Смертельная импровизация

            Разведя еловые ветки, Уэнсдей уверенно шагнула во влажную, болотистую землю, изуродованную маленькими цветами. Сорняки росли отовсюду, укрыв поверхность, словно те идиотские конфетти, которые рассыпали люди из хлопушек, находя это забавным.       Её взгляд цеплялся за цветы отчаянно, как глаза совсем маленького детёныша парнокопытного цепляются за всё вокруг, игнорируя тело убитого родителя и даже хищника и вынуждая стоять на месте вместо того, чтоб броситься куда угодно в попытках спасения.       Никакого хищника Уэнсдей не наблюдала, но на земле, скрытое елями и с каплей птичьего помёта на лбу, лежало огромное тело Ларча. Веки правого глаза оказались распахнуты, обнажая нормальную его расцветку — мутное сероватое пятно вместо зрачка и радужки. И ни намёка на коричневую расцветку. Руки дворецкого лежали по швам вдоль бездыханного тела, а из облачённого в костюм тела торчал нож. Крупная рукоять обычного кухонного ножа для разделки мяса торчала ровно из того места. Где положено находиться сердцу.       Она с трудом, насчитав две минуты и тринадцать секунд, заставила себя вновь взглянуть на убитого члена семьи и присела перед ним на корточки. Ей не было больно на душе — это бы стало демонстрацией недюжинной слабости и глупости, до которой она не могла опуститься. Но лёд и злость наполнили её сердце. Жажда мести заставила кровь в артериях бурлить и закипать, а в венах замерзать, обращаясь льдом. Не болело бы всё тело, Уэнсдей бы сложила руки в кулаки и злобно ударила бы погибшего по груди.       Но вместо этого она лишь шептала проклятия и слова о скорой мести, пока Вещь безуспешно бил Ларча по щекам, а в её рюкзаке вибрировал телефон, заменивший ей тот, что подарил Ксавьер.       Телефон заменить идентичным получилось, Ксавьер никогда не узнает о том, как она поступила с его подарком, а вот Ларча не заменить… родителям придётся хоронить их верного дворецкого. И идеальной копии ему не будет.       — Зачем ты умер? — спросила она холодно. — Воскресни. Не знаю как, но воскресни, — Уэнсдей пронзила его ледяным взглядом, словно он мог вернуть мертвеца с того света. — Ну да, это невозможно. Ненавижу тебя, Ларч, — заключила Уэнсдей.

***

      Оглушительная трель звонка вынудила веки резко распахнуться, обнажая ещё полуслепым зрачкам вид на тёмный потолок, по которому скользили кровавые солнечные лучи, исполосовывая его, как решето. Рассвет. Уэнсдей умела вставать с рассветом, но то ли смена часового пояса на ней сказалась, то ли всё тело сковало накопившейся усталостью за последнее время. Оба варианта одинаково никчёмны.       Но она закрыла глаза вновь, попытавшись абстрагироваться от всех мирских шумов. Безуспешно — звонок продолжался, болезненно ударяя по ушам. Даже когда он затих, через пару мгновений вновь разразился словно громом. Уэнсдей уже пожалела, что Вещь ей откуда-то приобрёл новое мобильное устройство для деградации. Мало того, что оно отличалось от её предыдущего, так ещё некто посмел тревожить её сон с утра пораньше — в её нерабочее время даже тогда, когда она была занята работой ежедневно, а не уехала якобы в отпуск.       Ещё и Вещи поблизости явно не было — иначе бы уже сбросил вызов и отключил звук.       Глубоко вздохнув, Уэнсдей нащупала рукой содрогающееся в нервной дрожи устройство, без желания притянув его к лицу. Яркий свет пронзил глаза, вынуждая морщиться, а на экране было написано имя начальника полиции. Томас Смит явно забылся, раз соизволил звонить ей, когда она находилась за приблизительно девять тысяч километров от него.       Она поколебалась, думая не отвечать, но решилась приложить телефон к уху — больше для того, чтоб напомнить ему о том, что до её возвращения в США её не трогать. Уэнсдей совсем не была против поучаствовать в каком-то запутанном деле, где не фигурировали никакие демоны, но дистанционно этим заниматься — глупость.       И стала дожидаться, пока Томас сам не соизволит с ней заговорить.       — Аддамс, прости за беспокойство, — начал он быстро — судя по прочитанным книгам о психологии, так делали, когда нервничали.       — Я глупость не прощаю. Но поговорим об этом потом. Я в роуминге.       — Аддамс, я звоню тебе через вотсап. Если только ты не в мобильных данных, то всё в порядке.       — Говори по делу, — каждое его слово раздражало всё больше. Как и желание убить его по возвращении — быть может, на его должность станет кто-нибудь умнее.       — Мы с Алексом… тот, который Уильямс, детектив.       — Я помню.       — В общем, мы в замешательстве, — Уэнсдей промолчала, с нарастающим раздражением ожидая его дальнейших слов. — Нам всё больше кажется, что в твоей рекламной кампании слишком много странностей.       Уэнсдей присела. Она не испугалась, — иначе бы уже запустила себе что-нибудь острое в грудь за слабость, — но раздражение сменилось на ускоренную мозговую активность, чтоб при необходимости наплести недоумку и его невыносимому коллеге отборной лжи, в которой они не смогут отыскать неточностей.       — Про какие странности речь?       — Элизабетт Торп умерла почти сразу после твоего выступления.       — Очень прискорбное совпадение. Советую поменьше смотреть шоу Винсента Торпа, чтоб не видеть во всём предзнаменования, — отрезала она холодно, но невозмутимо. Ни одна её тональность не выдаст лёгких колебаний волнения в её душе.       — Это не все странности, Аддамс.       — Разве?       — Мы обнаружили видео с камер видеонаблюдения. Видели, как кто-то в чёрной футболке с капюшоном и синих джинсах вбегал с ребёнком на руках в серый джип. И такое ощущение, словно я уже видел эту запись раньше. У Алекса то же самое.       Если бы Уэнсдей могла, она бы выругалась. Бьянка клялась, что убрала все улики и что никто и никогда ничего неладного не обнаружит. Но где-то сохранилась глупая видеозапись.       — И как оно связано с моим спектаклем? Проверь заявления, кто-то мог украсть у кого-то ещё ребёнка.       — Ничего такого не нашёл.       — Значит, отец со своим ребёнком. Или ещё кто-то. Или мужчины не имеют права с детьми садиться в свои машины?       — Который выбегал из двора Торпов?       — К Торпам гости с детьми не ходят?       — Зачем же выбегать с ребёнком?       — Откуда мне знать, что на уме у папаш? Спешил куда-то, в гостях у Торпов засиделся.       — Ну не знаю…       — Смит, вы занимаетесь ерундой. Я могу сегодня спросить Ксавьера насчёт того мужчины, раз для тебя это так важно. Только за моё содействие я потом отрежу тебе язык, чтоб больше не тревожил по ерунде.       — Я и сам могу ему позвонить.       — У нас сейчас раннее утро. Ты меня разбудил. Его тоже разбудить хочешь? — держать тон голоса пассивно-агрессивным, не переходя на открытое возмущение, оказалось тяжело.       — Аддамс…       — Будет что-то стоящее внимания — связывайся со мной. Но не из-за какого-то совпадения или ещё чего-либо. Это не стоит моего внимания, — не дожидаясь продолжения бурчаний полицейского, Уэнсдей сбросила вызов, — и так потратила на него непозволительно долгие три минуты и одиннадцать секунд, — но телефон не отложила.       Потому что на самом деле тот странный парень всё ещё не был найден. И если полицейские продолжат искать его подноготную, они могут и отыскать. А во время допроса он может рассказать чего угодно.       Придётся звонить брату — он, Юджин, несносная сестра Торпов и парень Бьянки — единственные, кто остался в Штатах. И хотя доверия у Уэнсдей было больше даже к Юджину, логичнее всего привлечь брата, чтоб тот хоть чем-то полезным занялся.       Ответил Пагсли быстро — сразу после первого гудка.       — Уэнсдей?..       — У тебя есть видеозапись с сообщником Элизы? Который якобы украл Уильяма? — ей не хотелось тратить время на разговоры с младшим братом. Особенно по телефону. Её подсознательный лимит такого рода коммуникации был уже исчерпан на весь день.       — Э-э… Да, где-то.       — Найди этого парня до того, как это сделают полицейские. Иначе я найду тебя. И буду медленно скальпелем снимать с тебя кожу, пока ты не умрёшь от болевого шока. Так что поторопись, — больше общаться по телефону Уэнсдей не смогла: отняла глупое устройство от уха, сбросила вызов и после отставила телефон обратно на тумбочку.       Моргнув, она пыталась решить, что делать далее — спать или заняться делами, которых у неё насчитывалось не очень много. Главная её задача — поехать к Эрнесту Торпу и, напомнив, что свою часть неписаного уговора она выполнила, направиться вместе с ним в библиотеку лунного университета. Это могло и подождать… но она поняла, что глаз больше не сомкнёт: её взгляд упал на выход на балкон, откуда проникали уже менее алые солнечные лучи, которые разрезала одна фигура — Ксавьер Торп сидел за столиком, медленно то отводя пальцы с зажатой меж них сигаретой от лица, опаляя пространство дымом, то вновь приставляя сигарету к губам. Пару раз он опустил сигарету в пепельницу, но только чтоб нарочито вальяжно, с брошенным задумчивым взглядом на панораму города, выпить какого-то напитка — вероятно, кофейного, — из белой чашки. И на нём вновь уже оказался надет костюм, даже с пиджаком. Либо он к исполнению спора с братом относился серьёзно, либо соврал про спор, либо ему понравился образ демонстрации своего снобизма всем окружающим.       Уэнсдей спустила ноги с кровати, не отводя взгляда от парня, который неведомым образом после вчерашней фотосессии не ушёл от неё в дом своего брата, а проследовал за ней в отель. Как бы она ни противилась и ни пыталась отказаться… треклятый Торп проследовал за ней.       А она так и не смогла ему сознаться в том, чего едва не сбежала из душевой, тяжело дыша и проклиная всё живое одним только взглядом. Уэнсдей не собиралась ему ведать о том, что когда-то в давно забытые неверморские годы её лишил девственности Тайлер. А она толком и не пыталась сопротивляться… ей то не нравилось и нравилось одновременно. Это было нечто слишком странное. Чувства настолько нездоровые, больные и лишённые зерна здравия, что кооперировались с её миром, подходили под него. И при этом вспоминать об этом оказалось неприятно. Воспоминания о близости с Ксавьером в подростковые годы вызывали совсем иной спектр чувств. Они завлекали и, несмотря на свою слащавость, отзывались чем-то приятным и родным в душе.       Треклятый Торп.       Прикусив нижнюю губу, она продолжила наблюдать за ним. За Ксавьером Торпом в настоящем, которому она вновь разрешила коснуться своего тела, сливаться с ним в поцелуях и в страстном сексе. Уэнсдей допустила этой ошибке приключиться, обрекая себя на вечные страдания слабости, следующей по пятам за мерзостью, названной любовью. И ещё день назад у неё были пути отхода, шанс на спасение своей души от него, но она их себе отрезала. Ступила в эту бездну, откуда выбраться не могла.       Длинные пальцы с белеющими костяшками опустили сигарету вновь в пепельницу и несколько раз провернули её. Маленькая полоса извивающегося дыма поднялась вверх, прежде чем растворилась в воздухе. А Ксавьер, вновь притянув к остроскулому лицу чашку, сделал один меланхоличный глоток и обернулся к ней. Словно желая нарушить идеал, каким он неожиданно стал, из пучка вырвалось несколько прядей. Слишком небрежно и оттого некрасиво.       Но зелёные радужки отвлекали, маня и обращая всё внимание на себя. И губы, когда он отложил чашку, дрогнули в прелестной до тошноты улыбочке, от коей на его щеках заиграли ямочки.       Уэнсдей закрыла глаза, глубоко вдохнув через рот. Ей всё-таки не стоило так дотошно разглядывать Торпа, даже падая в бездну слабых человеческих чувств — это вынуждало её больно разбиваться о хлипкие уступы, которые тотчас ломались под её весом и летели дальше. Но это доставляло мазохистское удовольствие, раз за разом ударяться об уступы.       — Мы вчера почти не говорили после, — сказал он, явно уже преодолев порог между балконом и комнатой.       — А нам надо было? — спросила Уэнсдей без единой интонации в голосе и завела руки чуть назад, за спину, оперевшись на них.       — Мне показалось, ты считаешь произошедшее за ошибку, — голос медленный, несколько даже грустный, словно вымученный.       — Это уже случилось. А ты всё ещё жив. Это всё, что тебе надо знать, — Уэнсдей открыла глаза, но больше не шевелилась — так и застыла в позиции, демонстрирующей некое ожидание.       — А о твоих разговорах по телефону сейчас? Там какие-то проблемы? — он, склонив голову, подошёл на шаг ближе, создавая контраст на фоне важного вопроса. Важный вопрос и недвусмысленные шаги к ней.       Дыхание спёрло. Теперь её душа в бездне наткнулась на какой-то штырь, пронзивший её насквозь. Пытки Веритаса явно доставили бы меньше боли…       — Бьянка сделала свою работу неидеально. Теперь у полицейских есть та видеозапись с, вероятно, сообщником Элизы. И им оно кажется подозрительным, — отвечала уверенно Уэнсдей, но фразы получались обрывочными от глубокого дыхания, которого всё равно не хватало, чтоб наполнить лёгкие кислородом. — Так что тебе может сегодня позвонить начальник полиции. Если позвонит — скажешь, что это какой-то твой знакомый с ребёнком. Опаздывал, допустим, на самолёт в Канаду, — предложила Уэнсдей, когда Ксавьер уже стоял вплотную к ней, сидящей на высокой кровати — так, что пришлось медленно развести ноги и обхватить его ноги своими.       Ещё одно его незаметное движение — и его пах упёрся в неё, отчего от бёдер мгновенно пошли импульсы по всему телу. Словно от видения, Уэнсдей безвольно закинула голову назад, но глаза, наоборот, закрыла. Тело, этот предательский и слабый биологический механизм, вспыхнуло. Как бенгальский огонь, разразилось горячими искрами.       Сжав меж пальцев одеяло, Уэнсдей невольно стала скользить вниз, на кровать. Медленный допуск Ксавьера к своему телу вновь.       — Я слышал, ты ещё брату звонила, — её лопатки коснулись простыней, а руки Ксавьера легли над её плечами, упёрлись в простыни у её шеи. — Ты что-то у него просила…       — Чтоб он нашёл сообщника быстрее, чем это сделают полицейские, если тебе не поверят, — выдохнула она, подняв взгляд в его лицо, окружённое парой торчащих прядей. Оно зависло в полуметре от неё и с него пропала улыбка — вместо неё приоткрытый рот и ноздри, раздувающиеся от возбуждённого дыхания.       А его пах упёрся только сильнее в неё — ноги, обвив его бёдра, дрожали от судорог и обжигающего тепла, возрастающего меж них. Очередная искусная пытка — ей нравилось, но захотелось большего. Не только раздражающего все нервные окончания и отключающего всякое здравомыслие контакта через одежду.       — Твой брат с этим справится? — уточнил Ксавьер, медленно опуская лицо ближе к её.       — Не справится — я его мучительно убью, — голос дрогнул.       Чёрт. Физическая близость с Ксавьером, подкреплённая эмоциональной — и она больше не контролировала своё тело. Все признаки слабости налицо. Но они ей, чёрт побери, нравились.       — Не слишком ли жестоко?..       — Отличная мотивация, — выдохнула она и вскинула руки вверх, вцепившись ими в плечи Ксавьера. — А тебя убью, если ты не выполнишь всё, что я от тебя хочу.       — А чего ты от меня хочешь? — намёк в его голосе ударил по ней, как цунами.       — Чтоб, если тебе позвонит начальник полиции, ты соврал ему умело. Чтоб он поверил тебе, — выпалила Уэнсдей и притянула его за плечи к себе.       От поцелуя свело челюсть — настолько её тело его жаждало. Даже не сразу удалось разомкнуть губы, чтоб скользнуть языком в его рот. Только руки вцепились ему в плечо и в затылок, не позволяя отстраниться.       Но когда она чуть припустила его, медленно скользнув руками по шее, Ксавьер рывком встал на ноги.       — Такими темпами мы пропустим завтрак, — выдал он, ухмыляясь, как предовольный шалостью школьник.       Треклятый Торп.

***

      Существовало мало чего на белом свете, что могло вывести его из душевного равновесия — мирская суета не тревожила после детства, проведённого в четырёх стенах психиатрической лечебницы, и долгих лет юности в Венском лунном университете, с обязательным прочтением религиозных текстов, трактатов и фольклора разных народов, от священных Библии, Корана и Танаха до индийского трактата, названного Камасутрой, и детального изучения всех мифов древних греков. Эрнест умел любить жизнь за всё что угодно — за хорошую погоду или красивую одежду на трупе, а от факта, что часть известных ему демонов — не плод фантазии, и вовсе становилось радостно. От осознания же, что брат — сервус Резуректа, в нём бился как ужас за те страдания, что порой давала демоническая сила, так и искреннее счастье — через брата Эрнест мог подобраться к демону, которого называли авантюрным интеллигентом бесовской общины. А с тех пор, как в маленького Уильяма на всю жизнь эта воскрешающая сущность вселилась, его и вовсе захлестнула особая любовь к маленькому племяннику. Эрнест любил всякого рода чертовщину.       Но Веритасу удалось вывести его из равновесия, ровно как почти удавалось Йоко Танаке. Демоническое отродье бесчинствовало и угрожало его брату — и причину этого ещё предстояло выяснить, — а клыкастая актриска угрожала ему самому. Излишне настойчивая и бестолковая — Эрнест таких не жаловал. Да и вовсе не видел себя в отношениях с кем-либо — его последний роман оборвался по непонятным причинам много лет назад, когда ему было чуть более двадцати лет. Но шрам на сердце болел сквозь все года — оттого Эрнест предпочитал лишь способствовать другим в нахождении пары. И ему нравилось, что Ксавьер не вернулся ночью после фотосессии, отослав лишь краткое смс с просьбой приглядеть за Уильямом и информацией, что он останется ночевать с Аддамс.       Одно не радовало — всю ночь его защитой от несносной девушки был только Бен, да Бьянка. Их щит оказался менее надёжным, чем Ксавьера. Но Эрнест пережил ночь, заперевшись в своей спальне с малышом Уильямом и не реагируя ни на какие подозрительные звуки. Только вставал пару раз за ночь, чтоб успокоить разбушевавшегося младенца с демоном за душой. И успокаивать его было больно — неизменно отсылало к тем далёким годам, когда его наконец признали здоровым и выпустили из лечебницы. Тогда, когда он поверил, что никогда не видел демонов. Тогда, когда забыл о своей матери. Когда из памяти на долгие годы ушёл момент смерти его мамы, так безжалостно выдернутый прикосновением Ксавьера.       — Только не это… — отец, отведя взгляд от разбитого стекла, с болью взглянул на лицо мамы, перепачканное разводами от кровавых слёз.       — Такова цена. Право единого шанса, Торп, — протянуло существо голосом мамы, но с незнакомой интонацией. Злорадствующей.       — Ты не убьёшь его её руками…       — Завтра приезжают Аддамсы. Тело Уэнсдей подойдёт, — Эрнест, ощущая, как его заковывает страх от непонимания происходящего, попытался спрятаться под кровать.       — Ей четыре года!       — Достаточно и этого, — существо усмехнулось и вдруг сделало шаг на отца. — Но ты этого уже не увидишь.       — Папа! — истошный крик вырвался из груди, и Эрнест выскочил из-под кровати, в исступлении прыгнув между отцом и матерью.       И увидел, как в её грудь влетел осколок стекла. Огромный, как лезвие ножа для хлеба, он прошёл через одежду и кожу, во мгновения окрашивая всё в алый. Эрнест интересовался анатомией… где-то там было сердце.       Сзади донёсся оглушительный рёв отца, и он толкнул осколок глубже, отчего пелена сумасшествия спала с глаз матери. Она моргнула и покачнулась.       — Спаси их, Винсент, — произнесла мама тихо, прежде чем её тело плашмя плюхнулось прямо туда, где Эрнест стоял мгновение назад, но откуда его оттолкнула сильная рука отца.       — Обязательно, дорогая… обязательно… — впервые на памяти Эрнеста отец заплакал.       — Мама?.. — он это спросил просто так, от отчаяния. Ведь знал, что она умерла.       Эрнест на долгие годы забыл об этом происшествии. Лишь уверенный, что его мама умерла много лет назад, он вышел из больницы, в то время как дома его ждал угрюмый отец, нелюдимый Ксавьер с лучшим другом в лице собаки, с которой он постоянно убегал куда-то в лес, неприятная личность мачехи и двое младенцев, которые никогда не узнали тех лишений, которые пришлось пережить ему. Баюкая Уильяма, он не мог не вспоминать об этом и не испытывать боли.       Точно так же, как и не мог расстаться с целью — во что бы то ни стало, но отыскать в библиотеке лунного университета информацию о праве единого шанса. Именно в той интерпретации, в какой это представил Веритас — в виде чего-то опасного и злого. Чего-то, что задействовало девочку с демоном жизни за душой и обычного мальчишку-изгоя.       Но Эрнест терпеливо дожидался в кофейне под домом вместе с Беном Уэнсдей Аддамс — девушка выполнила его просьбу, поучаствовала в той фотосессии, а после ещё и осчастливила его младшего брата. Отказать ей в привилегии пробраться в библиотеку университета он не мог — тем более, что уже вчера, когда все фотографировались, — в основном для новостных каналов и инстаграма Энид Синклер — всё для отвлечения внимания от их истинной миссии в Австрии, — он успел наведаться в университет и, напомнив там о своей степени магистра и о своих денежных вкладах в их учебное заведение, получил пропуск в библиотеку для Уэнсдей и Бена. А заодно попросил рассмотреть кандидатуру брата на поступление во время следующей вступительной кампании.       И хотя Аддамс определённо справилась бы и без него, Эрнест решил поберечь библиотекарей и сопроводить её. Но она явно никуда не торопилась — что шло вразрез с её амплуа пунктуальной до каждой миллисекунды девушки. Он уже, тоскливо моргая и пролистывая от нетерпения короткие видеоролики в инстаграме, опустошал третью чашку меланжа и доедал второй кусочек захерторта, а Бен рядом с гордым видом опустошал уже бессчётную чашку с шварцером, при первой же возможности подзывая официанта, чтоб заказать какую-нибудь сладость — наверное, больше лишь для процесса. Чтоб побеседовать на немецком языке.       Но когда Эрнест уже запил меланж водой, думая рискнуть и набрать Аддамс, — Вещь после недолгих уговоров дал все её контакты, — или связаться с Ксавьером, чтоб узнать, где его нерадивая запропастилась, как входная дверь распахнулась, словно от сквозняка, и за ней показалось это мрачное, сошедшее словно с чёрно-белой фотографии, но красивое существо. Но Эрнест считал себя хорошим эмпатом — и не мог не заметить на её губах, ныне окрашенных в пурпурный цвет, слабое подобие улыбки. Маниакальной, но хоть такой.       Ксавьера рядом с ней не было — и непонятно, стоило этому радоваться или нет.       Два чёрных зрачка скользнули по всему залу, — на которые венцы, привыкшие к любым фрикам, даже не обратили внимания, — пока не застыли на нём. Если бы Эрнест не знал, что это возлюбленная его младшего брата ещё с школьных лет, то решил бы, что она выбрала его в качестве своей жертвы.       Не поёжившись, он ей лучезарно улыбнулся и кивнул на место рядом с Беном, — отчего у младшего брата округлились глаза. Уэнсдей же не обратила на испуг подростка совершенно никакого внимания и, поправляя складки на белой рубашке, подошла к ним.       — Ich hätte gern Großer Schwarzer, — бросила она официанту, даже не опустив взгляд на меню.       — Gute Wahl. Sonst noch etwas?       — Nein, — на мгновение она замялась. — Danke, — выдавила она благодарность, словно ей было её физически больно сказать.       — А я думал, ты хорошо знаешь немецкий, — Эрнест не смог сдержать колкости, от которой девушка пронзила его таким лютым взглядом, словно могла прямо в этой кофейне выпотрошить его внутренности. — А ты даже такое слово, как «спасибо», едва вспомнила, — почему-то раздражать Аддамс оказалось до невозможного весёлым.       — Es ist unmöglich, jemanden ein Ärgernis zu geben, wenn er es nicht nehmen will, — процедила она холодно и присела за стол, сцепив перед собой руки в замке.       — Ты, значит, хочешь быть оскорблённой, — Эрнест усмехнулся.       Под её убийственным взглядом проскользнула мысль, что ему не пережить сегодняшний день.       — Эрнест, не зли её, — посоветовал нервно Бен.       — Твой брат здравые вещи говорит.

***

      Хотя готическая принцесска с отвращением оглядывалась по сторонам, Эрнест убедил её доехать до библиотеки на метро — это было куда быстрее и удобнее, нежели петлять с час на такси по лабиринтам города до четырнадцатого отдалённого района — Пенцига. Выйдя на конечной остановке, в Хюттельдорфе, Эрнест повёл за собой вдоль разнобоя частных и невысоких многоквартирных домов Уэнсдей с Беном. Младший брат, оглядывая раскинувшиеся вокруг холмы, усеянные милого вида домишками, изумлённо отметил:       — Я думал, лунный университет ближе к центру города.       — Зато место живописное, — Эрнест пожал плечами. — И чего ты хотел? Это университет для изгоев. Когда его основали, Хюттельдорф ещё даже частью Вены не был.       — Хоть от метро до него идти не долго?       — Минут пятнадцать, — Эрнест пожал плечами и чуть ускорился, свернув в узкий проход меж двумя неприметными домами. — Но если знать, как идти, то за восемь, — и он пошёл дальше, пока среди новых зданий не замаячил кованый забор, отделяющий университет — старое, но оттого куда более помпезное здание. Ещё и отреставрированное не так давно за пожертвования Эрнеста и других обеспеченных изгоев.       — На машине бы лучше ехали, — заметил Бен, когда они прошли на территорию.       — Зато вы на метро и на город посмотрели. Сплошные плюсы, — парировал он, медленно двигаясь вдоль аккуратных газонов, где вразброс под раскидистыми ветвями дубов и клёнов сидели десятки необычных студентов. — Библиотека чуть поодаль.       Уэнсдей, эта маленькая злобная пуговица, неодобрительно косилась по сторонам, сложив руки на груди, и казалось, словно её вот-вот вырвет от одного только факта, что её занесло на территорию учебного заведения. Эрнест старался не обращать внимания на её угрюмость, кажущуюся почему-то знакомой. Хотя до личной встречи не так давно он эту незабываемую особу видел только на фотографиях. Наверное, где-то по сети гуляло фото, где она, ещё будучи студенткой многострадального Невермора, стояла, сложив руки на груди и пронзая всех своим пассивно-агрессивным взором, от которого у нормальных людей застывала кровь в жилах.       Библиотека — отдельное здание, в три этажа высотой. Она, за своими поросшими густым плющом стенами, хранила если не все знания о сверхъестественной стороне мира, то добрую половину уж точно. На разных языках, оригиналы и переводы, доказанные и недоказанные известия. Там было всё и даже больше. Эрнест, когда был студентом, да и потом тоже, мог часами засиживаться на одном из многочисленных диванов под сводами атмосферного помещения, поглощая глазами всю информацию, какую мог найти.       Но Эрнест не мог ничего вспомнить о праве единого шанса. Он столько книг прочёл за свою жизнь… и в своём архиве не нашёл ничего подходящего. В интернете вовсе глухо. Только ссылки на всякое бульварное чтиво. Ничего толкового.       Кажется, библиотекарь перекрестилась, когда в помещение вошла Уэнсдей. Эта женщина отличалась набожностью ещё в те года, когда Эрнест учился в университете. Хотя сама являлась вампиром и следила за библиотекой уже столько лет, что на её веку сменились уже десятки преподавателей и даже её помощники в библиотеке. Но при этом она перекрестилась, увидев Уэнсдей.       Забавно.       Но, увидев специальный пропуск, ворчать не стала и пропустила девушку, хотя и бросила ей вслед недоверчивый взгляд — впрочем, она его бросала и другим людям, чей внешний вид находила неприемлемым.       — Тебе помочь с поиском литературы? — спросил Эрнест, догнав Уэнсдей у книжного стеллажа, переполненного книгами с потёртыми корешками.       — Сама разберусь, — лишь отозвалась она, взяв какую-то — кажется, совершенно случайную — книгу с полки.       Гордая язва.       И по какому несчастью его младший брат нашёл это существо привлекательным? Уэнсдей даже на контакт не шла, хотя подтрунивать над ней оттого было только забавнее.       Быть может, навязчивая девушка, вынужденная всегда носить очки при солнечном свете — не такой уж и плохой вариант.       Эрнест моргнул, отгоняя глупую случайную мысль. Он пришёл в библиотеку явно не за этим. Ему требовались книги о видах сделок с демонами. Или о ритуалах. Но это глупо — сидеть и штудировать книги в надежде отыскать хоть что-то. В компьютерах в библиотеке оцифровали все книги.       Вероятно, гордая зараза Аддамс об этом даже и не догадывалась. О таких варварских способах найти необходимую информацию в кратчайшие сроки. Главное, чтоб информация была на английском или немецком языках — латынь Эрнест учил, но она подзабылась, а о других языках он не имел ни малейшего понятия.       Сначала он стал искать информацию о Веритасе.       Потратив более часа на чтение, он не отыскал абсолютно ничего нового. Хотя даже смотрел местоположение бумажных книг и искал информацию в оригинале там. Ничего нового. Он всё знал. И ни слова о праве единого шанса.       — Что ты ищешь? — шёпотом спросил Бен.       — Я занят, — фыркнул Эрнест, жестом отгоняя брата.       Он ввёл заветную фразу в поисковик, и ему выдало с сотню различных моментов. И ничего толкового. Занимательно. Словно некое издевательство.       От досады Эрнест едва не всплеснул руками — такого быть не могло, что право единого шанса — это только что-то из вероятностей и закона о праве вызвать демона по одной причине только один раз. Ну и как это право названо на латинском?       Если и на латинском не будет — это фиаско.       — Так что ты ищешь?       — Знаешь, как по-латински будет «Право единого шанса»? — спросил Эрнест у младшего брата, который всё это время ошивался за спиной.       — Конечно! Во вступительных же экзаменах есть латинский.       — Суровые нынче стали условия приёма учеников, — Эрнест, округлив глаза, встал из-за стола, позволив брату взяться за компьютер.       И стал ждать.       — Право единого шанса — право демона вселиться в человека, овладеть его телом целиком и полностью. Очень малоизученно. Считается, что для этого права нужно двое. Один человек — проводник, а второй — сосуд. Право единого шанса использовалось демоном силы, который после использования этого шанса стал демоном смерти. Считается, демоны используют его для того, чтоб изменить свою сущность. Есть также сведения, что для единого шанса нужен второй демон. Якобы в проводнике тоже должен быть демон…       Забыв о всяких правилах и тактичности, Эрнест спихнул младшего брата со стула, вмиг вспомнив все забытые знания латыни, и стал читать дальше текст самостоятельно.       Но пока он читал о демоне смерти, ему на плечи словно что-то опустилось. Сущность, заполняющая собой всё вокруг. Вязкая, тёплая, даже словно горячая и тянущая спину к полу. И при этом родная. Не вызывающая страха.       Сущность, которой он доверял. Сущность, о которой забыл. Та, что провела с ним всё детство, до той злостной ночи.       — Удивительно, как воспоминания возвращают всё, да, Эрнест? — спросило оно отовсюду.       — Смерть, — фыркнул тихо Эрнест. Ему на душе было удивительно спокойно.       — Неправильное трактование моих сил. Я здравие и забытье.       — Это ты лишил всех неверморцев воспоминаний.       — Всего лишь в обмен на твою душу.       — Я этого не помню…       — Вспомнишь.       Эрнест резко открыл глаза. Конечно же, он очнулся на полу, с болью в ушибленной руке и десятками взглядов встревоженных людей над собой. Замечательно.