Смертельная импровизация

      Катафалк стоял на обочине, безжалостно брошенный посреди безлюдной трассы. Даже передняя дверь не закрыта — её, оставленную нараспашку, незаметно колыхало на ветру. За входом — пустой салон, где лишь несколько взметнувшихся в воздух пылинок кружили над сиденьями, освещённые невыносимыми лучами выглянувшего из-за туч солнца. Вокруг — никаких следов. А ультрафиолетовый фонарь Уэнсдей сломался вслед за телефоном.       Она нахмурилась и взглянула на Тайлера в облике хайда, который трусливо прятался за раскидистыми ветвями ели. Занимательное зрелище — лупоглазое чудовище, способное кого-то растерзать, её по-настоящему боялось. Её авторитет отныне был для Тайлера непоколебим, а её фигура — центр всего его мира, которого он правильно делал, что боялся. Из всех прочитанных за жизнь религиозных текстов Уэнсдей чётко выяснила одно — боги жестоки.       — Что стоишь? Ищи того, кто сбежал отсюда. Живо! — она пронзила его таким взором, что только его могло хватить для того, чтоб кого-нибудь довести до инфаркта.       Монстр взревел, отшатнулся, но побежал вглубь леса.       А Уэнсдей, ещё несколько раз обойдя, — заметно хромая и едва подавляя болезненные хрипы, — оставленный наспех на обочине автомобиль, поняла, что попытки поиска каких-то улик бессмысленны. Осталось лишь присесть на капот, достав из рюкзака разбитый телефон и несколько раз его прокрутив в руке.       И с иррациональной моральной болью от поломки и всеми физическими неурядицами от проезда по асфальту, её тронула какая-то иная боль. Словно кто-то пытался с ней контактировать. Странное и глупое ощущение… наверное, уже эта идиотская машина для деградации, хотя и разбилась вовремя, исковеркала ей разум.       Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь уложить в голове всю чертовщину, которая произошла за то недолгое время с её отъезда из Невермора.       И стала мысленно считать секунды до возвращения Тайлера. Отныне она всегда будет знать точное время… зачем-то. Это показалось правильным.

***

      Когда она присела в предоставленный Торпами микроавтобус, её взгляд мгновенно затормозил на детском кресле, где Уильям, чей шрам на шее заметно выделялся на фоне бледной детской кожи, со смехом играл с какой-то пластиковой гусеницей, которая светилась и издавала раздражающие писки, а иногда и песни. Уэнсдей ощутила нестерпимую тягу выкинуть это нечто из окна — и она не была уверена, кого больше: ребёнка или его игрушку. Лучше обоих, наверное.       Раздражение никак не сказалось на её лице и жестах: словно умалишённая, она ежесекундно, — на самом деле с частотой в две секунды, — поправляла сползающий с плеч пиджак, натягивая до самой груди. Она не позволяла ему просто опуститься на сиденье и больше ей не мешать. От пиджака пахло парфюмом Ксавьера, а на лацканах ей мерещилось тепло его рук.       Сентиментальная чушь, от которой стоило бы злостный пиджак сжечь, но она шла наперекор разуму и продолжала кутаться в какую-то ткань, в которой она отнюдь не нуждалась. Даже несмотря на полный ликования и какого-то самодовольства, — иначе Уэнсдей это назвать не могла, — взор Эрнеста, который сидел с левой стороны от Уильяма, прямо напротив Уэнсдей.       — Haberer, ты решил поделиться пиджаком с дамой? Каков джентельмен-то… — протянул Эрнест, расплываясь в улыбке.       — Не хочу, чтоб Уэнсдей заболела.       — Или хочешь прикрыть её, чтоб никто больше не смог смотреть на её Busen, — улыбка Эрнеста стала ещё шире.       — Ещё раз скажешь что-то подобное — выброшу из машины, когда она будет ехать на полном ходу, — Уэнсдей, не моргая, взглянула исподлобья на брата Ксавьера.       — И зачем мы её только решили подбросить до аэропорта? — спросил Эрнест, прикусив нижнюю губу. Но, кажется, этого треклятого американца, живущего в Австрии, её угрозы только забавили.       Первым после Веритаса Уэнсдей определённо убьёт Эрнеста Торпа. А за ним, быть может, где-нибудь бросит Уильяма — чтоб не отвлекал своими детскими невыносимыми звуками, похожими на какое-то мерзкое кваканье. После этих двух Торпов, может, и Ксавьера убьёт — и его широкие ладони больше никогда не коснутся её тела, лишая её своим теплом разума.       Причин раз и навсегда покончить с Веритасом во мгновения стало больше — его кончина ознаменовала бы то, что ей можно всех Торпов лишить жизни следом. И больше никто из них не станет отравлять всё её существо.       Эти мечты показались Уэнсдей даже несколько приторно слащавыми. Но с ними ехать до аэропорта в одном автомобиле с Торпами стало намного приятнее.

***

      Первый класс заметно уступал по роскоши личному самолёту её родителей, — где обивка кресел из крокодильей кожи чередовалась с вкраплениями из человеческой, — но Уэнсдей нашла его приемлемым. Хотя ей приходилось летать в куда более комфортабельном первом классе — тогда у неё было собственное «купе», только на неё одну, отделяемое от остальных пассажиров ширмой. Та компания в полной мере удовлетворила её запросы уровнем обслуживания. Ныне же её устраивало бы всё, если бы рядом с её раскладным креслом не помещалось ещё одно — и на нём не сидел Ксавьер Торп, с сыном на руках.       Вдвойне ужасно. Единственный плюс — у окна теснилось место парня, а её у входа. Она могла в любой момент беспрепятственно уйти. Но не на другое место — их все разобрали. И частично места в первом классе заняли её проклятые призраки прошлого и братья Ксавьера. Энид с раскрасневшимися щеками сидела, положив щёку на плечо Аяксу, Йоко с Бьянкой что-то увлечённо обсуждали, а Эрнест гордо распинался на немецком перед мальчишкой, чьи зелёные глазищи под круглой оправой очков было невозможно не заметить. Бенедикт Торп, грезящий о Венском лунном университете, с которым они встретились в аэропорту, оказался очень высоким и до невозможного худым. Как иссушённая мумия, с парой русых волосинок на голове, — виски выбриты, а все волосы уложены ко лбу, ниспадая косой чёлкой. Гигантская футболка с логотипом рок-группы и какие-то спортивные штаны, словно с помойки, ещё сильнее подчёркивали худобу вместо того, чтоб её скрывать.       Уэнсдей закрыла глаза. В этом самолёте с превышенной концентрацией Торпов на квадратный метр ей предстояло лететь двенадцать часов. Ещё и в каком-то коротком платье, которое она определённо надела из-за помешательства, а не в здравом рассудке.       Впервые в жизни она позавидовала людям, которым требовался восьмичасовой сон каждый день и чьи умения заключались в способности спать где угодно. Ныне ей бы не помешало отключиться на весь полёт.       Не проверяли бы чемоданы, она бы протащила с собой ядов, способных других людей убить мгновенно, а её выкинуть из реальности на несколько часов. Но вместо сладкого яда у неё был только Ксавьер с хохочущим ребёнком.       Ужасно.       Она летела, без интереса пролистывая какой-то пресловутый научный журнал, — просто перечень самых заурядных фактов с помпезными заголовками, — иногда бросая полные гнева взгляды на ребёнка, когда тот дотрагивался до неё и корчил мерзкие рожицы, от которых Ксавьер почему-то расплывался в улыбке.       Но когда Уильям постарался вырвать у неё из рук журнал, пускай и скучный до невозможного, Уэнсдей резко подняла руки наверх — дезориентированный ребёнок выпустил из маленьких пальчиков листы и чуть не упал из рук ошарашенного Ксавьера. Но не расплакался — засмеялся. Весело, без капли истеричности в голоске, и вытянул маленькие руки вверх, словно пытаясь дотянуться до журнала.       Какое невыносимое существо.       — Ты ему нравишься, — заметил парень и стал отвлекать Уильяма какой-то погремушкой, на что ребёнок лишь оттолкнул руку отца, продолжив пускать слюни, — к сожалению, в прямом смысле, — глядя с благоговением на журнал. — Даже больше, чем я думал, — Ксавьер нежно улыбнулся, не оставляя уже менее навязчивых попыток перевести внимание сына на игрушку.       Уэнсдей отвернулась — потому что ей понравилась открывшаяся картина на полного отцовской заботы и нежности Ксавьера и его сына, чьи руки тянулись к ней. Впервые в жизни подобная сцена отозвалась в её душе с теплом, хотя ей стоило по меньшей мере скорчиться над унитазом и несколько раз вырвать. Ксавьер начинал отзываться в её душе даже с ребёнком, постепенно перекрывая те образы из прошлого, где он подросток, с которым она состояла в отношениях.       Не понимая, зачем, она опустила руки и позволила Уильяму забрать у неё журнал. Скорее всего, ребёнок лишь испортит страницы слюнями, а после их разорвёт, но больше терпеть его немые мольбы поделиться с ним столь занимательной игрушкой она не смогла.       Ровно через две минуты и одиннадцать секунд ребёнок, оглушительно хохоча и улыбаясь, вырвал первую страницу — насколько Уэнсдей помнила, там было написано о новых достижениях в области ракетостроения. Не обидно — там статьи были максимально скучные и неинформативные.       Наблюдая за сыном, Ксавьер захохотал.       — Слушай, ты сможешь за ним проследить пять минут? Я отойду в туалет, — невнятно проговорил он минуту спустя, всё ещё смеясь, но дожидаться ответа не стал: посадил Уильяма к ней на колени, а сам почти тотчас ретировался в неизвестном направлении.       — Треклятый Торп… — прошипела она, интуитивно подхватив Уильяма под мышками. Ребёнок поднял на неё заинтересованный взгляд и, отпустив журнал, ткнул пальцем ей в живот. — Ты тоже, — добавила Уэнсдей и в ответ упёрлась пальцем в его маленькую грудь, чем вынудила ребёнка зайтись новой волной хохота. — Зачем ты смеёшься? — она нахмурилась.       В ответ ребёнок дёрнул её за платье.       Какое же ужасное существо.       — Какая прелесть! — ширма без спроса отъехала, продемонстрировав за ней сияющую Энид. Хотя её почти чёрные круги под глазами сообщали о настоящем состоянии девушки.       — Прелесть — это самолёт с сотней пассажиров, который с отказавшими двигателями летит в океан, — возразила Уэнсдей, однако продолжала потакать капризам Уильяма, толкая, щипая и щекоча его в ответ.       Хотелось, чтоб он уже поскорее закричал и привлёк внимание своего отца.       — Советую тебе пересмотреть взгляды на то, что такое прелесть. Ты бы была хорошей мачехой для Уила, — разоткровенничалась Синклер, но когда Уэнсдей обернулась к ней, уже думая добавить в список смертников и волчицу из мира розовых тряпок, собеседница исчезла.       Вместо неё вернулся Ксавьер. К превеликому счастью, он повторять реплики Энид не стал и спокойно забрал ребёнка, хотя Уильям норовил вернуться к ней на руки обратно, о чём через пару минут благополучно забыл.       — Зачем ты взял его с собой? — Уэнсдей не знала, почему решилась на вопрос.       — Было не с кем его в штатах оставить. Но в Вене у Эрнеста есть знакомая няня, она приглядит, пока мы будем с Веритасом бороться.       — Я думала, ты собрался Уильяма взять с собой в Гальштат.       — Я забочусь о его безопасности.       — Зря. Из ребёнка получается отличный живой щит. Мой дядя так Пагсли использовал, — ответила она буднично, хотя едва удавалось сдержать уголки губ и не позволить им взметнуться наверх.       Её раздражало общество Ксавьера Торпа. Настолько, что оно нравилось.

***

      Когда её веки разомкнулись, вокруг предстал полумрак: настала ночь, свет в самолёте частично потух. Но Уэнсдей обратила внимание не на это — а на идеальную тишину. Медленно подняв наверх спинку — так, что её кровать вновь стала креслом, — она оглянулась: Ксавьер рядом не спал, медленно пролистывая в полутьме какую-то книгу, но ребёнка на его руках не было. И вообще поблизости.       — Куда ты дел своего отпрыска? — этой мелочи не стоило её волновать, но стало интересно.       Он медленно, — так, что Уэнсдей разглядела каждую перемену в его мимике, — отнял книгу от лица, отложив её в сторону, и повернулся к ней, приподняв одну бровь. Приглядевшись, Уэнсдей заметила несколько расстёгнутых пуговиц на его рубашке. Они обнажали контуры сухих мышц, до которых вмиг захотелось дотронуться, обводя медленными движениями их рельеф…       — Аякс и Энид пошли с ним поиграться. А после все вместе заснули, — Ксавьер приподнял спинку и своего кресла, невозмутимо дрогнув уголком губы.       Так знакомо, что Уэнсдей могла назвать его улыбку родной. Наедине этот злостный в своей искренней доброте парень во мгновения пленил её разум путами глупых мыслей. А колючая проволока желания опутывала бёдра, впиваясь острыми концами в кожу всё глубже от каждого его вдоха, выдоха и движения. От безрассудных поступков Уэнсдей вновь стал сдерживать только страх зависимости от человека куда более страшного и опасного, чем Веритас.       За долгие годы для Уэнсдей стал привычен секс без обязательств — он удовлетворял физические потребности, иногда даже дарил выброс гормонов счастья. Но никогда больше, с тех пор, как она покинула Невермор, она не ощущала чего-то поверх желания. Секс оставался сексом, не становился чем-то большим. При Ксавьере же, под его взором зелёных глаз, обрамлённых парой выбившихся из пучка волосинок, её уже душило чувство посильнее, чем обычная страсть. Она не могла подпустить его к себе ещё ближе… эмоциональная и физическая близость — то, что могло стать её концом. Это аксиома.       — Не хочешь всё-таки забрать своего отпрыска? Ещё испугается с пробуждения и заорёт на весь самолёт, — затараторила она сбивчиво.       — Как только твоё лицо краснеет, как у нормального человека, ты тут же заводишь разговор, а не вернуться ли мне к сыну. Это подозрительно, Уэнсдей, — он интонацией, почти шёпотом, выделил её имя.       Она ничего не ответила. Просто свела ноги посильнее и с отстранённым взглядом откинулась обратно на спинку. Быть может, если она изобразит из себя спящую, он от неё отстанет. И этот убийственный пожар, что некстати разгорался в душе, потухнет, оставив её в покое. А после, когда она вновь проснётся, если они ещё не прибудут, так Ксавьер дальше будет нянчить своего сына и не будет каждым телодвижением заставлять её сердце отбивать излишне громкие удары, как у отчаявшегося человека в клетке.       Горячие кончики пальцев сомкнулись вокруг её коленной чашечки.       Сотни нервных импульсов пронеслись по телу, стремясь подать непрошеные сигналы мозгу. Этот неразумный орган их принял и вызвал непрошеную дрожь. Тиски колючей проволоки вокруг бёдер стянулись сильнее, до невыносимой боли.       Боли желания.       — Я недавно вспомнил, что мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, — шёпот прозвучал прямо над её ухом, щекоча его и вызвав резкую сладостную судорогу меж бёдер.       Пальцы разомкнулись, и ей на колено опустилась его огромная ладонь, тотчас заскользившая всё выше по её обнажённой ноге. Нервные импульсы судорожно метались, вынуждая её напрячься от возрастающего желания, усиленного эмоциями. Убийственный коктейль, недопустимый…       Но черта уже нарушена.       Его рука заскользила ещё выше, вскоре скользнув под её платье и медленно приподняв его края. Она пошла навстречу — чуть приподняла бёдра, позволяя руке Ксавьера задрать ей платье до самого белья.       И лишь бросила взгляд на единственную тонкую ширму, ограждающую их от десятка людей в первом классе и ещё сотен во всём самолёте. Один лишний шорох, шум или стон — и половина самолёта проснётся. Или какая-нибудь проклятая стюардесса решит нарушить их идиллию.       Уэнсдей закрыла глаза — она подумала о происходящем, как о идиллии. Треклятый Торп что-то делал с её психикой, безжалостно её дурманил… быть может, он её подсадил на наркотики? Это было бы логично…       Но куда очевиднее, что он сам был её личным наркотиком. Долгие года она смогла выживать без него, но стоило ему вернуться в жизнь — и зависимость возвратилась.       Она обхватила подлокотники и прикусила нижнюю губу, чтоб не издать никакого звука: пальцы Ксавьера провели по резинке её белья и осторожными шажками чуть развели ей сведённые ноги, прежде чем стали двигаться по кружеву, надавливая на него и постепенно приближаясь к клитору.       Забросив голову назад, Уэнсдей невольно вскинула одну руку наверх — и наткнулась на плечо Ксавьера. Безжалостно надавливая на него ногтями, она всё сильнее прикусывала губу: между ног всё горело. Многолетние ледники не выдерживали температуры и таяли, а после обращались паром.       Осторожный круг по её клитору — и льды растаяли мгновенно. А из горла едва не вырвался стон, который удалось сдержать лишь сцепив зубы и ощутив, как всю челюсть свело от напряжения.       — Так приятно, когда с тебя сползает маска безразличия и агрессии… — вновь прозвучал его шёпот над ухом.       И снова от изобилия нервных импульсов она выгнулась, ощутив, что фундамент дома холода и мрака рушился. Ей хотелось взвыть, а после наброситься на Торпа с поцелуями. Животными поцелуями — такими, чтоб его губы покрылись царапинами и кровоточили отовсюду. Но она позволила себе лишь намертво вцепиться ногтями в его плечо — кажется, ей удалось разорвать кожный покров. И несколько капель бурлящей крови прорывались к её пальцам.       Ксавьер стал оттягивать ткань трусов.       И тогда в буйном океане опаснейших наслаждений промелькнула чёткая мысль — ей нельзя. Эмоциональная и физическая близость уничтожит её. Ксавьер Торп растерзает её душу хуже, чем какой-либо демон.       — Убрал руку. Немедленно, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

***

      Больше Уэнсдей и слова не произнесла Ксавьеру. Она даже не взглянула в его сторону до конца полёта — разложила кресло обратно в кровать и легла на бок, к выходу из «купе», а после ей удалось в этом положении и заснуть. Сердце исступлённо колотилось в груди, а воздух чудился раскалённым, как в бане, да и мысли безжалостно возвращались к парню, что сидел в соседнем кресле за её спиной, но всё же ей удалось заснуть беспокойным и обрывочным, но сном.       В аэропорту «Швехат» Уэнсдей скучающе наблюдала за дезориентированной компанией попутчиков, резко прибывших в совершенно иной часовой пояс. Слабые люди — её организм не испытывал никаких трудностей от резкой перемены времени на каких-то девять часов, тогда как они выглядели так, словно их ударили чем-то тяжёлым по голове.       Один только Бен восторженно оглядывался по сторонам, заглядывая в многочисленные кафе и магазины, словно его впервые привезли в Европу. Но хотя бы он не выглядел так, словно его вот-вот вырвет или словно он потерялся в лабиринте, где уже потратил неведомое количество времени на бессмысленные скитания. Ну и Уильям никак не выражал дезориентации — ему ведь всё равно на время. Правда, пару раз он устроил истерику. Но в остальном держался отпрыск Ксавьера весьма спокойно.       — У меня довольно большая квартира, но всем вместе будет тесновато, — произнёс Эрнест, когда они уже минут двадцать сновали по вокзалу — Бен бегал по всем магазинам, не теряя возможности поговорить по-немецки со всеми работниками.       Уэнсдей иногда прислушивалась к тому, что говорил подросток, и ответам австрийцев и не могла понять, кто из них знал немецкий хуже. Одно ясно — Бен хотя бы пытался соблюдать немецкую грамматику.       — Не проблема, мы с Аяксом снимем номер в отеле, — Энид улыбнулась и осторожно приобняла Аякса за талию.       — Мне без разницы, где ночевать. Заселюсь в тот же отель, что и Энид с Аяксом, — рассудила Бьянка.       — А у меня с деньгами проблема. Я же из-за отъезда согласилась, что не отснятые эпизоды со мной потом будут сняты без оплаты… — протянула Йоко, но даже если она говорила правду, то с очевидной целью.       Эрнест, волоча за собой громоздкий чемодан, покачал головой и шумно вздохнул.       — Что ж, на Ксавьера, Бена, Уэнсдей и Йоко у меня в квартире места более чем хватит. Никому не придётся тесниться.       — У меня есть деньги на отель, — возразила тотчас Уэнсдей, даже не рассматривая варианта остановиться дома у Эрнеста.       — Тебя с твоим бестелесным другом принять не захотят, — протянул с намёком парень, и Уэнсдей резко обернулась. На её чемодане сидел Вещь, который, значит, смог незамеченным проскользнуть до самолёта и долететь до Вены. Уэнсдей даже не знала, устраивал ли её подобный исход. Она привыкла к обществу придатка, долгие годы только он был её постоянным спутником… но его поведение в окружении бывших неверморцев заметно ухудшалось, становилось почти невыносимым. Какой-то частью души Уэнсдей надеялась, что проворная рука не сможет добраться до самолёта.       — Они не узнают о его существовании, — отозвалась она безэмоционально.       Ей требовалось любым способом не допустить даже временной жизни вместе с Ксавьером. Всё его существо соблазняло её и действовало пьяняще… но эффект от алкоголя куда более безобидный. Всё на свете куда заманчивее и безопаснее, нежели перспектива попасть в плен самого опасного чувства — любви. Оно влекло слишком много иных слабостей за собой. Из-за этого чувства Уэнсдей в Неверморе ощущала боль, отчаяние и все ароматы букета слабостей. Вновь оказаться пленницей этого — прямой путь к саморазрушению.       — Да ну, Уэнсдей, в тебе живёт демон жизни Вита. А демонолог тут я. Мы можем друг другу помочь.       — Для этого мне не обязательно жить с тобой в одном доме. Какой отель ближайший? — поинтересовалась она: это была максимальная милость — поселиться неподалёку. Хотя ей хотелось отыскать жилище на другом конце от дома Эрнеста и там ожидать дня, когда они все созреют на путешествие дальше, искать череп Веритаса в Зальцкаммергуте — в месте, получившем своё название из-за залежей соли, где её добывали издревле.       Вероятно, что безумный демон правды когда-то был обычным шахтёром, чья жизнь заключалась в том, чтоб добыть как можно больше руды.       Эрнест закатил глаза, но произнёс название, которое Уэнсдей мгновенно запомнила. Чуть скосив глаза, она увидела, как Ксавьер, везя Уильяма в коляске, печально вздохнул. Едва заметно, но почему-то она разобрала эту эмоцию на его лице.       Уэнсдей отвернулась и сцепила зубы — только бы не реагировать на его чувства. Ей нельзя. Это запустит необратимый деструктивный и дегенеративный процесс. Нарушит нейронные связи в мозгу, заставит невозможно отупеть, а также сделает её зависимой от гормонов.       — Что ж, тогда у меня есть место для Бьянки. Ты же не против?       — Я за разумное распоряжение бюджетом, так что я не против сэкономить, — кивнула сирена, легко улыбнувшись.       — Хорошо, тогда поживёшь у меня, — на минуту воцарилось молчание, которые Бьянка нарушила лишь краткой благодарностью. — Но знаете что? — Эрнест вдруг выступил вперёд, сияя поярче, чем какой-нибудь прожектор. — Давайте завтра соберёмся у меня в студии. Моя оператор давно хотела попробовать себя в искусстве фотографии. Устроим фотосессию.       — Какое замечательное предложение! — теперь и Синклер засияла, а её энтузиазм подхватили и Аякс с Бьянкой и Йоко. Бен лишь поправил очки, смутившись, а Ксавьер словно и не услышал предложения брата, наблюдая только за сыном.       А Уэнсдей резко одёрнула себя, осознав, что она вновь смотрела на этого треклятого Торпа.       — Позовёте, когда закончите, — бросила она, намекая, что не собиралась участвовать ни в какой фотосессии.       — Сходишь с нами на фотосессию, я тебя проведу в библиотеку лунного университета. Я, как бывший студент, имею пропуск.       — И без тебя проберусь.       — Willst du Probleme mit dem Gesetz in Österreich finden, Addams?       — Einfach will ich nicht zum Fotoshooting gehen, — процедила она холодно.       — Schau, das ist Wensday Addams! Sie spricht Deutsch! — крикнул неподалёку какой-то подросток другому подростку.       Его услышали все прохожие: и вмиг на Уэнсдей обернулось бесчисленное множество лиц. И почти во всех мелькнуло узнавание, перемешанное с восторгом.       — Und Enid Sinkler! — крикнул кто-то с другой стороны, а волчица резко залилась краской, подавляя улыбку.       Ну да, она-то определённо наслаждалась своей популярностью.       — Всё ещё думаешь, что тебе удастся незаметно пробраться в библиотеку лунного университета? — шепнул ей на ухо Эрнест, прежде чем некоторые смельчаки двинулись в её сторону.       — Думаю, что я ненавижу Австрию.       — Да ну, а как же венские музыканты? Не собираешься посетить венскую оперу? — усмехнулся Эрнест, на что Уэнсдей лишь закрыла глаза.       Очевидно: все Торпы — козлы.

***

      От каждого уголка богатой венской кофейни-кондитерской исходил дух аристократии и элегантности — потолок держали колонны и вдоль стен барельефы, с него свисали хрустальные люстры, а лестница на второй этаж-балкон сделана из настоящего мрамора. Окна разрезаны витражами, а все стулья, диваны и кресла отделаны бархатом.       На небольшом постаменте на другом конце помещения играли какую-то неторопливую классическую мелодию музыканты — к своему сожалению, Ксавьер совсем не разбирался в музыке. Мог лишь наслаждаться приятной уху игрой, но даже не знал, кто автор этого творения — а оно определённо было известным. Не в первый раз до его ушей долетали эти ноты. Но мелодию перекрывал гам голосов гостей, которых в хаотичном порядке разбросало за аккуратными столиками по всей кофейне-кондитерской, а иногда и восклицания сына, посаженного на специальный детский стульчик.       Однако разум Ксавьера, невзирая на препятствия в виде посторонних шумов, улетал вслед за музыкой. Ему не хотелось находиться в реальности — там, где недавно бесчинствовал на время нейтрализованный демон, где его жена оказалась предательницей, в его сына вселился до конца его жизни какой-то демон воскрешений, а Уэнсдей Аддамс неожиданно напомнила ему, что значит любить без ответа. Несколько лет он упивался отношениями с Элизой, находя в них отраду и почти забыв в них об этой мрачной девочке.       Ему почти удалось навсегда изгнать Аддамс из своего сердца.       Но она почти мгновенно вернулась в него, когда он каждый день приходил её навещать в больнице. Он любил её ни за что, вопреки здравому смыслу. Он только потерял жену, а его сердце уже намертво привязалось к Уэнсдей.       И он себя за это ненавидел.       И продолжал её любить.       — Ты останешься в Вене, — строго говорил Эрнест Бену.       Младший брат нахмурился и нарочито громко опустошил чашку с меланжем, после чего поспешно припал к оставленному рядом маленькому стакану с водой, прежде чем вслух выразил свои претензии:       — Но я хочу в Гальштат. Я же не буду вам мешать заниматься вашими поимками демонов.       — Именно это ты и будешь делать, — не согласился Эрнест.       — Бен, ты приехал сюда практиковать немецкий и поговорить с руководством университета. Это всё, что тебе надо, — Ксавьеру не хотелось возвращаться в реальность, но игнорировать безопасность младшего брата он не мог. Стоило спасти его от безрассудных поступков.       — И это мне мешает на один день приехать в Гальштат и поделать фотографий? Там же горы и озеро! — брат прикусил нижнюю губу.       — Если так не терпится посмотреть на визитную карточку Австрии, то иди заказывай билеты на самолёт до Зальцбурга, оттуда уже доедешь до Гальштата. Пока мы не там, — рассудил Эрнест, нарочито медленно потягивая свой кофе, кажется, меланж, с предовольной улыбкой — ему австрийский кофе явно нравился побольше американского.       — Вы невыносимы, — буркнул Бен.       — Ты просто нас плохо знаешь. Мы очень классные, да, Ксавьер?       — Был бы я решительнее, когда-нибудь ударил бы тебя, — многозначительно отозвался он.       — А, вот оно как, — и Эрнест засмеялся. — Лучше твой гнев на меня найдёт выход в другой области и на совершенно другом человеке. Завтра, после фотосессии, — произнёс он и скрыл лицо за чашкой.

***

      Уэнсдей ненавидела всё — от ежесекундных вспышек фотокамеры и поведения её попутчиков в нежеланном путешествии до своего платья и интерьера студии, где Эрнест снимал видео. Огромное помещение в старом поместье, где раньше явно проводили балы. Высота потолков поразительная — в два этажа остальной части поместья, где снимали комнаты всякие разные компании. А вокруг, кроме примыкающей к остальной части дома стены — сплошные окна. Над арочными, тянущимися от пола, как двери, и частично скрытыми за шторами, тянулись излишне изысканные лепнины, а поверх — ещё ряд окон. В зал проникало чересчур много света весь день — а именно столько длилась злополучная фотоссесия с перерывами на перекусы, кофе, вино, а также на какие-то дурачества, которые Уэнсдей в упор игнорировала.       Они сделали фотографии во всех точках этого безобразия — в углу, где стояла нарочито дорогая мягкая мебель с позолоченными контурами; меж парочки книжных стеллажей, забитых ненастоящими книгами; просто у окон; на массивном рабочем столе с шелухой в виде гусиного пера, чернильницы и пергаментов, исписанных выдуманными иероглифами. Удивительно, что фотограф, — русая маленькая австрийка с голубыми глазами и совершенно детским лицом, — не посчитала нужным сделать несколько кадров также в уборной. Целый день Уэнсдей изводили этой пыткой, которой она бы предпочла четвертование. И всё ради глупого допуска в библиотеку…       Пробраться туда незаконно было бы куда проще и логичнее. Но когда её нога переступила порог поместья, а костюмер Эрнеста уволок её в гримёрную, где вручил чёрное платье в пол с тугим корсетом и без плеч, с туфлями на высокой шпильке в придачу, а после попробовал испачкать ей лицо своей косметикой — за это Уэнсдей заломила ему руку за спину, заявив, что её макияж переделывать не надо, — путей отхода не осталось. Её увлекло в водоворот безумия, пронзаемый проклятой вспышкой, а постоянная близость Ксавьера Торпа вынуждала сердце отбивать излишне быстрые ритмы, а кожу полыхать всегда, стоило ему её даже случайно задеть.       Это затмевало разум, делало её слабой. Страхи становились явью — Ксавьер Торп занимал всё больше места в её мыслях, а за этим безостановочно следовали эмоции и чувства. Они душили и терзали сталь её души, оставляя на ней неисправимые отметины.       Уэнсдей это не нравилось. Ей это претило. Претило осознавать, что её организм начал этот деструктивный и бесповоротный процесс. Её мозг допустил это…       Это пугало и отвращало намного сильнее Веритаса, который заставлял её испытывать холодящий душу страх. Ксавьер Торп вызывал горячительную агонию. Казалось, по венам и артериям запустили раскалённый до жидкого состояния металл.       Успокаивало одно — злостная фотосессия подходила к концу. На улице стемнело и для последнего этапа фотосессии на полу разместили многочисленные канделябры с зажжёнными свечами. Уэнсдей изворотливо избегала объектива фотоаппарата, но трижды пришлось сфотографироваться. Один раз в одиночестве, просто сидя на приятном холодном кафеле и прожигая фотографа убийственным взором, а дважды в паре. Один раз с Энид, которая позволила себе фамильярно приобнять её за талию — не выдержав такой вопиющей наглости, Уэнсдей отпихнула от себя это розовое существо и больше к ней не приближалась, а в третий раз с Бьянкой. Та лишь взглянула на неё с привычным вызовом и это обрадовало намного больше, чем объятия с Энид. Получилась, вероятно, самая лучшая фотография.       А после все, не потушив свечи и не убрав их с пола, — вопиющая небрежность, — стали расходиться. А она встала у окна, глядя на своё отражение, и сложила руки на груди — она ожидала, когда все уйдут. Не хотелось выходить в компании…       Но также подсознательно она, вопреки логике и всякому здравому смыслу, надеялась, что Ксавьер останется вместе с ней. Это вопиюще неправильно, до разрыва сердца на маленькие кусочки сентиментально и горячо до полыхания щёк и бушевания адского огня в груди. Этот зал нелеп. Эти канделябры на полу — ещё хуже. Это платье — проклятие. Всё вокруг — карнавал безумия с нотами меланжа, красного вина и воска. Предпочтительнее было бы поднять одну из всё ещё зажжённых свечей, — почти все ушли, но свечи продолжили гореть, — и провести фитилём по своей коже: ожоги будоражат сознание, пробуждают его ото сна. Ксавьер Торп делал всё наоборот. Всё здравомыслие уходило в неизвестном направлении, куда-то за окна, инкрустированные сложными витражами.       А он действительно не ушёл, словно повинуясь её иррациональной надежде. Никого больше в зале не осталось — она намеренно оглянулась по сторонам, но лишь он в чёрном костюме с галстуком и белой рубашкой под ним остался на месте. Наедине с ней.       Нелепица, которая перекрыла ей дыхание и вынуждала терпеть невыносимую боль того, как стали полыхать щёки. Она понимала — они покрылись алым румянцем, но Уэнсдей пыталась выдерживать этот ужасный натиск, эту ношу огня во всём теле. И, сложив руки на груди, обернулась к Торпу, пронзив его ледяным взором.       Ей нельзя поддаваться на провокации собственного тела.       — Чего ты не уходишь? — голос прозвучал как обычно, ничем не выдал буйства нелепых ощущений во всём теле.       — Задам тот же вопрос, — он сложил руки на груди и ухмыльнулся, умело лавируя меж многочисленных канделябров в направлении к ней.       Опасно, изысканно, грациозно… один его неправильный шаг и дорогие брюки могли окрасить дымящиеся участки, медленно тлеющие, как её глупое сердце. Оно дымилось, нагревалось и доставляло боль. Искусный палач, медленно уничтожающий нутро. Мучительно, долго, слишком жестоко даже для неё.       Мышцы на лице не дрогнули даже тогда, когда Ксавьер Торп оказался преступно близко. Только щёки горели всё сильнее, а рот слегка приоткрылся — через нос не удавалось вдохнуть необходимое количество освежающего прохладного воздуха. И через рот она не ощущала манящего запаха его парфюма….       Через мгновение остался всего один метр до его высокого и широкоплечего тела, одежда на котором хоть и смотрелась, но с каждым его шагом казалась всё более ненужной. Чем-то таким, что выдумано исключительно для мук. Мук фантазии, жаждущей оставить его тело нагим, во всей его красе.       Каблук громко цокнул по плитке, а пятку стал опалять лёгкими и почти неощутимыми касаниями огонёк сзади. Ещё один неверный шаг — и на коже выступит ожог. Уэнсдей и забыла, что несколько одиноких свечей стояли под самыми окнами.       Но боль от ожога она не ощутила бы: в её душе бушевало дикое пламя, сжигающее всё на своём пути. Это страшнее лесного пожара. Там чему-то удавалось уцелеть. В её душе злостные языки любви сжигали всё. И в парах угарного газа рождалось иное чувство — страсть. Разглядывая каждую складку, появившуюся на его с утра ещё идеально выглаженной рубашке, Уэнсдей представляла, как одежда, как лёд на солнце, медленно тает под её взглядом. Подняв взгляд на его лицо, ныне обрамлённое распущенными волосами, она почти физически ощутила фактуру его локонов под своими пальцами. А опустив глаза, представила, как её руки ловкими движениями отпирают пряжку ремня и спускают брюки вниз.       Колючая проволока желания вновь впилась в её бёдра. В самолёте ей удалось выбраться из этих пут, отбросить их прочь. Но ныне же они впились намертво, разрывая плоть на бёдрах и острыми краями впиваясь глубоко в живот. И от этого существовало только одно лекарство — получить желаемое.       Уэнсдей сделала ещё один шаг — но уже вперёд. В ней сгорала сама душа, она ощущала её предсмертные муки, её агонию. Всё равно. Надо насладиться этой агонией. Иначе её тело сгниёт зазря.       Она положила руки ему на плечи, ощутив, как резко вздымалась его грудь, а сердце отбивало бешеные удары. Он лишь казался сдержанным… они вдвоём мучили друг друга, состраивая на лицах невозмутимые выражения. Попросту лгали, при этом ничего не говоря.       Обхватив его плечи, она сквозь пальто ощутила рельеф его крепких мышц. В её прошлом, в тех далёких подростковых годах, он был худым мальчишкой… а ныне её руки касались сильных мышц взрослого мужчины.       Проволока вошла в её плоть ещё глубже. От этого задрожали ноги, а быстро намокающее бельё прилипло к коже. Оно стало мешать и раздражать. Всё, что отгораживало её от его тела, стало мешать.       — В самолёте ты попросила меня убрать руку, — он чуть наклонился к её лицу, и хотя Уэнсдей захотелось отшатнуться хотя бы на шаг, она не шелохнулась, только сильнее сдавив его плечи. Сквозь ткани на одном плече проступили рубцы от царапин, что она ему оставила ещё в самолёте. — А теперь ты держишь за плечи меня. Как это воспринимать? — он наклонился ещё ближе к её лицу — Уэнсдей ощутила на себе его дыхание, горячее, как пламя самого ада. И пахнущее мятой с ментолом, которые, однако, не могли перебить запах табака.       Уэнсдей уже и забыла, что он курит. Но неважно — и с ароматами сигарет его дыхание заставляло её мышцы безвольно содрогаться, а остатки рассудка меркнуть во мраке. Ей хотелось последовать за его ароматом, припасть к его губам и слиться в зверином поцелуе.       — Так, что я забираю свои слова обратно, — процедила она, решительно взглянув в его зелёные глаза, в которых блеснуло то чувство, которое горело в них в подростковые годы — надежда.       — Я могу вернуть свои руки на тебя? — прошептал он, усмехнувшись. — Или что я могу?       — Всё, — выпалила она бездумно.       Но не пожалела — одна ладонь Ксавьера легла ей меж обнажённых лопаток, а вторая легла ей на лицо, медленно поглаживая по скуле. Уэнсдей не любила чужие касания к своему лицу. И это будоражило — осознавать, что его касания ей нравились.       — Даже это? — на сей раз его лицо оказалось ещё ближе, и Уэнсдей уже заранее знала, что он подразумевал.       — Будь ты проклят, — промолвила она, едва не задыхаясь от возбуждения. Это было её согласие.       Он накрыл её губы своими, переведя руку ей на затылок, а она повисла на его шее,       Уэнсдей очень давно не целовалась, но с ним получилось мгновенно ощутить весь фейерверк чувств. Губы скользили по его, зубы смыкались на них, язык проникал ему в рот, а после его пытался проникнуть ей в рот. Гильотина страсти опустилась ей на шею и лишила головы. Больше не существовало ничего — только Ксавьер Торп и его уста. Вскоре она их покрыла царапинами, безжалостно искусав ему губы — после чего с нежностью слизывала кровь, прежде чем устроить очередной вальс с его языком.       Ноги больше не держали — и его ноги, кажется, тоже.       Не размыкая страстного поцелуя и не оглядываясь на рассыпанные вокруг канделябры, они опустились на пол. Он сел, вытянув вперёд ноги, а она опустилась поверх них. Целоваться вмиг стало удобнее: Уэнсдей смогла приподниматься и опускаться обратно на коленях, целуясь с упоением и эйфорией. Звуки вокруг исчезли, и уши ласкало его и собственное сердцебиения, чей ритм показался мелодией, достойной того, чтоб её сыграли на сцене венской оперы. Руки бегали по его телу в исступлении, доколе не нашли галстук.       Потянув за него, Уэнсдей резко отпала от губ Ксавьера. Словив его изумление в глазах, проступившее через пелену страсти, она облизнула собственные губы, глядя на то, как капля крови сорвалась из ранки на его губе и медленно покатилась вниз по подбородку, оставляя за собой манящий красный след.       — Это тебе не надо, — она рывком сорвала с его шеи галстук и безжалостно толкнула его за грудь на пол.       Рядом всколыхнулось пламя на свечах.       Не заостряя на них внимания, Уэнсдей легла поверх парня и бездумно провела языком по кровавому следу на его подбородке. После стала спускаться ниже, уже целуя. Присасываясь к его шее, она её прикусывала и не оставляла на ней ни одного нетронутого места. Его кожа показалась вкусной.       Пальцы заскользили по пуговицам, медленно их расстёгивая. За каждой пуговицей следовал новый поцелуй — и всё ниже и ниже. Распустив последнюю и проведя уже языком вокруг его пупка, Уэнсдей опустилась ниже, уперевшись в позолоченную пряжку ремня.       Долбанная пряжка.       Но Ксавьер резко обхватил её за плечи и потянул наверх, обратно к лицу.       Пока она вновь сливалась с ним в безудержном поцелуе и едва ли не вырывала волосы с его головы, так усиленно впиваясь в них руками, он чуть приподнял торс и срывал с себя на пол пиджак и рубашку.       Где-то на задворках разума в железные двери бился рассудок, пытаясь остановить это бесчинство, но Уэнсдей его почти не ощущала. Её захлестнуло то, чему нельзя было противиться.       Пускай это и сведёт её в могилу.       Руки Ксавьера опустились на её платье. Справляясь рваными движениями с застёжками на её корсете, он постепенно стягивал его. Уэнсдей, одной рукой продолжая впиваться в его затылок, чтоб не разлеплять поцелуя, второй помогала ему себя раздевать.       В один миг платье упало ей в ноги, обнажив вмиг весь торс, вместе с грудью. И от этого стало только горячее. Словно многочисленные свечи вокруг придвинули ближе к ним и пламя опаляло её кожу, находясь в паре сантиметров.       Он рывком присел и стал опускаться губами ниже. Уэнсдей шла навстречу — и поднималась на коленях всё выше, чтоб ему было легче её целовать.        Зубы сомкнулись на её соске, и от резкого импульса, растерзавшего всё её тело, как какая-то взрывчатка, она забросила голову назад, едва сдерживая стон.       Как же это неправильно, дегенеративно, убийственно, глупо…       И как же ей это нравилось.       Ксавьер сомкнул зубы на втором соске, а с уже укушенным стал играть пальцами, то оттягивая, то щипая.       Между ног всё изнывало — и чем дольше Ксавьер игрался с её грудью, тем тяжелее становилось стоять даже на коленях. Её тело дрожало, её мышцы исступлённо содрогались, жалко умоляя об одном — чтоб он её уже просто трахнул. Навалился на неё всем телом, сорвал промокшие насквозь трусы и наконец вошёл в неё.       Но она молчала, не позволяя даже стону прорваться. Сцепила зубы, сомкнула глаза и напрягла челюсть, но молчала. Даже мычания не срывалось — она упорно сражалась с желанием тела издать какие-то звуки.       Но от этого терпеть поцелуи на груди стало только невыносимее. Хотелось уже просто разразиться криком. Но до такого Уэнсдей не опустится… хоть от чего-то воздержится.       Она впилась ногтями в оба плеча парня, но даже это больше не могло удержать её на ногах. Между ног всё уже не изнывало — оно пульсировало и извергалось, как вулкан, которые долгие сотни лет спал.       — Трахни меня, — процедила она, но стон сдержала.       Если он не отзовётся на её просьбу — Уэнсдей всё сделает своей рукой.       — Прямо тут? — протянул он ехидно, но тотчас стал целовать её грудь дальше.       — Чёрт тебя дери, да! — Уэнсдей зажмурилась, осознав, что её голос перешёл на крик.       Победит Веритаса — и обязательно убьёт Ксавьера Торпа.       — Прости, но драть будут тебя, — это было единственное, что он произнёс.       Но Ксавьер не опрокинул её на пол, не стал раздвигать ей ноги и пытаться поставить её раком — он встал на ноги и, подхватив её под коленями, поднял её к себе на руки. Так легко и быстро, словно она вообще ничего не весила. Даже несколько унизительно.       — Ты что делаешь?..       — По этому полу ходили в грязной обуви. И мы целый день снимались. Я знаю, что лучше, — он куда-то шёл.       Уэнсдей долго не могла открыть глаз, — судороги меж ног изводили, — но когда открыла, поняла, что он завёл её в душевую.       — Секс в душе?.. — она недоверительно оглянулась, когда он опустил её на пол.       Почему-то с душем у неё проснулись неприятные воспоминания. Но они вмиг отступили, когда Ксавьер с лёгкостью сбросил сначала с неё трусы, а после с себя штаны, а сразу за ними и своё бельё. Но даже насладиться его красотой, — словив себя на этой мысли, ей захотелось вырвать, — Уэнсдей не успела: вновь обнаружила себя у него на руках, а на спину полились горячие струи. Или они были холодными…       Она не понимала — всё вокруг горело, вместе с её сердцем, лёд с которого растаял окончательно. Не понять, какой температуры была вода, быстро струящаяся по её телу. Это и неважно.       Её руки окружили его шею, а губы скользили по лицу. Только бы он уже наконец дал ей то, о чём так настойчиво взывало её тело. Ксавьер ведь тоже дрожал. Он ведь тоже её хотел… и продолжал издеваться.       Треклятый Ксавьер Торп.       — Хватит этих долбанных прелюдий… — слышать собственный голос сиплым было до невозможного странно.       Но он неожиданно её послушался — рывком присел, а её опрокинул спиной на мокрый кафель. Вода стала хлестать прямо в лицо — и хорошо, она, попадая в рот, затмевала её стоны, которые постепенно стали прорываться. Но из-за воды напоминали лишь бульканье.       Он не касался её пальцами и не припадал к ней губами. Просто резко навалился сверху и вошёл мгновенно — Уэнсдей успела только обнять его за плечи. Но желанного вожделения она не ощутила — её тело так жаждало его члена, что едва не разочаровалось. Её страсть за мгновение едва не сошла на нет, желая уступить место нормальной рациональности, но не успело.       Почти не ощутив первого толчка, Уэнсдей лишь резко распахнула глаза, когда он тотчас ускорился и толкнул её вперёд — так, чтоб больше на лицо не падали струи воды. И это она уже ощущала. Притом везде — от каждого его толчка внутри неё содрогалось всё тело, и жар разливался вплоть до кончиков пальцев. Всё горело от наслаждения и удовлетворения: тело получило желаемое.       Ушли её последние попытки держать своё тело и разум под контролем — изо рта стали вырываться громкие стоны, которые не заглушали даже брызги струй воды, разбивающиеся об их тела и кафель. За один день она нарушила всё, что могла. За один день она уничтожила себя. Она позволила Ксавьеру Торпу войти в свою жизнь во всех смыслах.       И она этому улыбнулась. Подняв широко раскрытый взгляд на него, она поняла, что её уголки губ поднялись, от его напряжённого, но довольного лица с выступившими венами и покрасневшей кожей. Уэнсдей разобрала его эмоцию безошибочно — он был счастлив.       Глаза резко сомкнулись, а с губ сорвался уже почти крик: меж бёдер прошло несколько сильных импульсов, заставив мышцы внутри пойти сильной дрожью. Всего несколько секунд абсолютного блаженства — таких, что даже Ксаьвер над ней застонал. Тогда во мгле чего-то сильнее, чем счастье, все её мысли исчезли. Существовало лишь безграничное удовольствие, для которого не требовалось никого убивать или пытать.       А после глаза резко распахнулись — вслед за оргазмом она вспомнила, почему её насторожил секс в душе.       Уэнсдей во всех деталях, во всей полноте чувств вспомнила, как она лишилась девственности. Не так, как тогда у могилы. Это вдруг пробрало её до глубины души.