Смертельная импровизация

      Музыка гремела. Со всех сторон доносились оглушающие басы, ударяющие по ушам и заставляющие сознание отключаться, уступая место безграничной эйфории. Казалось, тело сливалось со звуками отовсюду, становилось их прямым продолжением. А уже шестой выпитый бокал пунша, приятно согревающий нутро, вовсе дарил ощущение связи и единства со всем миром. Впервые за долгие месяцы Энид радовалась по-настоящему.       Отложив опустошённый бокал на стол и окинув присутствующих выпускников предовольным пьяным взглядом, она ступила в их танцующее сборище и слилась в танце со случайным парнем. Бесстыдно касаясь его плеч, приникая носом к шее и грудью к его, Энид вмиг завоевала его симпатию. Но только его руки потянулись к её талии, она выгнулась, бросила ему очаровательную улыбку и скользнула к следующему парню.       Энид было всё равно, с кем и как танцевать. Важно одно — не наткнуться на Аякса. Они не ссорились, не расходились… они просто уже очень давно не общались. Её пугала одна мысль приблизиться к нему, вводила в животный ужас. Взялось это чувство из ниоткуда, сначала пугая своим существованием, но она привыкла. Смирилась с тем, что отныне не могла быть с Аяксом. Смирилась с тем, что она не заслуживала его очаровательных улыбок, шуток, позитива и поддержки. А почему — уже и не задумывалась. Так оно есть, иначе никак…       Чьи-то губы накрыли её, но отталкивать своего очередного партнёра по танцам она не стала, лишь зарылась руками в его жёсткие волосы, привлекая его голову только ближе к себе. Энид разрешила его языку, — в сущности, до тошноты мерзкому, — скользнуть ей в рот, обвести контуры зубов и дёсен, сплестись с собственным языком, но выпад никак не отозвался в душе. Случайное лобызание на выпускном вечере с каким-то незнакомцем даже под волной эйфории ничего не вызывало. Ни возбуждения, ни радости, ни выброса адреналина.       Абсолютно пусто. В душе словно всё стало мертво.       Отпрянув от партнёра, Энид в танце пролетела мимо толпы, в самый дальний и безлюдный угол зала. Чтоб перевести дыхание. Чтоб перестать думать об Аяксе и о том, что больше ей ничего в мире не доставляло радости.       Из мрака вышла Уэнсдей. Монохромная кукла, похожая на обычную игру теней. Мрачная, неулыбчивая и холодная. Энид уже помнила совсем иную Уэнсдей. Не такую.       После она оступилась — этой мрачной девчонки, бросившей её без единой записки, не должно было быть на праздновании. Моргнув, Энид разочаровалась, когда призрак не исчез.       Но она знала, что Уэнсдей не настоящая. Это просто буйство поражённой алкоголем фантазии, которая знала, что во всех её несчастьях виновна её бывшая соседка по комнате. Или не она сама… что-то, что всегда следовало за Аддамс. Возможно, сама смерть.       Образ исчез, а вместе с ним и мысли.       Лишь в воспоминаниях отпечатались холодные глаза мрачного существа и чёткое осознание, что их там быть не должно.

***

      — Ты уверена, что тебе надо поехать в Вену? — Лукас встревоженно наблюдал за ней, когда она допивала уже третью чашку кофе от нервозности. Бьянка понимала, что лучше бы выпила зелёного чая для успокоения взбудораженной нервной системы, но руки интуитивно проводили необходимые манипуляции и пальцы своевольно выбирали на дисплее кофемашины любимые напитки. А идти к чайнику, наполнять его водой, потом полчаса искать забытый где-то в дальнем ящике зелёный чай… до начала действия напитка Бьянка успела бы несколько раз сойти с ума.       Лучше и дальше возбуждать нервную систему кофейными напитками. Хотя бы нежный вкус ласкал вкусовые рецепторы и дарил умиротворение. Этого хватало, чтоб не начать ругаться с парнем, который уже полчаса качался на стуле, медленно отпивая маленькими глотками обычную газированную минералку — он так делал всегда, когда не соглашался с её авантюрами и хотел, чтоб она просто не искала себе приключений и излишних сложностей. В прошлый раз он так пил стакан за стаканом, когда она решила взяться за дело Уэнсдей Аддамс.       Когда она сидела на осмотре в больнице, после того злостного дня с бесчинствами Веритаса, Лукас уже не выдержал и сидел в коридоре, попивая пиво, налитое в бутылку из-под лимонада. Больше они ту ситуацию не обсуждали — и непонятно, кому было от неё больнее. Бьянка, потихоньку вспоминая о былых днях в Неверморе, быстро смирилась с мыслью, что демоны реальны и способны на всякие трюки. Для её парня-нормиса это всё было намного сложнее.       — А ты уверен, что не хочешь со мной? — спросила она наконец, поставив вариться уже четвёртую чашку кофе.       — Твои дружки-изгои меня прибьют. И у меня работа.       — Твоя должность владельца и начальника тюрьмы тебя не особо тревожит. Более работящая из нас двоих — я, — задумчиво протянула Бьянка, наблюдая за тем, как медленно полость чашки наполняется кремовым напитком.       — Если мы вдвоём уедем, нам придётся взять с собой Кэсси. А я не хочу подпускать дочь к твоим авантюрам.       — Она сама появилась благодаря авантюрам, — Бьянка прыснула: как бы сильно она ни любила свою малышку, появилась та на свет, когда ей самой было всего девятнадцать лет. Это была глупая ошибка, которая повлекла за собой появление на свет нового человека.       Одно удивительно: у этой истории случился счастливый конец. Беременность прошла легко, роды забылись, тело быстро излечилось и все растяжки поблекли, стали невидимы на коже, но что самое главное — она смогла получить хорошее образование, а Лукас её не бросил. В первое время постоянно приходила всевозможная помощь от Ксавьера, пока ей и Лукасу не удалось стать на ноги. В итоге они стали счастливой и обеспеченной семьёй, где ныне росла уже семилетняя проказница Кэсси.       — Как так, я появилась благодаря авантюрам? — закрыв глаза, Бьянка покачала головой. Дочь, как обычно, вернулась из школы бесшумно. Маленькая шпионка.       — Твоя мама по молодости была очень весёлой, но очень и очень хотела себе дочку. И вопреки тому, что она была ещё совсем молода, она решила, что ты должна явиться на свет. И вот мы тут, — едва подавив улыбку, она подняла чашку с уже готовым напитком и развернулась к дочери. Два высоких хвостика, на тощем и высоком тельце синие шорты, майка в горошек и поверх синий пиджак. И приятный момент — обычные карие глаза. Дочь родилась обычной, а если у неё и присутствовали способности сирены, то на её теле это никак не выражалось. И Бьянка могла без страха носить цветные линзы, скрывая свои сиреньи глаза и притворяясь нормиской. Если бы кто-то узнал о её способностях — тотчас лишили бы лицензии.       — Это мило, — дочь улыбнулась.       — А как же может быть иначе, моё солнышко? — губы сами по себе расплылись в улыбке при виде того, как повеселела Кэсси. — Лучше расскажи, как дела в школе.       — Ой, скучно там всё! Я сейчас сделаю проект, нам там его на послезавтра задали, а после вернусь. И расскажу всё! — Бьянка даже не успела подойти к дочери, чтоб обнять её. Шустрый ребёнок уже взлетел по лестнице на второй этаж.       Она не стала ей ничего кричать вслед, просто обернулась обратно к Лукасу. Он доливал в опустошённый стакан новую порцию минералки из пластиковой бутылки, где уже тоже вода плескалась только на донышке.       — Да, Кэсси нельзя брать с собой. Ей бы понравилось путешествие, но это будет опасно для неё, — согласилась Бьянка и присела за стол напротив парня.       — Это для тебя тоже опасно, — напомнил Лукас. — Не надо туда ехать, Бьянка. Я тебя очень прошу.       — Я хочу разобраться с этим демоном. Вот представь, что будет, если он придёт по наши души? Или по душу Кэсси?       — Я даже представлять это не хочу, — произнёс глухо он, отпив один глоток воды из стакана.       — Вот чтоб этого и не случилось, я хочу помочь своим друзьям в уничтожении этого существа, — ей приходилось жмуриться, чтоб поддерживать визуальное душевное спокойствие и не наорать на Лукаса, что она уже всё твёрдо решила и все его попытки её отговорить приближают их возможность в будущем расстаться.       — Ладно, сейчас ты этого хочешь. Но что, если это закончится, Бьянка? Уже полгода твои силы не иссякают, это может закончиться в любой момент, — закрыв глаза, она отложила чашку и глубоко вдохнула. Главное — спокойствие. Возлюбленный просто желал ей добра и пёкся о её безопасности…       — Если мой маниакальный эпизод закончится, с депрессивным я тоже проживу. Так понятнее? Я не отступлю. Это уже решено, и сдавать уже купленный билет в Вену я не буду, — твёрдо заключила она, но, чтоб смягчить собственные слова, нежно улыбнулась Лукасу. — Но я искренне ценю, что ты обо мне заботишься, — она встала и перемахнула торсом через стол — так, чтоб дотянуться до лица парня. — И я тебя за это люблю, — поцелуй получился нежным, быстрым и чувственным.       — Ой, простите, — произнёс пронзительно детский голосок сзади, вынудив Бьянку во мгновения отпрянуть от губ Лукаса. — У меня самые милые родители, — заявила гордо Кэсси. — Но можете помочь с проектом? Он сложный…       — Конечно, поможем, — заявила Бьянка без колебаний.       Отказать в помощи своей малышке, особенно перед отъездом на неопределённый срок, она не могла. Оставить ребёнка без внимания и помощи — поступок, на который Бьянка и в страшном сне не пошла бы. Даже в дни, когда её с ног до головы захлёстывали депрессивные фазы, мешающие даже с кровати подняться и испытывать хоть что-то, кроме апатии. Для дочери силы были всегда.

***

      До тошноты погожий, пресный и скучный день — иначе говоря: солнечный и тёплый, без единого облака и хотя бы скудного дуновения ветерка. Даже многочисленные памятники и постаменты, беспорядочно разбросанные по холмистому кладбищу, в свете полуденного солнца напоминали миловидный сад. Повсюду зелёные листья, густые плющи и яркие цветы. И только одна могила, спрятанная среди разнобоя роскошных памятников и мраморных постаментов, наводила прекрасно-удручающее чувство на сердце: из влажной земли торчал обычный деревянный крест с узкой табличкой, где красовалось выгравированное ненастоящее имя Тайлера Галпина — некий Арчи Купер. Его похоронили уже давно, но Уэнсдей была вторым гостем, кроме Юджина, который пришёл проведать погибшего. Настолько никому не нужного, настолько забытого всеми, что на его похоронах не присутствовали гости. Вообще никто, даже Юджин.       Осмотрев каждую неровность на деревянных досках, Уэнсдей прикусила нижнюю губу. Обычно ей всегда было, что сказать мёртвым. Этому же призраку её прошлого сказать оказалось абсолютно нечего. Он появился в её жизни вновь, спас её из места, где её держала жена Торпа, а после поплатился за это жизнью. Веритас убил его. Убил её руками.       А когда-то в далёком прошлом Тайлер был её личным хайдом. Но об этом она ничего не могла вспомнить… остальные воспоминания уже возвращались, кроме тех, где присутствовал Тайлер и её к нему отношение. Только неясные и почему-то противные образы возникали перед глазами.       — Что происходило, когда он был моим хайдом? — Уэнсдей отвернулась от могилы и взглянула на Юджина, который в обычном спортивном костюме топтался чуть поодаль, следя глазами за обилием пчёл, опыляющих многочисленные цветы в округе.       — Я не знаю, Уэнсдей. Ты его присутствие всё время скрывала, пока он на тебя не напал и Энид его не разорвала за это. Единственное, я знаю, что держала ты его в клетке. Он сам рассказал. И постепенно он вспоминал, что ты над ним издевалась.       — Раз он был жив — значит, я недостаточно издевалась, — заключила Уэнсдей, хотя ей почему-то стало неприятно на душе.       — Ты хорошо его потрепала, будем честными, — Юджин не выступал ни в чью защиту. Он просто говорил правду.       — Если я что-то делаю — это всегда обосновано. И вот поэтому я не понимаю, как Тайлер стал твоим ручным зверьком. Какие мои или твои действия привели к этому?       — Всё на самом деле просто — я первый нашёл его, когда он вернулся в мир живых. И он мгновенно привязался ко мне. Как-то… я это понял не сразу, через время.       — А твои воспоминания? Почему ты помнишь?       — Я не часть сделки, — Юджин дрогнул уголками губ. — До меня не добрался Веритас с вопросом, кого я покрываю. Я оказался вдали от всего этого… мне было нечего забывать. В тот день, когда все забыли, я проснулся и понял, что только я один помню всё. И я единственный, с кем ты смогла продолжить общаться. Мы не исчезли из жизни друг друга.       — При чём тут сделки?       — Я не знаю. Это ты мне сказала, перед тем, как ушла из Невермора. Сказала, что я не был связан с Веритасом и поэтому я ничего не забуду, и дополнила, что я не часть сделки. Возможно, ты тогда просто оговорилась. Я не знаю.       — Как это всё глупо, — Уэнсдей отвернулась от своего друга и присела на корточки перед могилой Тайлера. — Хотя самая большая глупость — это то, как ты умер, — произнесла она, обращаясь к покойнику.       — Мне кажется, это был лучший конец для него. Знаешь, мне кажется, он тебя любил. Все эти годы.       — Глупость, — фыркнула Уэнсдей, обрывая речь Юджина. — Ты говорил, что он отзывался обо мне, как о чудовище. Если он и испытывал что-то ко мне — то только из-за того, что сошёл с ума.       — У тебя есть особый талант располагать людей к себе своими странными и жестокими поступками.       — Тайлер меня никогда не любил. Я в этом уверена, — непонятно, откуда взялась эта уверенность, но она оказалась очень твёрдой и нерушимой.       — А ты его?       Уэнсдей резко подняла взгляд на Юджина, ощутив резкое желание задушить своего друга за излишнюю разговорчивость. Парню определённо захотелось присоединиться к Галпину в могиле.       — Следи за своей речью, — отчеканила Уэнсдей и рывком опустила голову вниз.       Но тело, ещё не до конца излечившееся от травм, резкие движения головой не оценило: её покачнуло и, чтоб восстановить равновесие, пришлось опустить руку на рыхлую землю могилы и опереться на неё.       И голова тут же вскинулась наверх от резкого импульса, сковавшего всё тело.       Она медленно протиснулась в клетку к Тайлеру, свысока глядя на его прикованную к земле фигуру. Истощившееся тело, пускай и с чётким рельефом мышц, впалые щёки и обезумевший от голода и холода взгляд — все атрибуты Тайлера на месте. Вплоть до искусанных и покрытых язвами губ.       — Чего тебе? — выдал он и прескверно улыбнулся.       Не откликаясь, Уэнсдей присела на пол перед ним и вперила в его безумные глаза свои. Она сама не понимала, зачем пришла к нему. Ей просто захотелось посмотреть на его искажённую мучениями морду, такую контрастную на фоне вечно счастливого лица Ксавьера Торпа.       Она медленно обхватила пальцами его подбородок и притянула его лицо к себе. Ничего не произнося, она рывком припала к его губам, на которых отчётливо проступал вкус сладко-солёной крови. С жадностью их кусая, Уэнсдей оставляла на них новые кровоточащие отметины. И только когда даже его зубы покрылись кровью, она резко отпала от его губ.       — Ты скотина, Уэнсдей Аддамс, — хрипло протянул Тайлер.       — Не больше, чем ты, — с намёком и неприкрытой неприязнью протянула она.       Уэнсдей вспомнила, каким образом её лишили девственности. Многие годы она и не задумывалась, никогда не пыталась вспомнить то, каким и с кем был её первый раз. В её разуме и не проскальзывала мысль, что её просто отымели на полу в душевой. И что она не предпринимала толковых попыток выбраться… ведь ей это нравилось. В её душе и правда тогда были какие-то чувства к своему личному хайду.       Она резко поднялась на ноги и удостоила могилу Тайлера лишь убийственным взором — больше злясь не на него, а на себя саму. За то, что она это позволила.       За то, что после этого добровольно приходила и зачем-то целовалась с ним.       — Ты в порядке?.. — настороженно поинтересовался Юджин.       — Скажи: ты едешь с нами в Австрию или нет? — тотчас перевела тему она, сделав голос холодным и решительным — чтоб не думать о Тайлере.       — Я предпочту остаться тут.       — Тогда расскажи всё, что ты помнишь.       — Я уже рассказал.       — Ты не рассказал о Веритасе почти ничего.       — Потому что я этого или не помню, или никогда не знал. Говорю же, я был как бы в стороне. Настолько, что этот демон до меня не добрался. Я помню лишь хронологию. Энид убила Тайлера, ты убила Ксавьера, потом ты его воскресила, и после этого Веритас взбесился. Начались смерти учеников, преследования, ночные кошмары и угроза для всей школы. Я этого почти не помню… защита памяти, наверное. А потом всё в один день закончилось, когда ты заставила всех и всё забыть. С момента смерти Тайлера и до момента, когда всё закончилось, прошёл месяц. Месяц, полный кошмаров…       — Я поняла, толку от тебя всё-таки никакого, — буркнула Уэнсдей. — Тогда, раз ты ничего толкового не помнишь, а в Австрию с нами не едешь, присмотри за моим братом. И этой сестрой Ксавьера. Держитесь поближе друг к другу, — уточнять, что её беспокоила безопасность его и своего брата, Уэнсдей не стала. Незачем знать Юджину такую информацию.       Больше ничего не сказав, она ещё раз окинула презрительным взором могилу Тайлера, прежде чем ушла. Быстрым и уверенным шагом, не оглядываясь и гордо подняв голову. Чтоб скрыть от самой себя и мира вокруг саднящую боль в груди — ей казалось, как она вспомнила Ксавьера, что первый её секс был с ним.       Но нормально ничего в её жизни быть не могло. Ожидаемо и закономерно.       А также чертовски неприятно.

***

      Издатель дрогнул, когда она почти что уронила на стол чёрный увесистый чемодан, запертый сразу на несколько позолоченных замков. Его глупое, — но умнее, чем у остальных девяноста девяти процентов издателей, к которым она обращалась раньше, — лицо, скрытое наполовину огромными очками, застыло в изумлении, а расширившиеся зрачки скользили от чемодана к её лицу.       — Это и есть тот ожидаемый роман? — спросил он с вожделением.       — Именно. Опубликуйте в максимально короткие сроки. Никаких правок по сюжету я делать не буду, сразу скажите редактору. Если он попробует мне хоть раз позвонить — отрежу ему уши. А теперь я уезжаю в Европу. В отпуск, — не видя смысла в дальнейших объяснениях, она протянула издателю маленькие ключи от замков на чемодане и ушла почти так же быстро, как уходила с кладбища.       Могилу Тайлера она посетила, готовый роман в издательство отнесла, оставалось малое — посетить парикмахера, навестить родителей и отдать свою квартиру во временное использование младшему брату. И вечером, через восемь часов сорок семь минут, ровно в половину десятого, она могла спокойно ехать в аэропорт, чтоб наконец расправиться с напастью, пришедшей прямиком из ада.       Она быстро стучала каблуками по плитке, стремясь поскорее выйти из треклятого издательства, чтоб не передумать и не забрать нелепую рукопись, которая была написана почти полностью не ей. Только лишь правки терпела от её руки. И ей до боли — никак не приятной — не нравился результат. Лишь произведение, написанное исключительно ей, могло быть шедевром, а никак не ассорти из несочетаемых между собой продуктов фантазии разных людей.       Но что-то всё-таки вынудило её оставить рукопись издательству и даже запретить им требовать от неё сюжетных изменений. Где-то в глубине души ей нравился результат. Но настолько далеко, что она не ощущала тепла симпатии.

***

      — Я закончила, мисс Аддамс, — произнесла парикмахер, оборачивая её стул так, чтоб Уэнсдей увидела себя в отражении. — Вам нравится?       Оглядев себя как обычно критическим взглядом, она увидела одну прядь, которая лежала совсем не так, как ей того хотелось. Ей лишь слегка укоротили волосы, но ныне убрали с них небрежность — так она попросила, осознав, что больше не могла ходить с лохматыми волосами, за которыми следить занимало слишком много времени. Но одна из прядей в её строгой причёске сильно выделялась — чёлка, эта гнусная прядь, лежала неровно, напоминая какой-то тополиный пух, приклеенный ко лбу.       — Нет, мне не нравится, — проговорила она, и парикмахер покачнулась, нервно схватившись за спинку кресла. — Чёлка не нравится. Сделай так, чтоб она лежала, а не торчала во все стороны. Иначе из твоей головы будут так же торчать ножи, — невозмутимо добавила Уэнсдей, и девушка исступлённо закивала.       Уэнсдей покинула салон только тогда, когда была в достаточной мере удовлетворена результатом. Оставив своему многострадальному парикмахеру семьсот долларов, — вероятно, только из-за них эта девушка соглашалась с ней дальше работать, — Уэнсдей медленным шагом дошла до своей машины, припаркованной за углом здания.       Пальцы медленно скользнули по лакированному бамперу до самого лобового стекла. Изнутри к стеклу прильнул изрядно истосковавшийся Вещь, как бы пытаясь через стекло дотронуться до её руки. Не стерпев такого проявления сентиментальности, Уэнсдей поморщилась, убрала руку и с максимально хмурым видом села в автомобиль. Её расстраивала как необходимость расстаться на время с любимым средством передвижения, так и излишества в поведении мелкого придатка, являющиеся на свет сразу после любых его встреч с её окружением из Невермора.       — Тебе идёт эта стрижка, — высказался придаток.       — Явно поболее, чем тебе твой маникюр, — не меняясь в лице, Уэнсдей завела автомобиль.       Следующая её остановка — поместье родителей.       Она ехала медленно, изо всех сил вцепившись пальцами в руль и прожигая немигающим взором машины спереди. Даже когда автомобиль застревал в пробках, Уэнсдей не отпускала руль. Слишком много мыслей крутилось в голове. Они бились о неё столь бурным потоком, что даже не удавалось разобрать. Попеременно проносились размышления о Веритасе, о Тайлере, о Ксавьере, об Энид, о поездке в Европу с единственной важной целью и обо всём остальном, сопутствующем.       Лишь выехав за город, Уэнсдей значительно ускорилась, заострив взгляд на линии горизонта, за которой вдалеке пряталось жилище её родителей. Но ехать до него оставалось ещё час.       Долгий час злостных размышлений. Если Уэнсдей и любила что-то — это думать. Но не тогда… ей бы хотелось резко отупеть до уровня других людей и ехать спокойно, без единой мысли в голове. Не пытаться искать ответы в перипетиях прошлого и не думать о том, как ныне остановить демоническую напасть и что делать с бесом, который на постоянной основе делил с ней одно тело.       Когда в обозримых окрестностях появился дом родителей, Уэнсдей впервые за поездку смогла отбросить размышления о насущном и возвышенном, сконцентрировавшись только на родителях. Она их уже очень давно не видела и не посещала. Оттого не удивилась, что они ожидали её на крыльце дома тогда, когда она притормозила прямо перед пешеходной тропой к жилищу, где она провела своё мрачно-прекрасное детство.       — Мы так по тебе скучали, наша чёрная мамбочка, — выступила первой мама, когда она вышла из автомобиля.       — Последнее время было у тебя очень насыщенным. Это захватывает получше, чем похищения! — отец довольно прижал руки к груди.       — Вы знаете, зачем я приехала, — тратить время на сантименты Уэнсдей не собиралась, поэтому заговорила тотчас, как её впустили в дом. — Пагсли проговорился, что вы проводили над ним ритуал изгнания демона, — он поведал об этом, ещё когда она была в больнице — в тот день Ксавьер с Эрнестом устроили её младшему брату почти допрос. Почти — потому что детективы из двух братьев оказались никудышные.       — Это был ритуал защиты, — критически отметила мама.       — Суть одна и та же. Защитить его, чтоб в него вновь не вселился Веритас.       — Обычный ритуал защиты от демона. Мы даже не знаем, сработал ли он. Когда Пагсли приехал к нам в день убийства Элизабетт Торп, мы сразу сообразили, что дело в демонах…       — Откуда вам это известно?       — Допрашиваешь собственных родителей? — Гомес прижал вновь руку к груди и гордо улыбнулся. — Мы Аддамсы, верим фактам. А существование демонов — факт.       — Почему я об этом не знала?       — Ты не интересовалась.       Поморщившись, Уэнсдей не стала встревать в полемику и далее. Бессмысленно.       — Продолжайте про Пагсли.       — Мы просто защитили его от демонов. Может, это бессмысленно или вообще не работает. Нам ничего про Веритаса не известно. Может, он уже не может беспрепятственно вернуться в покинутое тело в любой момент. Там должны быть какие-то рамки. Но нам о них ничего не известно.       — Об этом. Вам не известно, как он покинул тело Пагсли? Мне он сказал, что ничего не помнит.       — Он очнулся на полу, под изголовьем кровати. У него болел висок. Но он и нам сказал, что ничего не помнил.       — Очнулся под изголовьем кровати, значит? Интересно, — Уэнсдей кивнула сама себе. — И что вы думаете о лимитах Веритаса?       — Нам кажется, он может использовать тело ответившего на его вопрос в качестве сосуда либо единожды, либо сколько угодно раз, но до какого-то предела. Выполнения поставленной задачи или определённого времени. Мог бы вселяться вечно в тела тех, кого спросил — уже бы уничтожил человечество.       — Я согласна, что у него есть лимиты. Осталось выяснить о них побольше, — рассудила Уэнсдей.       Беседовать с родителями бывало иногда весьма полезно. Конечно, не тогда, когда они начинали говорить про всякие семейные ценности и прочую тошнотворную чепуху.

***

      Стопки монохромной одежды в чемодане постепенно возрастали, а обувь в чёрных чехлах разместилась по бокам. Уэнсдей не собиралась брать с собой много одежды — всего несколько рубашек, брюк, пиджак, один джемпер в клетку и чёрное худи, а к ним косметические принадлежности и бельё, но вскоре чемодан оказался забит. Хотя Уэнсдей даже часть самого необходимого брать не стала, оставив всё на попечительство младшего брата: чего ей делать не хотелось, но возможности взять с собой множество чемоданов не нашлось. Вызывать частный самолёт отказались даже Ксавьер, Эрнест и Энид, заявив, что первого класса в самолёте более чем достаточно. Оттого она оставила даже свою печатную машинку томиться на столе — взяв с Пагсли обещание, что если по её возвращении на устройстве обнаружится хоть одна пылинка, его плечи лишатся головы.       Молча захлопнув крышку и звякнув замками, Уэнсдей вернулась к шкафу: она собирала вещи, но одежду в дорогу так и не выбрала. Бродила по комнате в одном только нижнем белье, даже без халата поверх и без обуви — оттого в зеркале постоянно бросались в глаза старые и новые шрамы на её теле.       Ей хотелось надеть какое-нибудь платье — чтоб разнообразить свой гардероб, подготовленный для Австрии. Но в чемодане они занимали непозволительно много места.       Надев на себя белую рубашку и поверх винтажное чёрное платье с крохотным белым узором, Уэнсдей едва не ударила зеркало — когда-то ей такой стиль подходил. Мрачные платьица с белыми воротниками сочетались со строгими косичками. С её новой стрижкой же — нет. Словно офисный планктон облачили в костюм для карнавала. Поджав губы, Уэнсдей сняла с себя винтажное платье и белую рубашку и стала перебирать оставшиеся вещи в шкафу. Но ничего ей не нравилось. Всё напоминало о том времени, когда она носила косички. О том времени, когда она была подростком. О том времени, когда ей не удалось обезвредить ненормального демона правды раз и навсегда.       Закрыв глаза, Уэнсдей сняла с вешалки то платье, которое совсем не думала, что когда-нибудь наденет вновь. Ей его литературный агент, — который уже пару лет как пропал бесследно, — вручил к презентации новой книги. Обычное чёрное платье, без бретелей и длиной чуть ниже бёдер. Возможно, оно и подходило для «поющего» европейского города, где жили и творили одни из наиболее известных композиторов в мире. Уэнсдей даже подумывала взять с собой виолончель, но решила поберечь инструмент — Вена в их путешествии являлась лишь перевалочным пунктом.       Она надела один из своих самых нелюбимых нарядов, — время на переодевания через тридцать секунд грозилось иссякнуть, — и с настоящей досадой отметила, что оно смотрелось на ней ныне намного лучше винтажных платьев с воротниками до горла.       Нахмурившись, она отвернулась от зеркала, надела заранее подготовленные чёрные туфли на невысоком каблуке и вышла из спальни. Пагсли всё это время сидел на кухне, лениво болтая одной ногой и что-то ведая Вещи.       Его рука, с которой не так давно — три дня назад — сняли гипс, медленно вертела пипетку, которую Уэнсдей хранила в третьем нижнем ящике.       — Будешь трогать мои вещи — от тебя тоже останется только одна конечность, — произнесла холодно она, недвусмысленно глянув на Вещь.       — Это всего лишь пипетка, — возразил брат.       — А мёртвое тело — всего лишь корм для червей и падальщиков, — отметила она невозмутимо. — Не заставляй меня жалеть, что я тогда спасла тебя от правосудия.       — Теоретически я причастен к убийству не больше, чем все остальные. Я себя не контролировал.       — Нормисы за такие слова тебя бы просто в психиатрическую лечебницу доставили, — критически отметила Уэнсдей, прежде чем сложила руки на груди. — А теперь я уезжаю, и пусть всё будет на своём месте, когда я вернусь. Эта пипетка — тоже. В ящики не заглядывать, мои книги не читать. И чтоб идеальная чистота на открытых поверхностях царила, — напомнила она ему все самые важные правила.       Пагсли уныло кивнул и вернул пипетку на место под её строгим взором. Когда она ему впервые сказала, что поручает ему следить за её жилищем и автомобилем, младший брат несметно обрадовался, но только она ему перечислила правила — он явно счёл её ему задание настоящим проклятием. Но это исключительно его проблемы.       Напомнив ещё несколько правил, Уэнсдей развернулась к выходу из кухни и пошла за чемоданом. Вещь пошёл следом — оставлять своего верного и единственного товарища Уэнсдей не собиралась. И так собиралась оставить своё жилище и машину, так и не успев толком ими самостоятельно попользоваться после того дня, когда к ней заявился в офис треклятый Ксавьер Торп.       — Тебе нужна помощь? — спросил младший брат — оказалось, он тоже пошёл следом.       — Сама спущу чемодан, — фыркнула она, хотя её груз был едва ли не больше неё самой. Волочить его было трудно, но она ни единым движением этого не показывала.       Ровно до того момента, пока не отперла левой рукой входную дверь, за которой её уже ждал незваный гость. Он вновь был в костюме, на этот раз не светлом, а сплошь чёрном, только с белой рубашкой. И на лице — глупая улыбочка.       — Ты что тут делаешь?       — Мы с Эрнестом проезжали мимо. Мы вызвали микроавтобус, решили тебя забрать по пути.       — Я вас об этом не просила.       — Не бурчи, — Торп резко выхватил её чемодан и почти ребячески побежал с ним по лестнице. Или она его увидела в таком свете.       Вещь прытко устремился следом.       — Даже ты меньше идиот, чем эти, — фыркнула она брату вместо прощания и захлопнула за собой дверь. От раздражения, а никак не от того, что её сердце стало быстрее биться, стоило перед ней возникнуть фигуре треклятого Торпа.       Вещь уже где-то исчез, а Ксавьер ждал её на этаже ниже, положив чемодан себе под ноги. Почему-то его пиджак вдруг оказался на его локте.       — Ты знаешь, что на улице холодно? — спросил он, оглядывая её.       — Так там же микроавтобус. И я не мёрзну.       — Не бурчи и дай мне состроить из себя галантного мужчину. Других объяснений мой брат не примет, чего я снял пиджак.       — Ты стал одеваться так из-за брата?..       — Я проиграл ему в споре.       — Вы идиоты, — впрочем, как и все люди.       — Позволь надеть на тебя пиджак, — он не стал дожидаться от неё разрешения: стал за её спиной и осторожно опустил тяжёлый атрибут ей на плечи. Чтоб пиджак не упал, пришлось его подхватить с обеих сторон.       Хотя их заранее стал придерживать злополучный Торп. Его широкие ладони легли на пиджак, прижимая его к её телу, как бы невзначай. Словно простая вежливость, откуда-то из гнусных патриархальных времён, но ничего не значащая. Глупый элемент, задача которого просто выставить её слабой, однако без всякого злого умысла. Просто то, что у него в генетическом коде заложено.       Но он держал свои руки сильно долго для простой премерзкой вежливости. И Уэнсдей их не пыталась с себя стряхнуть — скорее ждала, а не опустятся ли они ещё куда-то. А сердце отбило болезненный удар от мысли, что он может отнять от неё руки.       Треклятый Ксавьер Торп.