Смертельная импровизация

      Простая истина, которую Ксавьер усвоил за то время, что провёл в отношениях с Уэнсдей Аддамс — просто с ней не бывает. Это мрачное существо, как магнит, притягивало к себе все невзгоды, какие только могло. С ней обычное посещение занятия превращалось в приключение, где она могла сломать кому-то нос или попытаться отравить. Но он научился это ценить. Её странности и частые пропажи увлекали. Ему нравилось наблюдать за действиями необычной девушки. Его девушки.       Однако ранее подобных напастей не случалось — и оттого в душе поселился страх. Обычное, как казалось сначала, видение — хотя ранее он не мог припомнить за ней видений, случающихся в моменты её касаний к самой себе, — обернулось кошмаром. Целых полчаса девушка не могла прийти в себя, а из её носа потоком хлестала кровь. Как бы Ксавьер ни пытался остановить кровотечение — ничего не помогало. А все салфетки уже закончились. Пришлось найти тряпку, похожую на платок, чтоб избавить её лицо от новой крови, хотя через минуту уже на ткани не осталось ни единой чистой точки. Сплошное алое полотно.       — Что тут происходит?! — в мастерскую заглянула голова Энид.       Испуганная волчица вмиг побледнела. Даже не побледнела — посерела. Словно жизнь утекла из её тела от ужаса.       — У неё видение. Уже полчаса, — он не стал врать. Незачем.       Отбросив напитавшийся кровью платок, Ксавьер понял, что больше ему нечем вытирать её лицо от крови. Разве только своей же одеждой…       Раздумывать он не стал — мгновенно снял с себя футболку и приложил к лицу Уэнсдей.       — Это сильно долго, — неуверенно рассудила волчица.       — Я знаю, Энид, — согласился Ксавьер, продолжая протирать лицо своей девушки, мысленно обращаясь ко всем высшим силам, ему известным, чтоб они вывели её из этого состояния невредимой.       Должно быть, они его услышали — рука Уэнсдей резко взметнулась вверх и обхватила его запястье, с недюжинной силой отбросив в сторону. Обомлев, Ксавьер не успел воспротивиться.       — Я видела свою смерть, — проговорила она с каким-то нездоровым восторгом. — У меня там короткие волосы, а вокруг горы. И… и я всем довольна.

***

      Окинув быстрым взглядом рваные полосы из осколков, осевшие частично на раковине, вперемешку с кровавыми каплями, а частично на полу, Ксавьер зажмурился и отпрянул на шаг назад. Под пяткой раздался повторный хруст стекла, но он, проигнорировав его, сделал ещё один шаг назад. Раскрыв глаза, он не без отвращения понял, что обзор перекрывает алая пелена. Моргнув, он смахнул кровавые слёзы и оглянулся.       Его не испугало, когда в одном из осколков он заметил сгущающийся мрак. Всего лишь похолодело на душе, и кожа, содрогаясь, как от удара током, покрылась мурашками. Снизу донёсся всплеск — капля крови сорвалась с лица на пол.       Вероятно, страха не было от осознания, что его через зеркало Веритас тронуть не мог. Разве что мог вынудить ответить на его вопрос и вселиться на время, но Ксавьер не собирался отзываться на провокации. Появление Веритаса дало одно — осознание, что эта напасть если не полностью, так частично восстановилась.       И у них осталось не так много времени, чтоб беспрепятственно с ним разобраться.       — Кого ты покрываешь, Ксавьер Торп? — донёсся голос отовсюду.       Игнорируя его, парень глубоко вздохнул и подошёл к осколку, откуда на него смотрела непроглядная тьма, от которой он не знал, как обороняться. Только отогнать её. Но и этого должно было хватить.       Ксавьер понял, чего Веритас его обнаружил вдруг — он ведь не стал портить жизнь отцу. И дальше продолжил скрывать все его огрехи и злодеяния от общественности. Ксавьер покрывал отца, это очевидно.       С глаз продолжали потоком струиться кровавые слёзы, но он упрямо игнорировал алые всполохи, перекрывающие обзор, и подступал к осколку, откуда продолжал вещать Веритас.       Грёбанная тварь.       Он встал в паре сантиметров от осколка, по ту сторону которого, зазеркальную, воцарился, вероятно, настоящий ад. Лишённый света и тепла. Место, где обитали такие лишённые морали и здравия существа, как Веритас.       Это место не нравилось Ксавьеру абсолютно. И не хотелось, чтоб его отражение хотя бы на мгновения являлось в мир людей. Оно чуждое и ненужное. Страшное.       Сцепив зубы, он поднял ногу и резко пяткой ударил по осколку. Не вслушиваясь в хрусты, он стал безжалостно колотить стекло, превращая его в мелкий песок. И сразу после прыгнул на следующий осколок. Чтоб в комнате не осталось ничего, куда демоническая душонка могла бы заглянуть.       Затерявшись в желании лишить чудовище места для контакта с человеческим миром, он в исступлении наносил удары на всё. Хруст стекла не прекращался ни на секунду.       Какие-то осколки врезались в его кожу, но он не чувствовал боли. Только наблюдал за появлением на себе новых алых пятен в местах, откуда выглядывали тонкие блестящие линии и точки.       Он остановил свою тягу к крушению лишь тогда, когда вместо осколков зеркала его стала окружать какая-то зеркальная пыль. А вместе с последним растолчённым в труху осколком в небытие стало ускользать сознание.       Кровь из глаз больше не шла, но невыносимая усталость, явившаяся из ниоткуда, стала тянуть веки вниз.       Он не мог противостоять этому притяжению.

***

      — Право единого шанса. Всё из-за него. Ксавьер — сосуд, а ты — проводник. И если мы не уничтожим Веритаса… тебя придётся убить, — произнёс на выдохе Эрнест и вскочил с места. — Изучишь этот момент без меня, — он сбежал в панике, словно ему угрожала мучительная смерть.       Уэнсдей не стала идти за ним — только с недоверием глядела ему вслед. Какое бы обстоятельство ни лишило Эрнеста сознания, влиять на него оно не прекратило. Раньше этот парень, каким бы раздражающим он ни был, не пытался сбежать. Особенно из обители знаний.       Но его проблемы Уэнсдей не волновали, в отличие от слов, брошенных напоследок. Чем бы ни являлось это право единого шанса, маловероятно, что чем-то положительным. Особенно, если по словам Эрнеста, всё из-за него.       Что ж, разбираться в чертовщине — это увлекательный процесс, стимулирующий мозговую деятельность. Самой искать информацию, даже если она рисковала доставить много боли, — занимательно. Особенно после известия, что в случае, если Веритас выживет, её придётся убить.       Без энтузиазма она взглянула на экран большой вычислительной машины, призванной заменить в расчётах человеческий мозг и превратить людей в бестолковых рабов, за которой сидел Эрнест. Там, кажется, как раз и была информация про право единого шанса. Уэнсдей ненавидела компьютеры, но тратить время на поиск нужной книги не захотелось.       Нахмурившись, она стала читать.       Когда она закончила с изучением доступных источников, Уэнсдей мысленно остановилась считать на часе и двадцати трёх минутах. Не очень много времени ушло на это, но достаточно. Однако стоило признать, что без помощи демонолога в лице Эрнеста её исследования заняли бы куда больше времени. А так она потратила время с пользой, за исключением тех злостных трёх минут, когда её прервал сбитый с толку Бенедикт, пытающийся безуспешно отыскать старшего брата. Объяснив бестолковому подростку, что Эрнесту стало плохо и он уехал, — это даже почти не ложь, — Уэнсдей вернулась к работе.       И хотя информация прояснила то, почему всегда именно она пыталась убить Ксавьера, и указала на конечную цель Веритаса, — хотя абсолютно неясно, зачем ему понадобилось менять свою сущность, — Уэнсдей не могла понять двух вещей: как так получилось, что она и Ксавьер стали частью этого права единого шанса и откуда оно вообще берётся — ни в одной статье про это не нашлось ни слова.       Но путём нехитрых умозаключений Уэнсдей пришла к выводу, что всё это было связано с Витой, которая жила с ней с рождения. Следовательно, вероятнее всего, Уэнсдей и Ксавьер самостоятельно никак не связывали себя с Веритасом правом единого шанса, а это сделали ещё, возможно, до их рождения. Или в тот период, когда Ксавьер уже родился, а Уэнсдей ещё нет. А зная факт, что Вита ненавидела Веритаса по каким-то своим причинам… вероятно, демон правды переиграл её и она стала частью Уэнсдей не по своей воле. Или по своей, но не знала, что для неё это обернётся правом единого шанса — договором, одним из пунктов которого являлась смерть Виты.       «Второй демон в праве единого шанса исполняет роль жертвы — его задача отдать свою сущность, иначе говоря, жизнь, для видоизменения первого демона и воскрешения тела убитого сосуда. Есть сведения, что для этого подходят только демоны жизни, которые считаются бессмертными. Но по этой концепции получается, что это утверждение неверно и единственный способ убить демона жизни — применить право единого шанса».       Обдумывая полученную информацию, Уэнсдей закрыла глаза и перестала следить за временем. Из всего изученного стало чётко понятно, что она опасна для Ксавьера и для демона, что жил с ней в одном теле с рождения. А в дальнейших перспективах — опасна для всего мира. Непонятно, каких целей добивался демон правды, но маловероятно, что хороших для человечества.       От этого осознания в случае, если Веритаса убить не получится, Уэнсдей была заранее согласна, чтоб её убили. Нет её — нет и возможности исполнить право единого шанса.       Странно лишь то, что это известие совсем не почудилось чем-то новым. Давно известная истина. Настоящая причина, по которой она сбежала от Ксавьера и заставила всех и всё забыть о том кошмаре, что произошёл в Неверморе. Чтоб Веритас через них не добрался до неё.       К горлу подкралась тошнота. От всплывшего воспоминания о моменте, когда она впервые осознала, что против своей воли опасна для Ксавьера.       — Эрнест Торп, — представился похожий на Ксавьера парень, не убирая руки.       Пожимать её Уэнсдей не стала. Ей и одного Торпа хватало, заводить какие-то приятельские отношения с ещё одним — перебор.       — Я искал своего брата, но нигде его не нашёл. Однако нашёл в твоей комнате это, — он убрал не пожатую руку в карман, откуда достал листок с напечатанным текстом.       Уэнсдей, игнорируя факт того, что какой-то незнакомец рыскал в её комнате, — главное, чтоб не Веритас, — молча взяла лист. Она закрыла глаза: поняла, какая она дура. Она забыла убрать этот лист со стола, хотя информация от некой Виты предназначалась только ей, и Уэнсдей не хотела её обсуждать хоть с кем-то.       — И что? — она, сделав лицо максимально хмурым, убрала бумагу в свой рюкзак.       — У меня есть к тебе разговор на этот счёт.       — Какого рода?       — Скажем так… я это всё выяснил ещё давно, — он зачем-то достал из своего кармана телефон и проделал на нём какие-то манипуляции, прежде чем повернул его экраном к Уэнсдей.       Увидев содержимое, она не покачнулась, но закрыла глаза. А от лютого гнева даже не сдержала краткое ругательство.       — Сука, — вымолвила она, подняв взгляд на хмурое лицо брата Ксавьера.       Всё это время близкий родственник её парня присылал ей угрозы и иные сообщения на телефон. Это он был сталкером. Это с его сообщения началась череда сумасшедших событий в её жизни. Всё началось с Эрнеста Торпа.       Он беззлобно оскалился, услышав ругательство. Так, что Уэнсдей даже отложила идею кинуть его в прогиб и затем мучительно пытать. У Торпа ещё был шанс всё объяснить.       — Я просто защищал брата, как мог. Я демонолог. Тебе о чём-то говорит понятие «право единого шанса»? — спросил он буднично, убрав телефон в карман.       Уэнсдей молчала.       — Я тебе всё расскажу. Но начну с того, что тут есть только две опции. Либо убить Веритаса, что я уже попытался сделать год назад, но у меня не получилось, я просто убил твоего дворецкого, а вторая — убить тебя.       Уэнсдей обомлела. А после, не раздумывая, ударила проклятого Торпа прямиком в солнечное сплетение. Когда он наклонился, болезненно держась за грудь, она обхватила его плечи и потянула вниз, пока не смогла нанести ещё три удара по спине.       После ослабший Торп упал на пол.       А её глаза щекотали слёзы, безуспешно пытавшиеся вырваться на волю.       Глубоко вздохнув, Уэнсдей отогнала воспоминание. Как бы её ни стала вновь разъедать злоба и обида на происшествие многолетней давности, она его потом приняла и смирилась с ним. Она даже забыла о смерти Ларча. Её это не волновало, стало чем-то, что ушло из её жизни.       Но злоба, вопреки здравому смыслу, не отступала. Копилась в разных частях её тела, даже под ногтями, и медленно разъедала кислотой её плоть. Невыносимо и мучительно. Кажется, она ощущала как гнев заклубился даже в дёснах.       Тело стало едва ощутимо дрожать от перенапряжения.       Фыркнув, она резко встала и, игнорируя библиотечные правила о тишине, стала, громко стуча подошвами, слоняться быстрым шагом между лабиринтов стеллажей, забирая оттуда все книги о демонах, что смогли привлечь её внимание. Читать ныне она их не собиралась — была совершенно не в том состоянии, чтоб здраво оценивать новую информацию, но она хотела их одолжить у библиотеки и забрать с собой. Продолжить исследование тогда, когда буйство эмоций в её душе утихнет. Когда-нибудь холодный ветер её души доберётся до вспыхнувшего гневом фитиля и мгновенно потушит его.       Тогда она и займётся исследованиями дальше.       А ныне ей хотелось одного — встретиться с её треклятым Торпом, который не убивал её дворецкого, но которому она сама угрожала смертью одним лишь фактом своего существования. Но из-за этого Уэнсдей не собиралась начинать игнорировать Ксавьера — они уже не в том возрасте, чтоб играть в прятки.       Лучше им совместно это обсудить, раз уж неведомыми силами страсть их вновь воссоединила. Тем более, попадать под влияние Веритаса Уэнсдей больше была не намерена. А сама по себе она хоть и желала Торпу смерти, за все те эмоции, что он пробуждал в её душе, по-настоящему наносить ему увечья она не собиралась. Не после того, как узнала вновь о праве единого шанса.       Может быть, она прибьёт Торпа после смерти Веритаса, но не раньше.       Всё почти безопасно.

***

      Предчувствие неладного настигло её уничтожающим всё на своём пути цунами у порога номера, на двери которого висела табличка с просьбой не беспокоить. Хотя странное ощущение, почти вынуждающее спину покрываться мурашками, стало её одолевать ещё по дороге в отель, которая из-за жуткой пробки, начавшейся из-за грозы, заняла целых два часа и восемь минут. Водитель такси, — к тому же ещё до противного разговорчивый и вмиг узнавший в ней известную писательницу, — безуспешно петлял по разным улицам, но какие бы знания местности он ни демонстрировал, итог один — он всегда натыкался на очередную пробку. Уэнсдей казалось, что странное чувство на душе возникло из-за ожидания и раздражения на то, что когда Эрнест повёз её на треклятом метро, он оказался прав, но напряжение только возрастало.       Отперев дверь в номер, она медленно переступила за порог, поставила пакет с книгами из библиотеки и медленно оглянулась по сторонам,обратив внимание на приоткрытое окно, откуда нёсся холодный ветер и проникали редкие капли ливня. Ксавьера не было — смешиваясь с оглушительными завываниями ветра и шумом дождя, из ванной доносились только постукивания пальцев Вещи.       Нахмурившись, Уэнсдей медленно закрыла за собой дверь и, не оглядываясь, прошла в сторону ванной. Раз Вещь там, она сможет у него поинтересоваться, куда ушёл Ксавьер, — который перед её уходом пообещал, что дождётся её из библиотеки и никуда не уйдёт, разве только попросит кого-то привести к нему сына, если станет скучно.       Широко раздувая ноздри от глубокого дыхания, Уэнсдей улавливала какой-то подозрительный аромат, но разобрать его не могла — бушующая за окном гроза мешала. Уэнсдей никогда не завидовала оборотням, — она вообще никому и никогда не завидовала, но этим лохматым тварям особенно, — но ныне она бы не отказалась от идеального нюха, как у Синклер, чтоб оценить запахи заранее.       Только оказавшись у ванной, она наконец разобрала чёткие металлические ноты в этом аромате. А после — и остальной букет того, что составляло обычно крайне манящий аромат человеческой крови.       Дверь в ванную оказалась открыта, демонстрируя занимательную картину — по полу рассыпались, как песок, маленькие крупицы стекла, где-то покрытые алой рябью, а за стеклянным песком лежало тело.       Встревоженный Вещь прыгал вокруг него и трепал за лицо, но пробудить не мог. Только его пальцы оставили круглые отметины в уже засохшей крови на лице Ксавьера, пролёгшей от его глаз и вплоть до шеи. Прищурившись, почти в испуге, Уэнсдей заметила, что его грудь вздымалась. Медленно, прерывисто, но заметно.       Живой — это главное.       Увидев её, Вещь прекратил кружить вокруг лица парня и метнулся к ней под ноги, начав сбивчивый, но дельный рассказ:       — Я читал австрийскую газетку, а тут слышу — стекло разбилось! Подумал, что показалось. Там же гроза на улице, вот и забил. Читаю дальше. А тут треск стал отчётливее грома! Бросил газету и помчался. Нашёл его уже в таком состоянии, — призналась конечность.       Уэнсдей только мрачно кивнула и взмахом попросила Вещь убраться с дороги.       Всё больше хмурясь, она села по левую сторону от лишённого сознания парня, быстрым взглядом оценив его состояние. Он лежал на спине, одна рука, согнутая в локте, легла поверх груди, а другая безвольно откинулась куда-то подальше от тела, почти доставая до осколков стекла. Брюки где-то напитались кровью и через них проглядывали осколки стекла. Больше повреждений не было. Только кровь на лице, явно вытекшая из глаз.       Уэнсдей оставила один болезненный щелбан на его лбу, на который не последовало никакой реакции.       — Принеси нашатырь, — скомандовала она Вещи, на что придаток лишь изумился:       — А он у нас есть?       — В моём чемодане, левый карман. В бутылке из-под антисептика для рук, — произнесла она холодно, пока сама искала какой-нибудь источник света. Обнаружив у себя в сумке карманный фонарик, Уэнсдей ногтями надавила на веки парня, заставив его их распахнуть, прежде чем направить яркий луч света на зрачок, окружённый покрасневшим белком.       Зрачок сузился; Уэнсдей, облегчённо вздохнув, отпустила веки и выключила фонарь.       С какой бы целью ни пришёл Веритас, ныне вокруг Уэнсдей отыскать его не могла, а Ксавьер, хоть и лежал без сознания, вскоре должен был очнуться. Если, конечно, Веритас не ввёл его в какое-нибудь демоническое пограничное состояние, о котором ей было ничего не известно.       Вскоре вернулся Вещь с бутылкой якобы с обычным антисептиком для рук. Откупорив бутылку, Уэнсдей тотчас приложила горлышко к носу Ксавьера. Не хватило терпения даже смочить спиртом даже какую-нибудь салфетку.       Две секунды ничего не происходило, но сразу после его нос сморщился, а из приоткрытого рта вырвался оглушительный кашель. Уэнсдей тотчас отняла бутылку от его лица и закрыла её.       А после он и глаза открыл, уже с расширенными зрачками настолько, что почти скрылась радужка.       Надеясь, что из-за этой манипуляции парень не получил ожог слизистой носа, Уэнсдей сама себе кивнула — весьма спорный метод для пробуждения сработал.       — Что произошло? — спросила она тотчас, не разузнав у сбитого с толку парня о его состоянии. И так по нему было ясно, что он растерян, контужен и, вероятно, у него кружится голова.       Полминуты Ксавьер молчал, бездумно разглядывая потолок потерянным взором, прежде чем с его губ сорвалось неуверенное:       — Сам не понял. Веритас просто появился в зеркале, у меня кровь из глаз… я и уничтожил всё. А потом… увидел тебя, — рассказал он тихо.       Уэнсдей прищурилась. Веритас не мог овладеть его телом целиком без её помощи… зачем этот чёрт явился Ксавьеру в зеркале? Что он хотел от него?       — Спросил, кого я покрываю. Появился сразу после моей беседы с отцом…       — Что ты такого узнал, что Веритас почуял добычу?       — Пообещал отцу не озвучивать общественности всю его подноготную за правду.       — Расскажи мне про свой разговор с отцом, — попросила приказным тоном Уэнсдей, желая разобраться во всей чертовщине, что успела произойти, пока она узнавала всякие сведения в библиотеке.       — Сейчас… только давай не тут, — сдавленно вымолвил Ксавьер и попробовал подняться на ноги.       Уэнсдей ему не помогала, но внимательно следила за каждым его движением, будучи готовой при необходимости поддержать его. Даже выставила вперёд руку и почти схватила его, когда он покачнулся. Но он мгновенно смог установиться на ногах, и она убрала руку за спину.       — Ты за меня волнуешься, Уэнсдей? — он выдавил весёлую ухмылку из себя, но тотчас же поморщился, опустив взгляд на свои раненые ноги.       Недоверчиво вскинув одну бровь на его вопрос, Уэнсдей заведённой за спину рукой попросила Вещь принести антисептик, иголку с ниткой, пинцет и пластыри. Услышав удаляющиеся шаги верного помощника, она один раз удовлетворённо моргнула. Незаметно — Ксавьер не должен был ничего понять.       — Нет, хотя я и не знаю, что произойдёт, если ты умрёшь от падения на стекло вблизи меня. Но если убью тебя я, то это закончится катастрофой, — вымолвила она мрачной скороговоркой.       Тогда ей в ответ уже Ксавьер бросил настороженный взгляд, приподняв одну бровь.       — Ты тоже узнала о праве единого шанса? — спросил он, медленным шагом двинувшись прочь из ванной.       — Твой брат подсказал, — отозвалась честно Уэнсдей, пытаясь скрыть в голосе злость на Эрнеста Торпа. Если она и расскажет Ксавьеру о произошедшем в прошлом, то позже. Не теперь, когда лицо парня было перепачкано кровью, в ногах застряли осколки стекла, а его сознание ещё не окончательно очистилось от сонного морока.       Почему-то Ксавьер нахмурился ещё сильнее.       — То есть, он тоже о нём знает?       — Он первый эту информацию нашёл. А потом потерял сознание. Когда пришёл в себя, рассказал мне, а потом куда-то убежал.       И хотя лицо парня и так было болезненно-бледным, оно вмиг окрасилось почти в серый оттенок. Он даже пошатнулся — и Уэнсдей, мгновенно среагировав, всё-таки схватила его за руку, потянув чуть на себя — ровно настолько, чтоб он смог установиться на обеих ногах.       — Чёрт, — выругался Ксавьер. — А вот и подтверждение слов отца… — произнёс на выдохе он, подступая к кровати.       — Объясняй толково, — Уэнсдей не стала делать голос мягким или общаться вежливо. Чтоб парень не забывался в своих эмоциях и чувствах, следовало жёсткими словами выводить его из моря ненужной воды на сушу конкретики.       — Отец сказал, чтоб я не смел рассказывать Эрнесту об этом всём. По его словам, Эрнест это раньше уже знал, но тогда ни с чем разобраться не смог, и лишь сходил с ума от присутствия демона смерти. Когда мы все всё забыли, Эрнест и от этого демона избавился, — начал говорить слова, похожие на бред, Ксавьер, на что Уэнсдей только поморщилась, намекая, что информации ей мало. Одно стало чётко ясно — Эрнест Торп совсем не прост.       Присев на кровать, Ксавьер продолжил пересказывать беседу с Винсентом, а Уэнсдей, сложив руки на груди, стояла дальше в ожидании Вещи. Стоило побыстрее убрать из его ног осколки стекла.       Слушая его рассказ молча, она сопоставляла его слова с тем, что узнала ранее. Всё выглядело правдоподобно. И оттого на душе стало вдвойне противно — Уэнсдей никогда не слышала, чтоб хоть кто-нибудь упомянул о дружбе её матери с Адель Торп. Но её обрадовало известие, что самим её родителям хватило разума не ввязываться в сделки с демонами, несмотря даже на бесплодие.       Вскоре подошёл Вещь, волочащий за собой целую аптечку. Уэнсдей кивнула ему, когда он бросил чёрную сумку ей под ноги.       — Я тебя на секунду перебью, — бросила она недоумевающему Ксавьеру. — Снимай брюки. Где-то будут цепляться за стекло — сообщай, — приказала она сухо.       Прикусив губу, парень прыснул. Его ранее хмурые глаза даже на мгновение просияли, а уголок губы дрогнул.       — Я так подозреваю, ты хочешь залатать мне раны, — наконец произнёс он, опустив руки на пояс. — Но если потом и душу залатаешь — буду благодарен, — добавил он, хитро усмехнувшись.       Никак не отзываясь, она наблюдала за тем, как он медленно стягивал с себя штанины и продолжал говорить — но уже по делу. Верно, заметив, что она никак не реагировала на его намёки, решил не испытывать её терпение и вернуться к пересказу и рассуждениям о разговоре с отцом.       Уэнсдей пару раз помогла ему на тех местах, где осколки стекла намертво застряли в ткани. Хотя Ксавьер явно не был благодарен ей за помощь — она просто резко вытягивала стекло из его ноги и брюк, даже не предупреждая. Зато получалось быстро.       Когда он отбросил брюки в сторону, Уэнсдей критически оглядела раны на нём и, всё продолжая молчать, размышляя над его рассказами, опустилась на колени, придвинув к себе аптечку.       Он всё продолжал говорить, — замолкал только тогда, когда Уэнсдей пинцетом доставала из его плоти куски стекла, — но и Уэнсдей нарушила молчание: стала иногда отвечать на его реплики, делясь своими знаниями. Разговор о демонах никак не отвлекал от пристального разглядывания уродливых ран на предмет крошечных острых объектов и зашивания этих ран, после прохождения по ним тряпкой, смоченной в особом антисептике по рецепту её мамы. Наоборот, разговор стимулировал мозговую деятельность и Уэнсдей работала быстрее. И Ксавьер не жаловался на боль. Только начинал тяжело дышать и замолкал, когда боль становилась нестерпимой.       Когда они закончили обмен неприятной информацией, Уэнсдей отложила инструменты — она закончила и с обработкой ран, а Ксавьер опустил на неё взгляд, прищурившись. Дурой Уэнсдей не была — понимала, на что парень намекал. Возможно, им и правда стоило бы отвлечься и только после этого вернуться к обсуждению треклятой реальности. Вполне вероятно, что разрядка даже помогла бы им потом лучше соображать и быстрее во всём разобраться.       Ничего не говоря, Уэнсдей сначала протёрла салфеткой, смоченной в антисептике, его лицо от крови, а затем сразу опустила руку на его бельё и через ткань медленно провела пальцами по мгновенно твердеющему выступу. Потом ещё раз и ещё раз.       И резко убрала руку — он ей с утра не дал, и она решила отомстить.       Рассудив, что это вполне справедливая месть, Уэнсдей резко отвернулась от парня и пошла к другой части комнаты, даже не раздумывая, куда конкретно. Просто чтоб он со своими израненными ногами не смог добраться до неё.       Это даже забавно — возбуждать парня, а затем оставлять его неудовлетворённым.       Уэнсдей остановилась только тогда, когда во что-то, ею незамеченное, врезалась. Отшатнувшись в изумлении, она поняла, что столкнулась с огромным зеркалом в прихожей. Оно тянулось от пола и до потолка, напоминая просто проход в другую комнату.       Подняв на своё отражение взгляд, она сначала обратила внимание на тьму, что заклубилась по углам, а сразу после на саму себя — с уголка её глаза сорвалась алая капля.

***

      Щёлкнула камера на телефоне, затем ещё раз. После Энид поменяла положение руки и изменила выражение лица, сделав ещё одно селфи. Затем не глядя обхватила бокал с пина коладой и приставила его к щеке. Тогда камера щёлкнула в последний раз, и она убрала телефон. Выкладывать новые фото она не собиралась — она их собирала в галерее, чтоб затем выложить параллельно с каким-то подходящим текстом. За день она у себя в истории опубликовала только фото залитой солнцем венской улочки, такой контрастной на фоне вчерашней грозы, которую Энид сама почти не запомнила — она вернулась домой на такси, пьяная и ничего не соображающая. Но на утро она проснулась без похмелья и, рассмотрев десятки фотографий вчерашней грозы, решила, что пока погода позволяет, лучше прогуляться.       Аякс не стал возражать — и с самого утра они, держась за руки, как наивные подростки, гуляли по центру города, останавливаясь только в кофейнях, чтоб взять напитков навынос.       Но пять часов прогулки утомили — и они расположились в каком-то незаметном кафе, спрятанном прямо во дворе какого-то старого здания. Оказалось, там делали замечательные коктейли. А вот выбор еды скуден — всё бургеры, какие-то швайнбратены, — сколько бы официант ни пытался по-английски объяснить, что это, так и не смог, — и разнообразие предстало только из шницелей. Заказав себе наугад какой-то шницель и салат к нему, Энид большую часть времени смаковала вместо еды напитки.       Слегка опьянев, она ощущала себя до невозможного счастливой. Ей и без алкоголя на душе стало легче, чем за долгие годы, но в состоянии лёгкого опьянения это ощущалось отчётливее. Если бы не угроза из ада, ей, возможно, стало бы совсем легко, хотя она всё ещё боялась, что не достойна Аякса или опасна для него. Но ему на это было всё равно.       Он её любил. И это потихоньку вытягивало душу, увязшую в болоте серой реальности.       И радовало её ещё одно обстоятельство:       — Книгу Уэнсдей, которую мы все вместе писали, опубликуют через неделю! Представляешь? — заговорила она, резко вспомнив о новости, обнаруженной на просторах интернета вчера.       — Да? — Аякс улыбнулся, но неуверенно. — Я надеюсь, что людям она понравится, иначе Уэнсдей нас убьёт.       — Не убьёт. Ей же всё равно на мнение людей. Хотела бы, уже бы нас убила за нашу писанину. А реакция людей… это больше меня нервирует, — заключила Энид и припала губами к бокалу.       — Буду надеяться, что ты права. Не хочу, чтоб моей жизни угрожала Уэнсдей. И Веритаса достаточно…       — Давай без разговоров об этой твари! Мне не по себе сразу, как его имя слышу, — она поёжилась: её вправду одолели мурашки.       Чтоб отогнать неприятные мысли, она прикрыла глаза. Стоило сосредоточиться на том, что приносило ей счастье. На Аяксе.       — Тогда у меня есть более приятный разговор для тебя, — протянул загадочно Аякс.       Распахнув глаза, Энид с интересом глянула на него. По интонации было не разобрать, что он задумал. Но явно что-то приятное.       — И какой же?..       — А когда это всё закончится, ты станешь моей женой? — спросил он, посмеиваясь. Кажется, это было почти не всерьёз. Или… не разобрать.       Но зачем бы Аякс это ни спросил, ответ у Энид уже был заготовлен:       — Да я хоть уже! — и она, перегнувшись рывком через стол, дотянулась до его губ.

***

      Бьянке нравилось следить за Уильямом — пока там все невесть чем занимались, — Йоко куда-то удрала с Эрнестом, Энид поспешила к Аяксу, а резко воссоединившиеся Уэнсдей и Ксавьер просто на звонки не отвечали, игнорируя любые попытки с ними связаться, — она с радостью баюкала малыша, которому нравилось её общество. Гулять с ним по какому-то венскому парку было настоящим наслаждением, даже после вчерашней грозы. От прошедшего ливня и следов не осталось, всё вокруг благоухало, а птицы пели прекрасные песни. Только немецкая речь резала слух — и как некоторые люди умудрялись видеть этот язык красивым? Казалось, словно его носители говорили и задыхались. А если не задыхались, так сразу покрывали весь свет трёхэтажным матом — иначе быть не могло.       Поэтому она, чтоб сберечь слух ребёнка, увозила его на коляске подальше от людей. Туда, где только птицы пели и иногда жужжали насекомые, парящие меж почти совсем пробудившейся весенней природы.       — Красивый день, да, Уилл? — спросила она у малыша, улыбаясь. — Моей Кэсси понравилось бы. Она тебя постарше. Уже совсем взрослая, в сравнении с тобой. А ведь недавно она ещё была как ты, представляешь? И ты скоро вырастешь… — Бьянка усмехнулась. — Но сейчас ты в самом лучшем возрасте. Когда мир ещё только красив. И когда все о тебе заботятся. Прелесть же?       Уильям в ответ заулыбался — что ж, кажется, он был согласен.       — У тебя очень хороший папа, ты знаешь об этом? Только пропадать любит… но он старается. И вскоре вы снова будете жить нормально. Только папе придётся сейчас в отъезд отправиться. Но ты же подождёшь? А там у тебя, глядишь, и новая мама появится, — разговаривала с малышом Бьянка.       Она всегда относилась к детям по-особому, но в бессмысленных сюсюканьях смысла не видела. Даже с младенцами говорила как с теми, кто в полной мере её понимает. Могла начать сюсюкаться только в случае истерики — чтоб хоть как-то успокоить бушующее дитя.       Но дети её любили.       — Кстати, ты в курсе, что ты сейчас в Европе? Это такая часть света. Далеко за океаном от места, где мы живём. Тут люди даже общаются не так, как мы. Представляешь? Это Вена, столица Австрии. Подрастёшь и сможешь рассказывать, что младенцем побывал на родине Моцарта. Только немецкий не учи. Запомни этот совет на всю жизнь Лучше выучи испанский. Или итальянский… но точно не немецкий. Пускай твой дядя Эрнест говорит тебе что угодно, но никакого немецкого языка, — продолжала она свой монолог Уильяму.       Малыш что-то забавно квакнул в ответ, и Бьянка расплылась в улыбке.       — Да, я тоже так считаю, — сказала она Уиллу.       Он вновь что-то попытался промямлить.       — Ну это ты умничка. Я бы и не додумалась до такого, — Бьянка наклонилась к нему и ласково погладила по щеке.       Её идиллию прервал звонок. Вибрация телефона раздалась из сумки, заставив поморщиться — Бьянка совсем не ожидала, что кто-нибудь позвонит. Она уже привыкла ходить с малышом и дышать свежим воздухом, особо ни о чём не задумываясь.       Подумав просто проигнорировать звонок, Бьянка себя одёрнула: могло произойти что угодно. И звонить мог кто угодно.       — Прости, Уилл, тут кому-то что-то от меня надо, — печально вздохнув, она достала телефон. Незнакомый номер, американский…       Кому-то придётся много заплатить за роуминг.       Вздохнув, Бьянка смахнула значок ответа и приложила телефон к уху.       — Мисс Барклай? — спросила какая-то женщина. Её голос прозвучал как-то сочувствующе. Наверное, очередная потенциальная клиентка.       — Да, это я. Прошу прощения, я сейчас… — её прервали:       — Вы были отмечены как близкий человек в списке контактов Лукаса Уокера, — продолжила женщина.       Почему-то на улице резко стало очень мало воздуха.       — Да, мы живём вместе. У нас дочь общая…       — В таком случае я вам соболезную.       — Что?! — она резко закрыла лицо рукой, ощутив, как сердце готовилось выпрыгнуть из груди.       Нет, с ним всё было в порядке. Он не мог, не мог…       — Соболезную, мистера Уокера убили. Врачи пытались его спасти…       — Нет… нет… — сжав ручку коляски, Бьянка обессиленно опустилась на землю. Не обращая ни на что внимания больше, она, задыхаясь, всхлипнула.       Мгновение назад яркая и залитая солнечным светом улица поблекла. Всё лишилось красок. Абсолютно, словно на мир надели чёрно-белый фильтр. Только на фотографиях под этим фильтром всё красиво. В реальности же эти цвета означали боль, конца которой уже никогда не будет.