Смертельная импровизация

      Тайлер смотрел в своё измученное отражение. На тёмные, как его унылое обиталище, круги под глазами; на впалые щёки, обнажающие заострившиеся скулы; на, наоборот, выпученные покрасневшие глаза — и никак не от шампуня, попавшего ему в глаза во время мытья. Уэнсдей теперь не снимала с него цепей. Только когда он обращался хайдом. Ему в облике хайда, кажется, она продолжала доверять. А ему в облике человека — нет. Даже в ванную она отвела его, заковав руки и ноги в наручники. Мыться с этим набором было почти невозможно.       Забавно, — ей пришлось его раздевать. Выдумывая всевозможные ухищрения с наручниками. Наверное, она понимала, что его бы эти наручники не сдержали, если бы он того захотел. Но он попросту не знал, чего желал. В первую очередь, конечно, хотелось, чтоб с мокрых кудрей прекратила литься вода, а глаза не пекло от попавшего в них шампуня. Во вторую, ему безудержно хотелось свободы.       И при этом он её боялся. Страстно желал воли, вырваться на неё, навсегда стать, быть может, нормальным человеком. Усмирить сущность хайда — не зря же Уэнсдей его учила? И жить. Жить как все. Без славы, без излишеств…       Стать нормальным американцем. Или не американцем. Быть может, ему хотелось уехать куда-нибудь в Европу или далёкую Азию. А может, в Австралию? Хоть куда-нибудь.       Он взглянул на свои руки, освещённые отблесками свечей, стоящих по обе стороны от зеркала: лампочка в ванной перегорела. И даже в тусклом свете огня он увидел: под ногтями осталась кровь. Уэнсдей своими перепачканными в крови руками испачкала и его.       Уэнсдей… её имя — такое странное. Название дня недели. Но её имя — самое нормальное в ней. И почему-то эта ненормальная, эта сумасшедшая, эта неадекватная девушка заставляла его сердце биться чаще. Всё ещё.       Он зажмурился.       Как же он всё ненавидел…       Тайлер резко распахнул глаза, думая, а не разбить ли ему зеркало. Просто чтоб его осколки врезались в костяшки. Просто чтоб они доставили ему боль. Но он не увидел своего отражения — его перекрыло чёрное облако.       Он даже не успел испугаться или что-то обдумать. Страшный голос донёсся отовсюду.

***

      Хотелось одного — чтоб энергия, посланная на него Резуректом, наконец его убила. Чтоб резко раскрывшиеся шрамы, оставленные давно забытой смертью, впервые не позволили их краям срастись — и кровь хлестала из его тела, тронутого демонической рукой, до тех пор, пока не оставила бы изнурённые конечности совсем обескровленными. Мёртвыми.       Такими же, как Элиза и Уэнсдей.       Только одна мысль вынуждала его исступлённо хвататься за жизнь, жадно вдыхая воздух — мысль о сыне. В ворохе событий и боли Ксавьер вовсе позабыл о своём чаде, показав себя ужасным отцом. Только когда он понял, что вместо себя он убил Уэнсдей Аддамс, а энергия стала распирать его грудь, выталкивая из шрамов кровь и вынуждая желать смерти ещё более страстно, пред глазами возник образ малыша. Которого он обрекал на жизнь сиротой.       Это слишком жестоко. Даже хуже, чем поступки его собственного отца. На которого Ксавьер каждую ночь мысленно клялся, что никогда не будет похож.       Он от мук забросил голову назад, не сдерживая нечленораздельные крики. Он, одурманенный всеми видами боли сразу, восклицал первое, что приходило на ум. А в голове картинки с его собственным сыном сменились на воспоминания о далёком прошлом.       О его детстве. И о моменте, когда ему впервые стало ясно, что что-то в их жизни не так. О том моменте, который казался лишь сном. Плодом его детского воображения.       Стрелка часов отбивала оглушительный в ночи рокот. Под который не спалось — да и как спать, когда в голову под покровом тьмы приходили самые прекрасные картинки? Воображение, когда все вокруг спали, просыпалось. Оно — существо одинокое, любящее тишину и покой. Только в ночи воцарялось полнейшее безмолвье. И маленький, но очень способный зверь вдохновения выползал из своей незримой норы и садился на плечи Ксавьера.       Подставив ночник поближе, он огрызком карандаша наводил в блокноте картинки, которые нашёптывал ему на ухо нелюдимый друг.       Вдруг рука дрогнула и грифель с жаловливым треском надломился: неожиданно идиллию нарушил истошный крик старшего брата. Ксавьер, отогнав возникший испуг, даже едва не хохотнул — а днём его девятилетний брат хвалился, какой он взрослый, сильный и умный.       Ночь расставила всё по своим местам. Но вскоре в груди заиграло любопытство: Эрнест кричал чересчур истошно. Ни на секунду не замолкая. Такого никогда не было…       — Мама! Папа! Пожалуйста! Пожалуйста, уберите их от меня! — Ксавьер, отложив драгоценный блокнот под подушку, сполз с подоконника и несколько испуганно прижался к слегка приоткрытой двери своей комнаты, увидев родителей, которые мчались к комнате его брата. — Пожалуйста! Их много! — отец безуспешно бился плечом о дверь, пытаясь её выбить.       — Страх — это слабость, Эрнест! Не бойся! — бас отца разнёсся эхом по коридору.       — Они же сейчас убьют! Папочка, пожалуйста! Пожалуйста! Спаси!       Ксавьер испуганно запер дверь в свою комнату — в голосе его старшего брата было нечто слишком страшное. Словно он кричал не из реального мира, а откуда-то из самых пучин преисподней. Словно его крик был воплем мученика, обречённого на вечную пытку в аду.       Испуганно забравшись под одеяло, Ксавьер подумал, что никогда больше не заснёт. И ошибся — хотя, возможно, он просто от страха потерял сознание.       Проснувшись, он не стал умываться или переодеваться — возбуждённо вылетел в коридор и побежал в комнату брата. Спросить, всё ли в порядке. Узнать, что произошло ночью. И не было ли это лишь сном. Он даже не думал — и как он мог думать после произошедшего? Кажется, это называлось выбросом адреналина.       Дверь оказалась не заперта. Но за ней — пустая комната. Только с обоями — не такими, как были у Эрнеста, — и полом, покрытым слоем пыли.       — Эрнест?..       — Кто такой Эрнест? Ксавьер, я же говорил — не заводи себе воображаемых друзей, — голос отца донёсся из-за спины. Сухой, строгий… и почему-то страшный. Даже не от слов, им произнесённых. Он был сам по себе страшен.       — Папа, это не смешно! Где мой брат?!       — Брат? — отец вскинул бровь. — Но у тебя нет никакого брата.       — Не смешно! Где мама?! Мама шутить не будет!       — Тебе, верно, сон какой-то приснился? — отец присел на корточки перед ним, сделав взгляд настолько добрым, насколько мог.       Но Ксавьер отшатнулся на несколько шагов.       — Где мама?! Где Эрнест?!       — Ксавьер, твоя мама мертва. Уже много лет. И брата у тебя никогда не было.       — Папа, это не смешно! — продолжил настаивать мальчик, а из его глаз хлынули слёзы.       — У тебя никогда не было брата. И твоя мама умерла много лет назад, — сказал чей-то голос сзади.       И ему Ксавьер поверил.       На долгие годы образы брата и матери вылетели из головы. Они стали снами, искажёнными травмированным той ночью сознанием. Вскоре Ксавьер уже и не мог вспомнить внешность брата. Только его имя, имя этого воображаемого друга, иногда мелькало в его воспоминаниях. Как что-то быстрое, мимолётное… обычная фантазия, оставленная в далёком прошлом. Но которая иногда стремилась напомнить о себе. Имя настолько въелось в подсознание, зарылось под кожу, что когда Ксавьеру на восьмилетие подарили кавалер-кинг-чарльз-спаниеля — он без раздумий назвал нового четверолапого друга Эрнестом. На вопрос отца, а почему — без раздумий ответил, что имя попросту красивое.       А потом жизнь снова совершила крутой оборот.       — Эрнест, апорт! — кислотно-жёлтый мяч рассёк воздух и покатился по нежной апрельской траве.       Радостно залаяв, пёс побежал за игрушкой. В роскошной шерсти, недавно подстриженной руками грумера, мгновенно запуталось несколько травинок. Это едва не расстроило Ксавьера — он понял, что ему придётся своего питомца расчёсывать самостоятельно. Многочисленные работники поместья ничего не смыслили в собаках, а Кэролайн, — его заносчивая мачеха, — уже вот-вот могла подарить ему брата и сестру. Её положение мешало ей участвовать в уходе за собаками.       Виляя хвостом, Эрнест побежал обратно к Ксавьеру и положил игрушку наземь. Подняв голову, пёс заинтересованно её склонил набок и игриво сверкнул глазами. Но мальчик не стал бросать мяч — для начала пальцами распутал образовавшиеся в шерсти колтуны и вытянул оттуда зелёные нити травы.       — Ксавьер! — голос отца, как обычно, больно ударил по ушам. Наверное, он нашёл новую причину для недовольства. Кажется, Винсент Торп не умел пребывать в бодром расположении духа. А с ним — особенно.       Ксавьер в свои десять лет уяснил чётко две вещи — он несносный ребёнок, а заодно разочарование семьи. Хотя он всего-то убегал в лес, — настолько быстро, насколько позволяла комплекция, — чтоб запечатлеть на холсте какого-нибудь лесного обитателя. И один раз его исключили из школы. Но он рассказал об этом той странной девочке с косичками, похожей на забавного призрака, Уэнсдей — она лишь пожала плечами, сказав, что все с чего-то начинают.       Поэтому мальчик никогда не понимал, чем не угодил отцу. А о мачехе просто старался не думать.       — Да, папа, — он бросил Эрнесту отчаянный взгляд, но взял себя в руки и выпрямился.       Удивительно — отец шёл не один. За его спиной, склонив голову к земле, шёл какой-то тощий и высокий парень. Лет тринадцати или четырнадцати на вид. Тёмные и истощённые волосы ниспадали ему вплоть до плечей, а на тонких руках цвета кожи мертвеца явно выступали вены. На губах — многочисленные тёмные рубцы. А глаза, зелёные, словно не в их мире. Казалось, парень смотрел в пустоту, но находил её увлекательной.       — Вы, должно быть, не помните друг друга. Ты был лет трёх от роду, Ксавьер, когда твой брат отправился в особый пансионат. Чтоб ты не скучал, я никогда не рассказывал тебе о нём, — начал Винсент сразу, как подошёл.       Нахмурившись, Ксавьер ничего не ответил, ожидая продолжения речей отца. Какой ещё брат? Как отец мог столько лет молчать о том, что он не единственный ребёнок…       — Это Эрнест Торп. Надеюсь, вы подружитесь.       — Ага, как же. Малыш, не суйся ко мне. Я научу тебя плохому, — проскрипел, явно нехотя, брат.       Ксавьер бы проникся к нему антипатией — но у ног Эрнеста пёс, названный точно так же, сразу стал ластиться. А на губах старшего брата на мгновение выступила улыбка.       — Если ты продолжишь кричать несусветный бред, я тебя прибью, — слова брата из настоящего прорвались сквозь спутанное сознание.       Едва в силах вспомнить собственное имя, парень замолчал, пронзив Эрнеста странным взглядом. Энергия больше не разрывала грудь на кусочки — он интуитивно провёл рукой по рёбрам, собирая с них кровь, но ни одного пореза не нащупал. Везде — лишь тонкие нежные полосы шрамов, испачканные густой жидкостью.       Попытавшись присесть, он нащупал на полу осколки. Он не понял, как не порезал о них руку — но тотчас поднял окровавленными пальцами самый большой обломок, безошибочно опознав в нём донце обычного стакана.       Зажмурившись, — боль не отступила до конца, а головокружение настырно призывало тошноту, — Ксавьер оглянулся. Рядом стояли все, кто собрался у него в гостях — и даже больше. К ним присоединился какой-то парень в очках, со смутно знакомыми чертами. Но вспомнить доподлинно, откуда, не удавалось — он и остальных гостей почти не узнавал, просто точно знал, что видел их у себя в доме давеча.       У черноволосого парня, кажется, Пагсли Аддамса, из ладони руки, не скрытой под гипсом, торчал огромный осколок стекла. Такого же, как то, что на полу. А у Бьянки — её Ксавьер вспомнил почти так же быстро, как брата, — в руке осталась только полупрозрачная голубая ручка от чашки. Под ногами — многочисленные голубые осколки, плавающие в разлитом кофе. Часть брызг от разлитого напитка осела на поверхности ранее идеальных брюк Бьянки.       Наверное, его энергия, скопившаяся в теле, вновь ушла на уничтожение самых легкодоступных объектов. Но на сей раз это закончилось травмой — хотя Пагсли Аддамс совсем не напоминал человека с проколотой рукой. Возможно, для него боль была приятной процедурой. Непонятно.       — Что ты говорил про Уэнсдей? — спросил брат, но Ксавьер не стал даже пытаться осознать смысл его слов. Думы об Уэнсдей куда-то исчезли.       Перед глазами продолжали вертеться моменты из прошлого, нечасто посещавшие его мысли. Они не были забыты, как воспоминания из Невермора, но доставляли столько боли, что Ксавьер редко вынимал их из глубин подсознания. Они оставляли слишком много вопросов, на которые ответы так никогда и не пришли. Это не впервой в семье Торпов… слишком много тайн, оставленных нераскрытыми. Они лишь забивались куда-то в дальние глубины подсознания, где долгие годы пылились нетронутыми. К ним пытались не возвращаться.       Но Ксавьер не смог их больше игнорировать.       — Что произошло на самом деле? — спросил резко он, забыв о всяком контексте. Эрнест бросил на него взгляд, полный недоумения. — Что произошло в ту ночь, когда ты пропал? Я помню эту ночь.       Брат заметно побледнел, а остальные кинули на него настороженные взгляды. Как много они все не знали о его семье. Даже Бьянка. И даже Айрис в недоумении нахмурилась, скользя глазами от Ксавьера к Эрнесту и обратно.       Дыхание брата вдруг сбилось, а зрачки расширились — словно он увидел какую-то трагедию. Такой ужас обычно застывал на глазах людей, когда кто-то близкий умирал. Показалось, что в двух пустотах, окружённых радужкой, отразились по-настоящему ужасные картины. Губы задрожали, а руки сжались в кулаки.       Но Эрнест сдержался — глубоко задышав, он ответил:       — Я помню не больше тебя. Но, конечно, после этого я не попал ни в какой пансионат… меня заперли в лечебницу для психически больных. А я даже не помню, чего. Помню лишь свой страх. И то, что этот страх меня всегда вёл к демонам, — голос Эрнеста дрожал. По-настоящему дрожал. Как у всех эмоциональных людей.       Ксавьер не стал отвечать — просто коснулся его, желая извиниться за свой неуместный вопрос. И всё мгновенно померкло.       — Пожалуйста, спасите! — кричал Эрнест, глядя на тёмный сгусток в своей комнате. Он сидел в тёмном углу, переливаясь пугающим фиолетовым свечением. Это облако пугало, оно заставляло сердце колотиться слишком быстро и отдавать часть боли в голову, но Эрнест его знал. Он всегда помогал.       Это существо приходило на помощь. Всегда. Оно, тёмное и пугающее по своей природе, как некий друг, выползало из-под половиц и появлялось перед ним, всегда предупреждая о надвигающейся опасности.       — Вот так. Зови их. Твоего брата ещё можно спасти, — голос существа доносился отовсюду. Он выворачивал уши, но Эрнест ему доверял.       А вот остальным потусторонним гостям, что постепенно облепливали стены и пол его комнаты — никакого доверия. Их искажённые сплошь чёрные тела напоминали пустоты в пространстве. Бездонные воронки, более страшные, чем чёрные дыры. Выхода из них никакого — это он понимал отчётливо.       — Мама! Папа! Пожалуйста! Пожалуйста, уберите их от меня! — продолжил кричать он, под одобрительные хрипы доброжелательного существа.       — Есть ещё несколько минут… всё будет хорошо. Твоего брата спасут, — Эрнест, подчиняясь приказам существа, кричал и дальше, надрывая голос.       — Страх — это слабость, Эрнест! Не бойся! — разорвал поток его криков голос отца и хруст двери, которую он пытался выбить.       — Они же сейчас убьют! Папочка, пожалуйста! Пожалуйста! Спаси! — поднявшись с кровати, Эрнест снова взглянул на своего помощника.       И вдруг ощутил себя обманутым — существо не занимало пол комнаты, как казалось при былом свете. Оно всегда было объёмным, настоящим… почти физически ощутимым. А это нечто обитало в зеркале.       И оно пугало до невозможного. До закипания крови. До слёз. До желания умереть… только бы его не видеть. Чувство страха заползало в каждый волосяной фолликул на коже. Оно щекотало ноздри и кромсало ножом горло.       — Нет! Нет! Это ловушка! — смекнул Эрнест, но опоздал: отец уже выбил дверь.       — Кого ты покрываешь, Адель Торп? — спросило существо буднично.       — Только не ты… — мама вдруг в испуге закрыла рот руками. А отец что-то кинул прямиком в зеркало — оно разбилось вдребезги.       Мама продолжала держаться за лицо. Но с её глаз хлынуло что-то влажное — и совсем не слёзы. Оно было красным, как кровь. И таким же густым. Адель Торп испуганно дрогнула, а после расслабилась. И просто спокойно утёрла запястьем кровавые слёзы.       Почему-то Эрнест знал — это уже не его мама.       — Это началось не в Неверморе. Веритас пришёл задолго до него… — слова удалось сказать удивительно быстро.       Морок с сознания стремительно уходил.       — А нужен ему ты. Или был нужен, — Эрнест, округлив глаза, держался за голову. Йоко, подрагивая, нервно села за его спиной и положила руку на плечо.