Смертельная импровизация

      «Демоны жизни — многочисленная группа существ, которых объединяет одно: они бессмертны и способны влиять на продолжительность жизни людей. Ещё не был найден способ убить демона жизни. Неизвестно точное количество демонов жизни, но известно о некоторых демонах воскрешений (например: см.стр. 105 Резурект; см. стр 110 Фуккацу ; см.стр. 112 Вскресение ; за расширенным списком — на стр. 100), демонах молодости (см.стр. 203 Лювенис; см.стр 207 Вакамоно; см.стр. 210 Шабун ; за расширенным списком — на стр. 206) и демонах самой жизни (см.стр. 71 Виво ; см.стр. 73 Життя ; см.стр. 76 Сейкацу ; см.стр. 80 Вита; за расширенным списком на стр. 72).       И хотя нет доказанного способа убить демона жизни, ведь таких прецедентов ещё не случалось, известны случаи, когда демоны ослабевали до такой степени, что их состояние почти не отличалось от мертвеца. Чтоб снова набраться сил, демоны жизни растут в теле одного человека с младенчества. Демоны воскрешений же способны отдать почти всю свою силу на спасение одного младенца и параллельно с этим вселиться в него. Как обычные демоны жизни попадают в тела людей — неизвестно. Есть предположения, что при рождении, так как основная задача демона жизни — помогать завести ребёнка тем, кто физически этого не может, за продажу души или на других условиях. Демоны молодости же набираются сил тем, что могут забрать молодость у человека, заставив его постареть за считаные минуты».       Уэнсдей читала текст, прикусив губу. Она при первом прочтении этой книги и не обратила внимания на этих демонов, кроме тех, кто касался воскрешений. Но ныне у неё в руках был листок, который был непонятно кем написан, но вполне вероятно, что ей самой. Появился он наутро, напечатанный на её печатной машинке. Всего лишь короткое послание, возможно, чья-то идиотская шутка. Но Уэнсдей почему-то с самого начала приняла всё написанное на веру, что ей несвойственно.       Хотя воскрешение Ксавьера значительно изменило её мировоззрение, явно не в такой степени, чтоб верить чему-то, напечатанному непонятно кем под покровом ночи.       «Ты воскресила Ксавьера и очень сильно разозлила Веритаса. Эта напасть не остановится, пока вновь его не убьёт. Но есть загвоздка — убить его можешь только ты. В этом виновата я, демон жизни. Меня зовут Вита и я часть тебя, Уэнсдей Аддамс. Я твой вечный спутник и твоё проклятие. Не по моей воле, впрочем. Мы обе — проклятия друг друга. Хочешь спасти своего парня? Ты уже почти продала свою душу ради его воскрешения, я не хочу, чтоб это было зря.       Резурект прав — тебе не остановить Веритаса сейчас. Всё, что ты сейчас можешь сделать — уехать и забыть. Забыть всё, что связывает тебя с Невермором, Ксавьером и Веритасом. Потому что, как бы далеко ты ни уехала, Веритас найдёт тебя. Он не найдёт тебя только в том случае, если тебе будет некого покрывать, ведь ты всё забудешь. В идеале надо, чтоб забыла вся школа. Но даже если забудешь только ты… на время этого хватит.       Прости, Уэнсдей Аддамс, я не знала, что всё получится именно так. Никто не знал».

***

      Запах стерильности и медикаментов въелся под кожу, пропитал её своими парами похуже всяких цветочных духов, чьи ароматы лишали рассудка и заставляли содержимое желудка стремительно тянуться к горлу и перекрывать гортань, не позволяя даже вздохнуть. Яркий свет, вечный гам медицинских аппаратов и стоны болеющих стали чем-то привычным. Даже когда по коридору везли какого-то очередного скрюченного бедолагу с открытыми переломами или набухающими ожогами по всему телу, интереса это не вызывало.       Даже во двор было не выйти — журналисты меняли караулы и сторожили больницу ежеминутно. Подходя к большому панорамному окну, получалось в любое время суток насчитать от трёх до двух десятков ценителей интересных историй и сенсаций. Хотя в последние два дня, как оповещения в инстаграме сообщили о выходе нового поста Энид Синклер, внимание публики рассеялось. Они получили необходимую дозу информации и на какое-то время информационные наркоманы двадцать первого века успокоились. Только самые настойчивые продолжили препятствовать свободному перемещению даже по закрытой территории больницы.       Но никто из журналистов не прознал о том, что завтра её уже собирались выписать из больницы. Уэнсдей так умело хранила эту тайну, — как и все остальные, впрочем, — что о её скором возвращении в мир знали только врачи, дядя Фестер, Вещь и ещё двое — Ксавьер Торп и Энид Синклер. Противно. Её родители и брат не знали о том, в какой день её собирались выпустить в свободный полёт по тёмным лабиринтам жизни, но эти два проклятия из Невермора, которых угораздило вновь оказаться под боком, как-то прознали правду. Но Уэнсдей смирилась бы — если бы только эти двое не мозолили её выжженные ярким больничным светом глаза ежедневно, а иногда и ежечасно. Если ещё от яркой занозы где-то спрятаться ещё получалось, то от треклятого овдовевшего папаши — нет.       Ксавьер Торп, почти никогда больше не оставляющий сына на присмотр кого-либо другого, с этим маленьким орущим комком находил её даже там, где нормальные люди не додумались бы. Например, на крыше. Кого-нибудь другого её лёгкая рука уже отправила бы в полёт к притягательному асфальту внизу, но Ксавьер со своим отпрыском как-то избегали этой участи. Хотя иногда, когда тот приходил без сына, — просто чтоб покурить, — Уэнсдей задумывалась о перспективе навсегда расстаться с этой напастью.       Но только в её голове зарождалась подобная распрекрасная мысль, как её прерывали потоки воспоминаний о тех давних днях, где она, кажется, реально любила этого человека. Нечто странное содрогало её грудь, стоило в мыслях пронестись какому-нибудь непрошеному моменту из прошлого, где неизменно появлялось лицо этого парня. Даже в первые дни после её пробуждения, когда врачи гадали, что стало причиной её помешательства, из-за которого она вышла в закрытое окно, — по итогу они установили, что индивидуальная реакция на наркотические анальгетики, связанная с её сверхъестественной природой, — Уэнсдей, стоило закрыть глаза, содрогалась от воспоминаний. Они разительно контрастировали с её пограничным состоянием, в котором она провела более недели. Ненужные, совсем лишние воспоминания из давно вычеркнутых из жизни дней так злостно нарушали её картину мира. Уэнсдей вспомнила, что Ксавьер делал её слабой. Любовь — это истинная слабость, чувство для упоения своею трусостью и ничтожеством.       А она уже однажды любила, уподобившись другим людям. Веритас совершил единственное благо, желая зла — из-за него она долгие годы не вспоминала Невермор, он для неё стал лишним в жизни местом — не пережитком прошлого, а обычным мусором. Таким, который идёт в остаточные отходы, потому что его даже не отсортировать и не найти будущего полезного применения. Но стоило Ксавьеру Торпу вновь объявиться в её жизни, как привычный ход всего неисправимо нарушился. И вовсе не из-за демонов, по чьей вине она на месяц застряла в стенах больницы, а из-за возвратившихся эмоций и чувств — того, чего у неё быть априори не должно.       И теперь что-то в её душе рвалось на части и разгоралось огнём, который не стыдился растапливать гигантские айсберги, дрейфующие в безжизненном океане её души. Уэнсдей не могла и далее мириться с этим вопиюще несправедливым чувством, которое всячески пыталось утянуть её в бездну за собой и сделать частью обычного человеческого рода, от которого она пыталась себя отделять. И не просто пыталась — она успешно держалась в стороне, не позволяя этой серой массе говорящих обезьян позволить завладеть её разумом и опустить его на несколько эволюционных ступеней ниже.       Но хотя Уэнсдей не хотела дальше мириться с натиском злополучной напасти, она от неё не отступала — если не в сознании, так во сне за ней приходили раздирающие душу образы Ксавьера Торпа из прошлого, ежедневно пытая её разум гнусным осознанием, что когда-то она любила. Настолько, что почти продала свою душу, дав ей лишь призрачный шанс на спасение. Настолько, что помешалась на идиотском мобильном телефоне. Настолько, что до сих пор её мучило осознание о вновь сломанном айфоне, который она столько лет выставляла за тот первый, который ей подарил Ксавьер. Она не ценила подарки, — только за их практичное применение могла кивнуть и даже отблагодарить сухим словом, — а машину для деградации ценила попросту потому, что её ей подарил этот чудной художник. Какая мерзость. Какая глупость.       Глупость намного большая, чем слова Эрнеста Торпа о том, что в её теле с рождения обитал какой-то демон, названный Витой. Соседство с каким-то слабым до тошноты отродьем, — иначе как ещё Веритасу удалось вселиться в её тело, уже занятое одним бесом? И иначе почему она стала частью демонического мира только после подписания контракта с Резуректом? Или демон воскрешений солгал или недоговаривал? — нечто намного более объяснимое и логичное, нежели эти чувства, которые, как говорили сентиментальные идиоты, шли от сердца. Очень простое объяснение — вероятно, защитная реакция мозга, жаждущего обелить своё имя. А ведь виноват во всём этот злостный орган, вздумавший даже в её теле выдавать сбои.       Уэнсдей не могла определиться, кто большая проблема — демон, вздумавший завладеть её телом и чуть не убивший всех, или простой зеленоглазый парень? Первый вызывал в её груди чувство страха, мгновенно изъедающего всё нутро и отключающего всякое здравомыслие, но второй пробуждал всё остальное. Очеловечивал её. Ксавьер Торп, вероятно, сила пострашнее. Веритаса хотелось убить, уничтожить или навсегда отослать из человеческого мирка, а мысль об убийстве Ксавьера вызывала иррациональное отторжение. Это делало её более уязвимой, чем возможность, что сумасшедший гость из ада вновь найдёт её тело комфортабельным жилищем. От этого Уэнсдей ощущала себя на умственном уровне куда хуже, чем от того, что Веритас так наиздевался над её телом, что только недавно она вновь научилась передвигаться без хромоты, а на перерезанном им запястье осталась тонкая полоска шрама, и швы сняли с руки только вчера. От схваток же с другими демонами её тело всё ещё не до конца рассталось с гематомами. На месте уже ушедших неожиданно возникали новые. И всё это — мелочи на фоне её чувств.       Ей хотелось возненавидеть Ксавьера и его мелкого отпрыска — она впервые в жизни желала чего-то настолько сильно, даже распутывание клубков сложных дел о маньяках поменьше откликалось в душе, чем желание их обоих ненавидеть. Но у неё не получалось. Это чувство было сопоставимо разве что с чувствами безногого, который мечтал бегать. Только ещё более нелепо, ведь априори невозможно.       У неё даже дрогнул своевольный уголок губы, когда открылась дверь в её палату, где она уже который день писала безостановочно роман, желанный всем миром. И уже почти завершённый… ведь каждый день разные люди, которым не посчастливилось присутствовать во время бесчинств Веритаса, приносили ей свои главы. Про разных персонажей, в разных стилях и в разной степени безграмотные. Объединяло все главы одно — они следовали по чёткой методичке, данной им всем Уэнсдей.       Она всё ещё не помнила, как допустила то, что её роман стал тем, что писалось самыми разными людьми. Вероятно, она сдалась в тот момент, когда на неё посыпались совсем разносторонние главы, написанные без её одобрения и продолжавшие литься на неё бесперебойным и хаотичным потоком. После той пытки она строго распределила роли всех, и все уже давно написали то, что от них требовалось. Один только Ксавьер ей так и не принёс обещанную финальную главу. Во всех главах разные персонажи пытались обнаружить правду, кто на самом деле убийца и как вытащить из тюрьмы несправедливо осуждённую Вайпер. Уэнсдей же написала все главы про свою главную героиню: трогать святое она всем запретила напрочь. В последней главе повествование должно было идти от лица судьи, который выносит Вайпер приговор — пять лет заключения и последующая смертная казнь. Ведь никто из остальных персонажей книги не смог найти достаточного количества улик её невиновности.       Уэнсдей же дописывала эпилог, где Вайпер ждала смертной казни на электрическом стуле и улыбалась: она привела в мир несколько новых детективов; убила ту, что угрожала её возлюбленному — и, конечно же, не по причине ревности; и закончила свой век, читая увлекательную литературу в тюрьме. Уэнсдей в полной мере была довольна эпилогом. Оставалось только дождаться главы от Ксавьера Торпа… но в случае невыполнения им поставленной задачи Уэнсдей не собиралась долго ждать его. Самой написать финальную главу было куда привлекательнее.       Отложив печатную машинку только тогда, когда в очередном предложении стояла точка, Уэнсдей, сделав лицо максимально холодным и безразличным, обернулась к Ксавьеру, тотчас уловив, что стояла эта длинноволосая напасть без сына, в отутюженном кофейном костюме и с папкой под мышкой. В руке — капхолдер с двумя стаканами кофе, а на запястье красовались массивные часы с изысканным чёрно-золотым циферблатом вместо современных умных часов. Неужели этот элитарный сноб вдруг вспомнил, что он элитарный сноб? Или просто провёл какое-нибудь очередное заунылое мероприятие, желая за разговорами о своих картинах и бокалами игристого вина притупить боль от предательства и потери жены?       Уэнсдей едва заставила себя не моргнуть и отогнала глупые домыслы, — её жизнь и стиль Ксавьера Торпа не должны волновать, — более незаметным способом. Лишь чуть склонила голову.       — Зачем ты пришёл? — спросила она, когда его лицо с почерневшими кругами под глазами озарила едва заметная улыбка. — Ты посещаешь меня каждый день. Это мне надоело, — её слова не находили совсем никакого отклика на его лице: оно так и осталось с полуулыбкой. Парень только осмелился подойти к ней, игнорируя брошенный на него полный явной агрессии взгляд.       На стол упала папка, которую он принёс с собой. Чёрная, — как она и просила, — и весьма плотная, да и увесистая на вид. Не дожидаясь пояснений от своего нежеланного гостя, — аромат мускусных духов с яркими древесными и хвойными нотами которого почему-то заставил сердце биться быстрее, — Уэнсдей сняла резинки с папки и раскрыла её без особого интереса. Внутри — стопка листов А4, заполненных печатным текстом. Последняя глава — ожидаемо, хотя Уэнсдей предпочла бы, чтоб Торп забыл о своём задании.       — Ты всё-таки написал, — заметила она и подняла верхний лист со свойственной себе аккуратностью: любая рукопись заслуживала бережного отношения. По крайней мере, в начале. До момента, когда ей захочется разорвать бумагу в клочья и после поджечь их — чего заслуживали тысячи текстов в мире.       — Ты сомневалась во мне? — спросил Ксавьер, слегка нахмурившись. Но вопреки лицу, которое окрасила суровость, он присел на кресло подле стола вразвалочку, забросив одну ногу на другую и раскинув руки на подлокотниках.       — Твоего сына убил демон воскрешений, а потом воскресил его. Твоя жена тебя предала, и ты её убил. Твоя сестра закована в гипс и будет ещё долго. А ещё оказалось, что Веритас когда-то разрушил детство тебе и Эрнесту, но ваш отец, как узнал об этом, отказывается хоть что-то комментировать. И при всём этом ты пытаешься поддерживать лик элитарного сноба на публике и убеждаешь всех, что смерть твоей жены — не более чем очень жестокая шутка судьбы и это никак не связано с нашим «спектаклем». Я что-то забыла? — Уэнсдей ощутила на языке горечь. Ей стоило столько знать и помнить такие детали из жизни только у своих клиентов и жертв маньяков, а не какого-то её спутника поневоле, который всё ещё не нашёл сил убраться от неё восвояси.       Хотя они все знали, что Веритас не побеждён и ничего не закончилось тем мерзким даже по её меркам вечером. Но Ксавьеру стоило в её жизни появляться намного реже.       — Это всё только способствует творчеству. Я почти всё время рисую… — он выдерживал бесстрастное лицо, но провёл костяшками пальцев по переносице. Кажется, этот жест выдавал нервозность. Или нет. Уэнсдей не помнила, что писалось в тех книгах об эмоциях и способах их выражения.       — Рисование и писательство — две противоположные отрасли.       — То и другое — это творчество, Уэнсдей.       — Но текст оживить ты не сможешь, — ей поразительно не хотелось встревать с ним в полемику. Но только на уровне слишком глубоком и неподконтрольном. Разум же требовал его как-то задеть, чтоб прогнать это несчастье прочь. И прочитать его текст в одиночестве.       Если он уйдёт — её не будет отвлекать его торс, проглядывающий сквозь тонкую рубашку, обзор на которую открыли распахнутые лацканы пиджака. А его мимика в условиях его отсутствия не будет вызывать у неё желания догадаться о том, какие эмоции тревожат его душу.       — Тексту этого и не надо. Он и без оживления уже есть история. Поэтому читай уже и не морочь голову, Уэнсдей, — выступил парень и, дрогнув, облокотился одной рукой на верхнюю ногу. Его веки опустились, почти полностью скрыв глаза. Только ресницы тянулись наверх, не пытаясь переплестись с нижними.       — Я читаю в одиночестве.       — Да ну? — он резко сел иначе, широко расставив ноги и наклонившись так, чтоб его голова оказалась ближе к ней. — Когда ты читала главу Энид, то делала это при трёх людях и абсолютно способно водила чёрной ручкой по бумаге, переделывая написанное ей подчистую.       — У тебя словарный запас после написания одной главы резко возрос? — она недоверчиво взметнула одну бровь. Или он всегда так складно разговаривал?       — Возможно, и возрос, — теперь он откинулся спиной на спинку кресла, но пронзительного взгляда с неё не снимал.       Этот взор вынуждал её дурной мозг вынимать на поверхность воспоминания из далёкого неверморского прошлого. Когда-то эти его руки, вновь лёгшие на подлокотники, ласкали её обнажённую спину, зажимали соски и рывками срывали с неё бельё. После него так делало ещё бесчисленное множество человек, но только воспоминания о нём откликались в душе с треклятым теплом. Слишком горячо, чтоб айсберги оставались целы.       — Ладно, я прочитаю, что ты там написал. Но мои слова, если мне не понравится, доставят тебе больше боли, чем предательство и смерть твоей жены, проклятие твоего сына и детские травмы вместе взятые.       — Раз тебе вернулась такая самоуверенность, значит, ты уже точно в порядке. Тебя могли бы уже выписать, — заметил он так… по-доброму? Его губы сомкнулись в тонкую линию, на шее проступили вены, а скулы заострились ещё больше, чем обычно. — А ещё у тебя волосы красиво отросли, — добавил он тише.       Она ему напоминала о всех самых травмирующих событиях для него, а отвечал он ей комплиментами? Вот уж поистине любопытная защитная реакция психики. Но её волосы действительно значительно отросли за прошедшие недели в больнице, за которые уже всех выписали и только её держали до последнего.       — Ты вдовец чуть более месяца и уже комплиментами разбрасываешься? — недоверчиво спросила Уэнсдей, уже зажав меж пальцев чёрную ручку для правок и скользя глазами по строчкам.       — Простая вежливость и внимательность.       — Я не отзываюсь на комплименты от овдовевших папаш, — отрезала холодно Уэнсдей и перечеркнула совсем случайное слово в его тексте. Просто чтоб было. Заменила его синонимом.       Она не могла найти ничего, что подходило б для коррекции. Только некоторые ошибки и пропущенные знаки препинания. А в остальном… чувствовалась рука творческого человека. Прискорбно об этом даже думать, но правду Уэнсдей всегда признавала.       Вскоре она забыла об идеальной осанке и опёрлась поясницей на спинку стула, после подняла одну ногу и поджала колено к груди, а затем интуитивно отложила ручку. Текст не увлекал, но пробуждал интерес. И если бы не ошибки, Уэнсдей его бы оценила по достоинству. Но вскоре она перестала обращать внимание на неподходящее использование времён, нелепицы в диалогах, пропущенные запятые и излишние описания местности. Из всех — кроме неё — Ксавьер писал интереснее всего.       Но одно огромное «но» Уэнсдей не могла обделить вниманием — то, что Ксавьер пошёл вопреки её плану. Он описывал суд, от лица судьи… вот только все герои, описанные в работе, выступали в защиту Вайпер умело. А сторона обвинителей, хотя и старалась, заметно проигрывала. Всё шло совсем иначе. Не так, как должно.       Ксавьер Торп позволил себе самую ужасную вольность — он пошёл вопреки её плану. Нарушил его, делая маленькие, но очевидные шаги к совершенно иному финалу. Такое Уэнсдей не могла простить… и должна была уже разорвать идиотскую главу.       Вместо этого она продолжала читать, не отрывая взгляд от контрастных на белом фоне чёрных букв.       — Я тебе говорила, что Вайпер и есть убийца. Зачем ты её оправдываешь? — спросила она, отложив очередной прочитанный лист.       — Читай дальше и всё поймёшь.       — Ты пошёл не по моему плану.       — В этой жизни всё идёт не по твоему плану, — откровенно заметил он.       Треклятый Ксавьер Торп.       — Всё могло идти по плану хотя бы в моей долбанной книге.       — Это наша общая книга, Аддамс, — она едва не поморщилась, услышав свою фамилию. Но она сама попросила его себя так называть.       Ничего не ответив, Уэнсдей продолжила читать, медленно скользя зрачками по строчкам, преисполненным некоего затаённого издевательства над ней и её вкусами. С каждым словом этого странного злорадства Торпа, какой-то его победы над ней непонятно в чём, становилось всё больше.       Её брови и веки не дрогнули, когда Вайпер оправдали.       Но когда вместо главной героини посадили её возлюбленного, Уэнсдей ощутила, как свела брови, образовав морщинки меж них. Чёртов парень сам признался в том, чего не совершал. Он поступил так же, как поступила Уэнсдей, когда решила защитить Пагсли.       Только он сделал это ещё более подло.       Потому что Уэнсдей знала, что через его личину Ксавьер отразил самого себя. Настолько, что под конец главы добавил отдельный кусок с повествованием от лица жертвенного возлюбленного.       «— Это правильно, Вайпер.       — Никоим образом.       — Я не просил убивать мою жену. Ты сделала мне доброе дело. И сломала жизнь.       — Ты отплачиваешь мне тем же?       — Нет, просто я обречён на несчастье. А у тебя ещё есть шанс на счастье, Вайпер».       — Это сентиментальный бред, — выдавила Уэнсдей из себя спустя несколько минут после того, как прочитала главу. До того она просто прожигала взглядом буквы, не понимая, чего они заставляли её дыхание учащаться, а количество ударов сердца в минуту доходить до среднестатистической человеческой нормы.       — Вайпер заслужила счастья, — она подняла на него взгляд, увидев, как Ксавьер развёл руки в стороны.       — Этим ты хочешь сказать, что счастья заслуживаю я? — вырвалось с языка, вопреки её собственному желанию. Но жалеть о сказанном Уэнсдей не стала.       — С чего тебе счастья заслуживать? — он вскинул брови, с заметным усилием подавляя улыбку.       — С того, что ты сентиментальный идиот.       — Причём тут мой ум и то, чего ты заслуживаешь и нет? Я просто написал финал таким, каким я его вижу. Понятное дело, есть параллели с реальностью… но в реальности мою жену убила не ты. А сначала её убил демон, а потом я сам, — высказал он, и Уэнсдей закрыла глаза от осознания.       Этого проклятого художника терзали муки совести.       — Если ты хочешь извиниться передо мной за то, что убил свою жену и чуть не убил меня, я принимаю твои извинения.       Уэнсдей отложила главу на стол и вперила заинтересованный взгляд на парня: он выгнул одну бровь и вновь закинул одну ногу на другую. Но чёрные круги под глазами стали словно более явными от его невидимых эмоций. Это всего лишь игра света, но весьма своевременная. Она обнажала все защитные реакции психики Ксавьера.       Ей стала заметна его растерянность. Уэнсдей вдруг и сама вспомнила это чувство. Полное неведения, догадок и неуверенности — всего, что способно привести к краху. А крах неизбежно приводит к иному чувству — отчаянию. Которое ей уже приходилось познать.       Уэнсдей не знала, что отчаяние выглядит именно так. Ей раньше и вовсе было невдомёк, что означает это слово, описывающее низменные человеческие чувства, но обстоятельства, куда более коварные, чем она сама, продемонстрировали ей весь спектр болезненных ощущений, которые вкупе составляли отчаяние. Но она не обычный человек — и не собиралась, подражая Энид, рвать у себя на голове волосы и забиваться в самый тёмный угол комнаты, захлёбываясь мерзкими солёными слезами.       Её отчаяние и не заметно ни для кого. Особенно для Ксавьера. Уэнсдей понимала — он не глуп и догадывался о том, что она собиралась вскоре сделать, но он, как и все остальные люди, предпочитал наивно верить в хорошее. Глупо. Ей не нравились глупости. И при этом все глупости, присущие Ксавьеру Торпу, она научилась принимать. Столько времени понадобилось, чтоб она смирилась с ним, впустила в свою жизнь и научилась его любить, чтоб по итогу проклятый демон, пугающий даже её до закипания крови в жилах, всё разрушил. Самое ироничное в жизни — она сама.       Слегка нахмурившись, Уэнсдей, не жалея свои ногти и стёртые подушечки пальцев, наконец взобралась по выступающим кирпичам до нужного этажа, где подняла створку окна и бесцеремонно влезла в комнату парня, в которой он уже очень давно жил без соседа. Только иногда с неофициальной соседкой. С ней.       — Я принимаю твои извинения, потому что я помню то, что между нами было. Каждый чёртов день я вспоминаю всё больше. Я помню наши чувства друг к другу. И я помню, какое я испытала отчаяние, когда я тебя бросала.       — При нашей первой встрече полтора месяца назад ты сказала, что не знаешь, что это такое.       — Тогда я не знала. Я не помнила. Это была высшая благодать, дарованная мне. Забыть всю эту ерунду. Эмоции, чувства и тебя, — говорила Уэнсдей, не сводя с него пристального взгляда. Губы Ксавьера начинали двигаться и безвольно открываться в немом разговоре, как у какой-то бестолковой рыбы. Но ума в его зелёных глазах пряталось намного больше, чем в глазах большинства. — Но раз я это всё вспомнила, я поступлю как самый обычный и глупый человек с эмоциями, — одна её рука легла поверх стопки бумаг, — и возьму твой финал для нашей общей книги.       — Ты способна на человеческое мышление, Аддамс? — его губы заметно дрожали, а зелёные глаза заблестели.       — Уэнсдей. Называй меня Уэнсдей.       Дрожь на его губах сменилась улыбкой, а в глазах мелькнула какая-то знакомая снисходительность. С такой он смотрел на неё, когда она говорила или делала что-то по его дурацкому мнению забавное или странное.       — У-э-н-с-д-е-й, — протянул он, выделяя каждую букву разной интонацией. — Знаешь, я ведь из-за стёртых воспоминаний запомнил наше расставание иным. Я запомнил тебя как бесчувственную сволочь, которую ненавидеть мало. И встретил такую же бесчувственную сволочь. А теперь я вспоминаю всё… и ты всё вспоминаешь… — он, кажется, вновь растерялся.       — Я предпочту остаться бесчувственной сволочью.       — Бесчувственные сволочи не жертвуют собой ради других. Сволочи не продают свою душу демонам ради других, — Уэнсдей закрыла глаза, слушая его слова. Ужасные. Мерзкие. Правдивые. До тошноты.       — Где твой сын? Иди уже к нему, ты засиделся тут, — ей стоило хоть чем-то отгородить себя от этой напасти со смазливой мордой, которая пострашнее Веритаса.       В противном случае парень рисковал оказаться пленником её комнаты. От животного желания наброситься на него и впиться в губы поцелуем, а в спину ногтями, Уэнсдей удерживал лишь страх. Настоящий страх. Страх стать зависимой от него. Страх привязаться к этому парню. Любая физическая близость с ним слишком опасна. Эмоциональная и физическая близость — то, что могло стать её концом. Куда более страшным, чем последующие вечные пытки в руках Веритаса.       — Уильям сейчас с Эрнестом, — Ксавьер прикрыл глаза. — С человеком, который понимает его природу.       — Если твой брат прав, то природу твоего сына понимаю лучше всех я. Я такая же. С этой Витой… — о которой она сама не могла ничего вспомнить.       — Тебе не кажется, что мы о ней знали раньше? Ещё тогда, в Неверморе?       — Что ты помнишь? — что ж, беседы о демонах отвлекали её от тех вещей, которым не стоило занимать её мысли.       — Ничего. Но что-то болезненное…       — Возможно, — это всё, что ей удалось ответить. Разговоры о бесах неизбежно ставили в тупик.       И словно чтоб разогнать нависшую неловкость — или нагнать новой, — дверь в палату вновь распахнулась, но в неё зашли не медики, а совсем не желанная компания: Энид, бредущая с Йоко под ручку, а за ними Аякс и Эрнест, которые, наклонившись к полу, шли, держа между собой прыгающего Уильяма, на маленькой шее которого мелькал заметный шрам. Но ребёнок выглядел в полной мере счастливым и даже не кричал.       Уэнсдей не успела рассмотреть новоприбывших: только она посмотрела на Энид, всё вокруг мгновенно потухло. Без боли и предшествующего головокружения. Просто в один миг.

***

      Рефлексы сработали мгновенно — только глаза Уэнсдей закатились, Ксавьер вскочил с кресла и успел заключить в объятия падающую девушку. Она лишь подбородком стукнулась о его плечо, но никак на это не отреагировала. Даже когда его ладони осторожно опустились на её ледяную спину, девушка не отозвалась и не попыталась ему вывернуть пальцы.       Уэнсдей была без сознания.       Подняв её на руки, — сил на удивление всё равно не осталось, — он отнёс её на кровать, слушая за спиной встревоженные голоса. Вот только обсуждали они совсем не Уэнсдей, а Энид.       Уложив монохромную девушку на койку, Ксавьер взглянул вновь на её глаза. Они были широко открыты, но зрачки закатились за веки, оставив на всеобщее обозрение только разрезанные тонкими молниями капилляров белки. В остальном её бледное лицо смотрелось доброжелательнее, нежели обычно.       — Эй, Энид! — повторял сзади Аякс раз за разом.       Обернувшись, Ксавье увидел, что Уильяма передали Йоко, которая увела малыша куда-то в коридор, а Аякс с Эрнестом держали Энид за обе руки. Блондинка безвольно висела на них, подгибаясь в коленях, а глаза при этом тоже открыты. Но зрачки закатывать девушка не стала.       А после её взгляд во мгновения приобрёл осознанность, и она твёрдо установилась на ногах, простыми движениями смахнув с плеч руки парней. Они опешили и отшатнулись.       — Предлагаю вам меня выслушать, — слова Энид стали жёсткими и чёткими, а черты лица потеряли привычную миловидность.       — Вита, — заключил Эрнест быстрее, чем Ксавьер успел моргнуть. — Демон жизни, у которого какие-то особые счёты с Веритасом.       — С Веритасом у всех особые счёты, — не согласилось существо. — Слушайте, мне очень тяжело находиться в этом теле. Я буду краткой: я знаю, как убить Веритаса. И почти любого демона, кроме демона жизни.       — Вырвать сердце, когда он в кого-то вселился? — Аякс смотрел на демоницу, занявшую тело его возлюбленной, с неприкрытой неприязнью.       — Ты попробуй быть демоном, запечатанным в теле человека без права им управлять. С ума сойти можно, — Вита сложила руки на груди. — Хотя хуже всего сейчас Резуректу. Бедолага ещё не скоро сил наберётся. Но неважно. Эрнест, я надеюсь на тебя, — демоница обернулась к Эрнесту, и он понятливо кивнул. — Ты знаешь, что все демоны были раньше людьми?       — Знаю о такой теории… — протянул брат неуверенно.       — Это правда. Так вот, если вы хотите уничтожить Веритаса — надо уничтожить его кости.       — И где эти кости мы найдём? — теперь уже не выдержал Ксавьер: ему изрядно не хватало какой-нибудь сигареты для облегчения нарастающей тревоги.       — Веритас — латинское имя. Появился он в Европе. Его люди его называли иначе, но это не суть.       — Это облегчает поиски…       — Веритас — это внук Резуректа. Они из одной местности. Это где-то в Альпах. В месте, где каждые десять лет на местном кладбище проводились раскопки и кости умерших отправлялись в часовню. Городской художник расписывал черепа с указанием дат рождения и смерти, а также указывал род деятельности умерших…       — Это шутка такая? — выступил Эрнест неожиданно.       — Не понимаю, о чём ты. Я лишь говорю, что… — черты лица Энид вернули привычную мягкость, а в глазах отразилось недоумение, — что я говорю?..       Ксавьер смог лишь прикусить губу, не зная, как выразиться, но старший брат о мыслях девушки явно не пёкся, задумавшись о своём.       — Ты говоришь, что мы едем в Австрию.       — В Австрию? — девушка покачнулась и упала в объятия Аякса.       — Да, — Эрнест вздохнул. — В Зальцкаммергут.       — Куда-куда?..       — Там расположена деревня Гальштат. И, судя по словам Виты, именно там черепушка Веритаса.       — Я не собираюсь искать какие-то черепа в каких-то залька… зальц… плевать, — выступил Аякс.       — А я собираюсь, — только тогда Ксавьер увидел, что Уэнсдей пришла в себя и сидела как ни в чём не бывало.