Смертельная импровизация

      Уэнсдей подвергала себя разным пыткам — но ещё никогда она не катилась по асфальту кубарем, ощущая, как одежда и кожа разрываются, а спину от перелома спасает лишь рюкзак. Но больно не было — просто неприятно. Пока мир вокруг исступлённо вертелся, а тело нарывалось на любые способы растерзать себя, в голове повторялся лишь образ глаза, который не мог принадлежать Ларчу.       Наконец падение прекратилось: ей удалось затормозить. Судя по ощущениям — она растёрла локоть вплоть до кости, но Уэнсдей всячески пыталась удержать в себе порыв застонать от боли, которая неожиданно стала ощутима отчётливо и по всему телу. От ушибленного затылка и висков до пальцев ног, укрытых обувью, от ударов пришедшей в негодность. Сознание плыло — едва удалось вспомнить, о чём она думала, пока не пришла боль. Лишь одна мысль преодолела все преграды — то, что ей нельзя лежать на асфальте.       Закряхтев от боли — она явно отбила себе рёбра, — Уэнсдей медленно приподнялась на локтях, жмурясь — кровь, перемешанная с грязью, струилась по стёртым уже багровеющим и чернеющим предплечьям, выглядывающим из-под разорванной в клочья одежды, тоже напитанной кровью.       Медленно ей удалось присесть, а после и подняться — хотя колени сначала отказывались разогнуться. Но обошлось без переломов — или так казалось под адреналином. Уэнсдей не знала. Тело просто болело и везде было усеяно ранами. Если она вскоре не доберётся до антисептика — от сепсиса или гангрены ей не спастись. Слишком много грязи и частичек асфальта попало ей в раны. И даже достать не получалось — она попыталась коснуться раны на правом предплечье, из которой выглядывали грязь и несколько крохотных песчинок асфальта, но лишь зашипела и одёрнула себя.       Но больше всего боль концентрировалась на её груди — там, куда не так давно попала стрела, от которой она защитила Ксавьера. Уэнсдей медленно коснулась груди — и на пальцах осталась кровь. Вероятно, швы разошлись…       Она снова зашипела и подняла взгляд вперёд. Только тогда осознав, что всё это время на неё мчался разъярённый хайд. Два огромных глаза становились всё больше, а вонь тела чудовища уже стала долетать до её носа.       Уэнсдей не шелохнулась. Просто упрямо смотрела глазами, застеленными болью, на монстра, чьи огромные когтистые лапы уже почти дотянулись до неё. Она что-то чувствовала подсознательно… она знала, что он её не тронет.       Ему нельзя её трогать.       Тайлер затормозил в полуметре от неё. Затем сделал два косолапых шага назад и склонился в чём-то вроде поклона.       Уэнсдей добила Лорел Гейтс. И всё-таки управление над хайдом могло передаваться и от убитого к убийце.       Отныне она стала хозяйкой хайда.

***

      Ксавьер почти бросился вдогонку за Уэнсдей, но одёрнул себя — наверное, если она от него сбежала, то лучше её не беспокоить — ещё разозлится и убьёт его. И, вероятно, будет иметь на то полное право — как бы это ни случилось, но его болезнь передалась ей. Целиком и полностью… и Уэнсдей явно это не выдумала — ей незачем врать, а также в общем доступе была информация, что девушка пережила онкологию. Но нигде не указывалось, какую.       Пальцы мгновенно очертили складку меж бровей, демонстрируя всему миру его отчаянную задумчивость — он никогда не думал, что его излечение было как-то связано с болезнью у Аддамс. Но иного быть не могло — рак сам по себе не исчезает и не появляется за один день. Какая-то сила передала его болезнь Аддамс, с которой он тогда уже давно не общался.       Единственный очевидный вариант, как этот феномен мог быть возможен — какие-то условия сделки с Резуректом. Воскресила его именно Аддамс, хотя, возможно, она даже не помнила об этом. Когда ей Элизабетт рассказала, как Ксавьер её воскресил, — хотя жена, конечно, не знала, что ей отведён всего год, — Уэнсдей и словом не обмолвилась о том, что знала хоть что-то о воскрешениях демонами и о таком понятии, как сервус. Хотя Элиза уточнила, что Уэнсдей удивлённой не выглядела.       Хотя эта мрачная девушка не умела выглядеть удивлённой. Но даже если она на самом деле вспомнила о Резуректе и сделке, тогда ситуация только усложнялась — на лице Аддамс не было ничего написано, но она явно пребывала в сильнейшем замешательстве и недоумении, когда узнала о его исчезнувшей болезни. Либо она не помнила все условия сделки, помнила лишь какие-то моменты, либо его болезнь передалась ей по иной причине.       Когда ему вновь предоставится шанс, он её обязательно расспросит. А если ей вздумается снова сбежать, тогда он её уже остановит. Уэнсдей Аддамс — хмурое и боевое, но всё-таки маленькое создание. Настолько маленькое, что за годы разлуки она и на сантиметр не выросла. И, вероятно, ни одного нового килограмма не набрала. Осталась такой же маленькой девочкой, которая когда-то даже разрешала ему носить себя на руках. Она ворчала и угрожала смертью, но её губы предательски расплывались в улыбке, выдавая её истинные чувства.       И этот готический гном однажды ради него продал душу. Она воскресила его ценой собственной души. На такое, вероятно, почти никто бы в мире не пошёл. А она пошла.       И ушла от него. В его воспоминаниях она бросила его просто так, разорвав тем самым его сердце на мелкие кусочки и втоптав их острым каблуком в землю… но стоило воспоминаниям начать возвращаться, стало ясно — возможно, и не просто так. Возможно, это было нечто вынужденное. И это неизбежно приводило к мысли — она любила его.       Проклятая тогда девочка с косичками любила его и продала свою душу, только бы спасти его.       Ксавьер всячески избегал именно этого осознания. У него ведь уже была жена и сын. Какие бы побуждения ни заставили Уэнсдей его покинуть, она покинула его. И ныне его сердце заняла другая девушка. Более простая для понимания. Нормальная. Прекрасная… не похожая на невыносимую мисс Аддамс.       Но как бы он ни пытался избегать мыслей о поступке Уэнсдей, ему не удавалось — мысли неизбежно возвращались к этой девушке. Ксавьер заблудился в лабиринте размышлений, постоянно возвращаясь к точке, где его ждала дума о душе Уэнсдей, проданной ради него. Кто-то или что-то убило его, а она его воскресила.       Но она позволила себе его забыть.       И при этом носила тот же самый айфон, что он ей подарил — это не заметить было нельзя. Уже давно люди перешли на более навороченные модели, а телефон Аддамс уже почти можно было причислить к антиквариату. Она не помнила его имя и внешность, пока не коснулась его, но при этом хранила при себе его подарок. На экране телефона не было даже царапины.       Ксавьер зажмурился, едва справляясь с потоком мыслей, приковавших его к одной точке, но морок мгновенно рассеялся — его отвлекла оглушительная трель телефона в кармане. У него стояло такое уведомление на приложение, отвечающее за систему умного дома. Оно так привлекало внимание, когда кто-то звонил в дверной звонок.       Достав телефон, Ксавьер, не разблокировав его, мысленно закатил глаза — слишком много гостей в его доме. Он любил компанию, когда не рисовал, но после неожиданного появления ещё и Йоко Танаки на пороге его дома, — с целым чемоданом в руке, — ему показалось, что вскоре гостевых комнат и диванов для размещения всех желающих не хватит.       Но, разблокировав устройство, Ксавьер улыбнулся: с экрана смартфона на него смотрела младшая и единственная сестра. Отключив звук, он тотчас побежал к входной двери. Он не мог сказать, что очень хорошо знал младшую сестру… но у них сложились тёплые взаимоотношения. Хотя это хитрое создание почти всегда пыталось что-то вынюхать и докопаться до правды: слишком она любила читать детективы.       А особую слабость Айрис питала к романам Уэнсдей Аддамс.       Ксавьер отпер дверь, встретившись взглядом с сестрой, что стояла, нахмурившись и медленно покуривая. Она нарочито элегантно сжимала меж пальцев сигарету и пыталась изобразить из себя крутую. Но Ксавьеру это не понравилось.       — Пока не уберёшь сигарету, я разговаривать с тобой не буду.       — Ой, тебе то есть можно курить, а мне нельзя? Что за эйджизм, — протянула нарочито рассерженно сестра и потушила бычок о косяк двери.       И не выдержала — хохотнула, несколько смущённо заулыбавшись.       — Я с тобой о курении ещё поговорю, — предупредил Ксавьер, на что сестра лишь качнула головой.       В последний раз он вживую видел Айрис более трёх месяцев назад — и за это время его семнадцатилетняя сестра, кажется, сильно похудела и стала выше. Она была ниже всех в их семье — не считая мамы её и Бена, — но невысокой Айрис никто не мог назвать — она была всего на сантиметров десять-пятнадцать ниже Ксавьера и лишь чуточку ниже Эрнеста. Бенедикт же был выше даже Ксавьера. Но тело Айрис, кажется, вскоре собиралось и без высоких подошв ботинок или каблуков перегнать Эрнеста по росту.       В выборе одежды и причёски никаких изменений за пару лет не произошло — Айрис неизменно одевалась в велосипедки с короткой чёрной юбкой, натянутой почти до рёбер, а поверх — короткий серый свитер. В жару она заменяла свитера на майки и не надевала велосипедок, а в холод надевала поверх пепельное пальто, чёрный шарф, а велосипедки заменяла на тёплые колготы. Стрижку сестра тоже не изменила — всё такое же каре с её естественным русым цветом локонов и покрашенные в чёрный кончики волос. Лицо, как обычно, без макияжа. Её ярко-зелёные глаза и сами по себе напоминали два фонаря, привлекая всеобщее внимание, а острые скулы и без всяких косметических излишеств выглядели так, словно она могла ими что-то порезать.       Единственное, что бросалось в глаза — она стояла без Бенедикта. Раньше они очень редко отходили друг от друга дальше, чем на десяток метров.       — Где Бен? — спросил Ксавьер после того, как обнял сестру и наконец разрешил ей войти в дом.       — Он слишком занят мечтами о венском вузе. Пытаюсь объяснить, что ещё год до поступления — так не понимает, — Айрис болезненно помассировала висок. — Сейчас я прямо чувствую его напряжение. Сидит над историей изгоев в Китае. Ненавижу, когда он так напрягается. Даже за сотни километров чувствую же, — она фыркнула и мотнула головой, но руки с виска не убрала. — Как встречу, так дам затрещину придурку, — огрызнулась она, следуя за Ксавьером по коридору.       — Не отзывайся плохо о брате, Айрис, — попросил он, мысленно жалея сестру и брата — их, двойняшек, связывала особая связь с рождения. Они умели слышать мысли друг друга и знать, кто и чем занят. Иногда они это находили забавным, но чаще страдали от этого. Ксавьер почти не знал, каково им от этого было в детстве, но подростками ребята ненавидели свою силу, зная, что больше никто от такого не страдает. Только ещё несколько индивидов по всему миру, им неведомых.       — Я знаю его лучше всех на этом дрянном свете, — продолжила возмущение сестра, по-прежнему не убирая руки с виска. — И не называй меня Айрис. Глупое имя.       — А как тебя тогда называть? — Ксавьер вдруг повеселел. — Вайпер? — вспомнил он имя главной героини почти всех романов Уэнсдей, на которую Айрис и пыталась быть похожа.       — Именно! Спасибо, что ты поумнее Бена.       — Я продолжу тебя называть Айрис, — Ксавьер ей ехидно подмигнул, и лицо сестры вмиг покраснело.       — А, вот так, значит, — она надула щёки и сложила руки на груди. — Тогда расскажи, что за чертовщина происходит. Я точно знаю, что Элиза была мертва… а тут это! Я жду ответов. Иначе я сгорю от нетерпения, но я не птица феникс, и из пепла не восстану, так что…       — Не скажу, что с удовольствием, но я не собираюсь от тебя ничего утаивать, — сказал Ксавьер, приглашая сестру на кухню, где он недавно столкнулся с Уэнсдей…       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.       — Правда? Даже не будешь увиливать? — Айрис склонила голову, хитро усмехнувшись, и прыгнула на ближайший барный стул. — И можешь сделать мне латте? — Ксавьер кивнул и подошёл к кофемашине, уже готовясь начать рассказ.       Но его брат обладал талантом врываться под самое начало разговора. И с чем-то совсем не серьёзным:       — Знаешь одно из значений слова «латте» на немецком языке? — спросил Эрнест и сам ответил, не дожидаясь ничьей реакции: — Там много значений, но одно из них «стояк», «эрекция», — Айрис вспыхнула и бросила на самого старшего брата разъярённый взгляд.       — Я тебя ненавижу, Эрнест Торп! — крикнула она и спрятала лицо за ладонями. — Вьер, я больше латте не хочу. И вообще кофе. Можно мне чая? — попросила она и, чуть расставив пальцы, обиженно поглядела на Эрнеста.       — Судя по твоим историям в инстаграме, сестричка, тебя совсем не должны задевать эти слова.       — С каких ты вообще пор следишь за моим инстаграмом? — Айрис отняла руки от лица, продолжая злобно смотреть на Эрнеста.       Ксавьер же предпочёл подойти к чайнику и действительно заняться чаем. Перепалки между Эрнестом и Айрис — это что-то, к чему он привык. Эти двое так редко друг друга видели, но при этом любили друг друга, что не могли не сталкиваться лбами своих невыносимых характеров. Это было забавно. И сколько Ксавьер себя помнил, даже когда ему было четырнадцать, — хотя он тогда почти не бывал дома, — Эрнесту семнадцать, а Бену с Айрис по четыре, Эрнест с Айрис о чём-то спорили. Но всегда это заканчивалось щекоткой, а затем объятиями. За много лет ничего не изменилось. Своеобразная традиция. Которая почему-то ему нравилась. Одна из немногих приятных традиций в его странной семье.       — С тех пор, как ты поссорилась с отцом и в четырнадцать сбежала из дома на месяц. А вернулась вот в таком виде, — заметил Эрнест невозмутимо, и его голос стал ближе — кажется, он присел на барный стул рядом с сестрой.       Ксавьер же поморщился, до боли стиснув ручку чайника, который только начал нагреваться. Случай побега Айрис из дома — один из самых неприятных инцидентов в их семье. Об этом прознали журналисты и стали толковать, а что происходило у Торпов за закрытыми дверями. И Айрис, даже когда вернулась, навечно нацепив на себя стиль Вайпер из романов Уэнсдей, так и не сказала, что произошло. Отец тоже не пожелал объясняться. Бен же всячески покрывал сестру, не рассказывая, что он видел и чувствовал во время её пропажи.       А потом этот случай как-то забылся. Хотя Айрис так и не пожелала вернуться к образу, в каком ходила раньше. Ей стало слишком комфортно пародировать Вайпер. Вплоть до характера.       Из памяти масс же случай чутка удалось убрать, обратившись за помощью Бьянки. Она ходила по журналистам и диктовала, что им стоило написать для объяснения ситуации. И, уже своими юридическими навыками, избавила их семью от разговоров с опекой.       — Я считаю, что Вайпер классная. И мне удобно ходить вот так, — отозвалась сестра. — Отличный наряд, чтоб приходить в дом, где произошла какая-то чертовщина, которую мне всё ещё не рассказали! — кажется, Айрис хотела продолжить тираду, но вдруг засмеялась — что ж, иногда до начала щекотки уходило минут десять продолжительной перепалки. Эрнест явно растерял выдержку за последнее время.       — Ребёнок, лучше тебе об этом не знать. Побереги психику, — на кухню вошла Бьянка, которая мгновенно скользнула к девочке и взъерошила ей волосы.       Бьянка хорошо знала Айрис — сестра была магнитом для неприятностей и почти еженедельно попадала в какие-то спорные ситуации. Её чересчур часто задерживали за всякие промахи, как для семнадцатилетней девчонки. Пару раз дела доходили до суда. Помощь Бьянки в этих ситуациях была бесценна.       — Да ну, когда вы учились в Неверморе, у вас такие-то монстры бегали, Ксавьера подставляли, каких-то пилигримов из прошлого воскрешали, а вы и не жаловались. Поэтому я достаточно взрослая, чтоб услышать правду, — выступила сестра и изобразила усталость — облокотилась на барную стойку и подпёрла подбородок кулаком. Словно взрослой в их обществе была она, а не наоборот.       — Ты тут людей видела, девочка? Тут все двинутые. Вот что значит, сложные подростковые годы, — к ним присоединилась и Йоко.       Ксавьер бегом налил кипяток в заварник с чаем и повернулся обратно к остальным. Вампирша присела на свободный стул рядом с Эрнестом, при этом демонстративно не глядя на своего соседа. Хотя было невозможно не заметить, что её зрачки косились в его сторону.       — Бьянка мне кажется нормальной, а мой брат и без Невермора был бы двинутым. Он же Торп. Хотя Ксавьер поадекватнее Эрнеста будет. А Эрнест в Неверморе не учился, — протянула Айрис, расплываясь в ехидной улыбке.       Старший брат скосил на неё недовольный взгляд, но лишь пожал плечами.       — Тебе хватает карманных денег на расходы, девочка? Если расскажешь поподробнее о своём старшем брате, я подкину тебе сотню баксов, — выступила вдруг Йоко, на что Бьянка, уже обосновавшаяся около кофемашины, весело прыснула.       — Я вообще-то всё слышу, — вмешался Эрнест, но Йоко его проигнорировала: смотрела только на Айрис, которая задумчиво надула губы и свела брови к переносице. — Держи сразу триста долларов за молчание, — он мгновенно вытянул из кармана кошелёк, откуда отсчитал три стодолларовые купюры и положил их на стол.       — Дам пятьсот, но расскажи об Эрнесте, — уверенно заявила Йоко.       Бьянка, захохотав, закрыла лицо руками.       Наблюдая за милой картиной, Ксавьер подумал позвонить жене и позвать её присоединиться, вместе с Энид и Аяксом. Уэнсдей тоже хотелось пригласить… но она за это могла одарить его одним из своих убийственных взглядов, а остальным испортить настроение.       — Она тебе только обещает заплатить, а я уже, — Эрнест придвинул купюры ближе к сестре.       — И я их приму. Но и от пятисот долларов от… Йоко Танаки, верно?.. Я не откажусь, — Айрис лёгким движением забрала деньги. — Но для начала я хочу всё-таки узнать, что тут произошло.       Тотчас воцарилось молчание. А Ксавьер уже понадеялся, что не придётся заводить разговор о демонах и воскрешениях.       Он собрался первым с мыслями и, набрав фруктовый — её любимый — чай для Айрис в чашку, уже почти успел начать рассказ — но на кухню вдруг влетели Аякс с Уильямом на руках и Энид. Лбы обоих покрыла испарина, а в глазах — страх, словно они пережили нападение какого-то чудовища.       — Вы видели?!       — Что?       — Что видели?       — Где? — донеслось со всех сторон.       Энид побледнела и схватила Аякса за свободную руку. В объятиях второй руки сидел громко хнычущий Уильям.       Аякс продолжил за волчицу, хотя его лицо тоже застыло в выражении первобытного ужаса.       — На каждом зеркале в этом доме угрозы. Для Уэнсдей, — выступил он.       Ксавьер же, не дослушав, побежал к ближайшему зеркалу — около обеденного стола чуть поодаль, хотя был уверен, что там ничего быть не могло. И ошибся — даже не добежав, он увидел размашистую красную надпись: «Это конец, Уэнсдей Аддамс». К горлу тотчас накатила тошнота, удушая и спутывая сознание.       Кто бы ни оставлял угрозы, он вернулся. Но на сей раз угрожал Уэнсдей. От опасений и страхов сердце сжалось, а кровь похолодела. А минуту назад всё было так хорошо…       — Кто-то видел Уэнсдей? — тотчас спросила встревоженно Бьянка.       — Мы должны её найти! — кажется, Энид всхлипнула.       Ксавьер хотел согласиться, но не успел — телефон издал новую трель, едва не заставив его дрогнуть: после угроз на зеркалах на любой шорох организм реагировал болезненно.       Новое оповещение о ком-то, кто звонил в дверь.       Он долго не решался взглянуть, кто пожаловал в гости, но понял, что стоять как истукан — самое глупое поведение из возможных, и разблокировал устройство.       На пороге стоял какой-то черноволосый парень с Вещью на плече. Его лицо выглядело встревоженным.

***

      Первое, что она почувствовала — сырость и промозглый холод. Под руками и головой — холодный и влажный бетон. Свет не жёг глаза — его почти не было, вокруг стоял полумрак. Разлепив глаза, она опознала только контуры железной двери перед собой и неопределённые детали потрескавшейся штукатурки на стенах. Кажется, в углах чернела плесень.       Поморщившись, она медленно поднялась на локтях — действие отдало болью в боку, но Уэнсдей никак не выразила вслух дискомфорта. Только прикусила губу, медленно подставляя колени к груди так, чтоб присесть.       Вытянув руку вперёд, она нащупала шершавую поверхность стены и медленно проползла ладонями по ней вверх. Но присесть всё равно не получилось — руки заскользили вниз, и она упала.       Жалко. Противно. Мерзко. Чересчур глупо для неё оказаться не в силах даже присесть. Она не должна себе такое позволять… боль — это лишь маленькая неприятность или бонус, не должный доставлять ей много проблем.       Оставлять попытки Уэнсдей не стала. Вскоре — или спустя вечность, — ей удалось присесть, вытянув ноги вперёд, а спиной медленно взобравшись по шершавой стене.       Тогда она опустила взгляд на свой бок, но под худи ничего не увидела. Едва в силах шевелить руками, она приподняла ткань, пока взгляд не наткнулся на толстый слой белоснежных бинтов, скрывший её тонкую талию. Медленно дотронулась до места, куда её пырнули ножом — и даже через бинты нащупала нитки.       Какое благородство. Её ударили ножом в бок, заперли в каком-то сыром подвале, но зашили рану и покрыли живот бинтами. Наверное, вид особо изощрённой пытки. Мучить, а потом залечивать раны, при этом не допуская в места, где нет шанса подхватить какую-нибудь заразу, способную вскоре свести её в могилу.       Уэнсдей даже понравилось.       Но больше хотелось выбраться и разобраться с тем, кто придумал это похищение. А заодно узнать, зачем. Хотя последнее её интересовало меньше всего — от боли какие-то мотивы преступников её не волновали.       Больше интересовало, почему ей стало тогда так страшно. Какой элемент заставил её сердце учащённо биться, а лёгкие — так судорожно дышать, что она едва не начала задыхаться. Стоило разобраться, чтоб никогда больше этого не допустить.       Она скосила взгляд на дверь.       И, кажется, услышала шаги. Или их придумал её измученный мозг, решивший потерзать её галлюцинациями. Для полноты ощущений. Чтоб полностью насладиться прекрасно-ужасной пыткой.       Но шаги становились лишь громче. Кто-то явно шёл к ней.