмыкнула, но, переключив вмиг внимание, скинула рюкзак на койку, тихо рассказывая:       — Ты, должно быть, ничего не понимаешь, — начала она и достала из рюкзака какую-то чёрную ткань, растянув её в руках — оказалось, что это было платье. — Но все знают, что ты меня не убивала. Я не помню, кто меня убил… но неважно. Ксавьер меня воскресил, воспользовавшись привилегией сервуса. Если не знаешь, что это, потом объясним… — тараторила девушка. — Сейчас главное другое: надень это платье и накрасься. У ворот тюрьмы десятки журналистов ждут презентацию твоей новой книги.       — Я не начинала никакую новую книгу, чтоб она была связана с убийствами жён каких-то художников.       — Значит, начнёшь. Мы все зря, что ли, тут весь мир обманули? Хороший же сюжет. Девушка на почве ревности или мести убивает нынешнюю жену своего бывшего парня…       — Это самый банальный сюжет, — возразила Уэнсдей.       — Так придумай что-то не банальное! Я не писатель. Или ты хочешь оставить людей разочарованными?       — Мне плевать на мнение людей.       — Я очень рада, — фыркнула Элизабетт и кинула ей прямиком в лицо платье. — Одевайся уже. Косметика в рюкзаке.       Уэнсдей, не кивая, послушно переоделась. Платье, хотя оно и было чёрным, ей не понравилось — слишком откровенное. Длинные вырезы по бокам до самых бёдер и глубокое декольте, почти до живота — настоящий кошмар. Но появиться в этом вульгарном нечто не хуже, чем и дальше просиживать дни за решёткой.       Макияж она сделала себе сама — потратила на это двадцать три минуты, но получилось идеально. Мрачно и таинственно. Сложная композиция из теней на глазах даже затмевала уродское платье. С волосами пришлось возиться ещё шесть минут и шесть секунд — никаких приспособлений для нормальной укладки не нашлось. Поклявшись себе, что ни за что не посмотрит ни на одно фото или видеозапись её неожиданной презентации ещё не начатой книги, она решила, что готова.       Последними Элизабетт достала ей вычурные туфли на высоких шпильках. Уэнсдей нахмурилась, глядя на это орудие пыток, но как только надела, оценила — искусное орудие для мучений. Пальцы натирало, а стопу, казалось, неведомая сила пыталась разорвать на части. Приятно.       Пока её, наряженную почти с иголочки, вели вдоль камер, другие заключённые ей что-то кричали вслед. Но среди многочисленных криков Уэнсдей почему-то опознала лишь голос той проститутки, что докучала ей во дворе:       — Уэнсдей Аддамс! Оак Стрит! Пожалуйста! — закрыв глаза, она попыталась выбросить из головы ненужный адрес, но не получилось, как бы она ни старалась.       — Готова? — вдруг спросил с дружелюбной улыбкой начальник полиции.       Оказалось, они уже стояли у ворот тюрьмы.       — Нет, — холодно отозвалась Уэнсдей, прежде чем вышла в настоящий ад: десятки журналистов толпились полукругом у ворот, а со всех сторон горели лампы, освещающие объективы. Слишком много света. Слишком много шума. Слишком много странных вопросов. Слишком много людей.       Она закрыла глаза, собираясь с мыслями.       Пытки она ценила. Сможет насладиться и этой, особо изощрённой. Обычно презентации её книг проходили в спокойной обстановке…       Кто-то протянул ей микрофон.       — Я хочу представить миру свою новую книгу, — произнесла она уверенно.       Шумы мгновенно стихли. Журналисты обратились в слух.