Смертельная импровизация

      Уэнсдей улыбнулась — не сдержалась. Не могла не улыбаться, когда в её руках оказалась по воле случая сила в облике хайда. Одно из её предположений — которое выглядело самым безумным, — оказалось правдой. Оставив один решающий удар на Лорел, она забрала управление хайдом себе.       И, как бы её ни тошнило от одного факта существования Тайлера Галпина, — или тошнота подступала к горлу от удара головой об асфальт? — её искренне воодушевляли открывшиеся перспективы. Каникулы обещали стать неплохими. Проводить опыты над младшим братом ей за жизнь порядком наскучило.       А хайд — занимательный экземпляр для изучения. Которому она уже придумала первое задание.       — Перехвати автомобиль моей семьи. Посмотрим, как быстро ты бегаешь, — существо жадно взревело и бросилось вперёд.       В затылок Уэнсдей ударил порыв ветра, едва не сбив её до отвращения слабое израненное тело с ног. Расставив для баланса руки в стороны, она сумела устоять и медленно обернулась вслед чудовищу. Его огромное тело стремительно исчезало в отдалении.       Покачнувшись, Уэнсдей не смогла больше держаться на ногах: упала обратно на дорогу.       А к ней на плечо взобрался израненный Вещь — его кожа багровела от будущих синяков, а несколько ногтей сломались. Между большим и указательным пальцами верный придаток держал новоявленный телефон.       То, что от телефона осталось.       Ранее чёрный экран стал почти белым, покрывшись густой паутиной трещин. Корпус тоже покрылся многочисленными царапинами и повреждениями.       Уэнсдей вырвала айфон из хватки Вещи и постаралась его включить. И хотя экран загорелся, там ничего нельзя было разобрать — только палитра всевозможных ярких цветов.       Она поморщилась. Не от ярких цветов. А от почему-то до боли неприятной мысли, что она сломала подарок Ксавьера Торпа.

***

      Боль, пытки, мучения — Уэнсдей их ценила. Эти аспекты напоминали о том, что тело живо, но всегда балансировало и на грани смерти. Без нервных импульсов, посылаемых поражённой конечностью или органом в мозг, сложно всегда помнить о наступлении неизбежной смерти когда-либо. Боль же дарила ясность.       Но не тогда, когда боль делала её жалкой. Это она презирала всей душой. Её тошнило от мысли стать слабой и ни на что не годной от повреждений. Присутствовала некая тонкая линия, отделяющая приятную муку от мерзкой. Острая, колющая боль могла заставлять её задыхаться от отвращения, но если она позволяла организму насыщаться адреналином — она обращалась в нечто вроде благодати. А слабая, извечно ноющая, как её младший брат, боль, могла как являться приятным стимулом для мозговой деятельности, так и превращать её в подобие куклы. Глупой, противной, бестолковой куклы.       Тогда она ощущала всё одновременно. Режущая боль в боку соседствовала с ноющей по всему телу. Словно по сосудам циркулировала не кровь, а ртуть — вены, артерии и даже капилляры вздувались от тяжести, и их неустанно тянуло к земле. Мышцы же без устали сокращались и затекали, вызывая неприятное чувство всепоглощающей усталости. Не такой, как после занятий спортом или профилактических ударов по разным точкам на теле. Тело ныло.       Противно. Низко. Недостойно её.       А острая боль в боку никак не компенсировала нытьё остальных частей организма. Лишь усиливала. Уэнсдей ощущала себя жалкой, как никогда ранее.       На языке — железный привкус в солоноватой, как морская вода, крови. Она пыталась сглотнуть, но привкус никуда не уходил, а в горле начинали копошиться десятки жуков, червей и гусениц, безжалостно разъедающих миндалины, овулу , а за ними — пищевод. В раздражённом носу — сотни агрессивных мошек. Ресницы склеила паутина, через которую удавалось пробираться ядовитым парам, насыщающим воздух — глаза слезились.       Уэнсдей попыталась пошевелиться, только тогда ощутив чужие руки под собой. Одна — под коленями, другая держала её под лопатками. Голова безвольно свисала — неудивительно, что шея затекла, а только возвратившееся сознание мутилось.       Зажмурившись, она попыталась восстановить в памяти события и даже почти удивилась, мгновенно вспомнив о Тайлере. Уэнсдей ни от кого не ждала помощи, но от него — особенно. Последнее, что она о нём помнила из Невермора — то, как он обнажил свою безумную натуру, а после отправился в психиатрическую лечебницу. На пожизненное заключение.       Больше ничего.       Когда ему удалось сбежать из клиники? Почему он вдруг пришёл к ней якобы на помощь? Откуда он знал, где она? Или это он её ударил ножом, украл, а затем разыграл роль спасителя? Психически нездоровый человек и не такое мог учудить.       Но ответов у Уэнсдей не было. Как и не было части воспоминаний о том, что происходило в Неверморе. Возможно, ответы таились в забытом прошлом. Она не знала.       — Отпусти меня, — прошипела она, поморщившись от своего голоса — сиплого, едва слышного и с заметной хрипотой.       Она постаралась рывком разлепить веки и оглянуться, но не получилось. Ослабленное болью тело не слушалось, строптиво отказывалось выполнять приказы мозга. Проклятая бренная оболочка.       — Ты очнулась? Ещё немного осталось, подожди, — Уэнсдей напряглась, чтоб распознать его тон. В голове сквозь паутину мрака прорывались обрывки цитат из прочитанных ею книг.       Судя по информации из них, Тайлер говорил устало. И без какой-либо агрессии.       Зажмурившись уже от боли, Уэнсдей поняла, что ищет в его реплике подвох. Она не доверяла Галпину. Она никому не доверяла, но ему — особенно. Вероятно, даже Энид Синклер не доверилась бы парню, который мог обращаться в чудовище и много лет назад сошёл с ума.       Она подумала постараться выбраться, но мгновения хватило, чтоб понять — это бессмысленно. Любая попытка бегства в её состоянии — глупое безрассудство, которое лишь усилит её боль, сделав куда более жалкой.       Её душа возмущалась, но Уэнсдей решила подождать. Хотя бы до мгновения, когда её веки внимут приказам мозга и разомкнутся — это будет означать, что её тело возвратило себе хотя бы каплю контроля. И этой капли может быть достаточно, чтоб привести весь организм в движение. Неуверенное, нелепое и тошнотворное, но движение.       Тайлер затормозил.       — А вот мы и пришли, — он положил её на какую-то твёрдую, но укрытую простынёй поверхность. Либо на пол, либо на стол. Точно на что-то деревянное — фактура проступала сквозь ткань.       Всё ещё не в силах разлепить глаз, Уэнсдей обратилась в слух: рядом кто-то копошился, недовольно — от нервов, как она рассудила, — что-то бормоча себе под нос. Прислушавшись, она отчётливо различила ноты знакомого голоса.       Единственный голос, не забытый со времён Невермора. Она его продолжала иногда слышать.       — Юджин, — Уэнсдей постаралась холодно отчеканить его имя, но вновь голос подвёл.       Какое бы существо ни ударило её ножом, она мысленно поклялась, что месть будет страшной. Даже если к её ранению был причастен демон. Она обязательно отыщет способ уничтожить его бесовскую натуру изнутри. Покажет ему, что такое ад во всей его красе — то есть, в её возвышенном представлении.       — Привет… — сказал он несколько рассеянно.       Но слышать его голос было приятно. Это не объясняло, какая между ним и Тайлером связь, однако поток всевозможных мыслей в голове поутих. У неё с Юджином установилось что-то вроде доверительных отношений. Они в них никогда не вспоминали Невермор. В основном вечно страдающий от одиночества парень звал её поболтать, а взамен использовал свои силы, чтоб помогать ей в раскрытии некоторых преступлений. Пчёлы — отличные шпионы и исследователи.       — Я знаю, что ты хочешь ответов. Но сейчас тебе надо в больницу, — затараторил пчеловод.       — Мне нужны ответы.       — Без ответов ты проживёшь. А вот выглядишь ты очень неважно.       — Почти так же плохо, как твой телефон. Он лежал там же, где и ты, — заметил Тайлер, но Уэнсдей не определила его интонацию.       А её глаза резко распахнулись, открыв обзор на низкий серый потолок, едва-едва освещённый. Она скосила зрачки в разные стороны, даже с помутнённым зрением определив, что находится в маленьком фургоне Юджина. У стен теснились коробки, всегда заполненные банками мёда, и несколько чемоданов, где парень хранил детали для ульев. Уэнсдей не раз бывала в его машине, которую Юджин с особой интонацией кликал «медовозкой». Сначала Уэнсдей не принимала это странное наименование, но привыкла.       Глаза почему-то стали нервно искать Тайлера. Её интересовало, где телефон. Почему-то. Ей обычно и дела до проклятого айфона не было, но слова о его печальном состоянии что-то пробудили в душе. Пара мгновений, и Уэнсдей опознала дежавю. Ей казалось, что такое уже случалось раньше.       Хотя она доподлинно помнила, что проносила подаренный, как оказалось, Ксавьером Торпом телефон без единой царапины все эти годы. Не из-за бережного отношения — она просто редко его трогала. А Вещь умел обращаться со всем так, чтоб даже и следа никакого не оставить.       Её зрачки наткнулись на маленькое чёрное устройство в руках Тайлера Галпина. Сплошь исполосованное белёсыми трещинами, рабочим оно не выглядело. Словно её похититель его множество раз ударил о пол, а после, для надёжности, припечатал чем-то тяжёлым.       Дежавю усилилось.       И тогда стало понятно, что это не дежавю.       Она вспомнила.       Нормис за стойкой маленького магазина техники испуганно отшатнулся на шаг назад, когда увидел её. Наверное, не каждый день его посещали бледнолицые девочки, перепачканные кровью и грязью. Её даже порадовала его реакция — испуг в серых глазах парня напитал её энергией. Которая ей требовалась. Удивительно — после такого насыщенного дня её должно было переполнять вдохновение и силы.       Но мысли неизбежно раз за разом спотыкались о поломанный подарок. Стоило просто выбросить телефон, забыв о нём, но… туда ей писал сталкер, и это вызывало бурю интереса. А то, что это подарок — незначительная мелочь. Настолько низменная, что ей не должно быть до неё никакого дела.       — Добрый вечер… — произнёс парень испуганно, на что Уэнсдей просто положила устройство на стойку.       Продавец вперил на неё тупой недоумевающий взор.       — Его можно починить? — глаза парня широко распахнулись.       — Э-э… нет…       — А такой же телефон у вас есть? — спросила она, недовольно нахмурившись.       — Это какая модель? — ему в ответ — лишь убийственный взор. Уэнсдей не собиралась обременять себя такими нелепыми и ненужными знаниями. — Ясно, попробуем определить так… — парень нервно осмотрел телефон, ежесекундно бросая на неё испуганные взоры, прежде чем опустил разбитый айфон обратно. — Да, есть.       — А можно как-то сделать так, чтоб мой… телефонный номер и номера других людей сохранились? — она совсем не знала, как сформулировать вопрос.       Лучше бы ей Ксавьер Торп подарил что-то более понятное.       — Это зависит от того, сохранилась ли в целом виде сим-карта. И если сохранилась, были ли номера сохранены на ней или на устройстве, — Уэнсдей посмотрела на него неопределённо, пытаясь понять смысл сказанного. Но продавец лишь сильнее от этого испугался. — Сейчас посмотрим. Хорошо?.. — он дрогнул, а Уэнсдей кивнула.       Из магазина она вышла с новым телефоном, куда вернулись все контакты. Их всего два — номера Ксавьера и Энид. Когда появился второй, Уэнсдей решительно не имела понятия, но блокировать несносную подругу не стала.       Она отдала айфон Вещи, твёрдо решив, что никогда не расскажет Ксавьеру, что его подарок она сломала. А новоявленный телефон никогда не позволит себе сломать. Будет его зачем-то беречь.       Уэнсдей зажмурилась. Она не помнила, как и почему сломала телефон в тот раз, но своё мысленное обещание себе самой она нарушила. Она сломала айфон, который многие годы считала настоящим подарком какого-то парня из Невермора. И от этого стало на душе очень и очень неприятно. По-настоящему.       Состояние самого телефона её не волновало.       Боль в груди вызывало нечто другое. И, к сожалению, Уэнсдей уже прожила достаточно, чтоб определить природу этого чувства, как бы ей ни хотелось, чтоб оно исчезло из её иссушенного сердца, оставив попытки его воскресить. Ей не хотелось разочаровывать Ксавьера Торпа.       Парня, из-за которого она каким-то образом заболела онкологией. Парня, которого она однажды воскресила, вероятно, в обмен на свою душу. Парня, у которого уже была жена и сын. Парня, которого она когда-то любила.       И когда-то давно это всё началось из-за несчастного телефона. Из-за этой глупой машины, порабощающей разумы.       Уэнсдей долгие годы ошибалась. Она стала рабой технологий сразу, как только приняла подарок Ксавьера. Просто её разум поработился не так, как у других. У неё всё пошло по-особенному. Разумы других привязывались конкретно к машине, а её привязался к тому, кто её ей подарил.       И, как бы ей ни хотелось, чтоб это было не так, от вида разбитого телефона её мысли зациклились на Ксавьере. Не на ранах, не на Тайлере Галпине, не на Юджине Оттингере… телефон ей напомнил, кто подсознательно стал её основным приоритетом ещё много лет тому назад.       Даже с шансом вскоре умереть, и ещё почти ничего не помня, Уэнсдей поняла, что главный приоритет в её жизни — Ксавьер Торп. Это иррационально и до отвращения глупо.       Но это так.       Сознание вновь стало ускользать, но мысли так и не оставили Ксавьера Торпа. А глаза, кажется, намокли. Ведь, скорее всего, он узнает, что злополучный айфон сломан.