Смертельная импровизация

            Вокруг клубилась непроглядная тьма, где не нашлось места ни единому лучику света. Её боль поглощала пространство, клубилась в каждом закоулке бесконечных лабиринтов ада. Она подавляла даже металлические, как свет от молний, всполохи своего собрата по виду, но не по душе. Его голос пытался громом разноситься по окрестностям, разрушать стены, выстроенные ею, но тех немногих сил, что остались при ней, хватало для побега.       Это ненадолго, она прекрасно понимала. Но иначе не могла. Не после своей очередной ужасной ошибки. Довериться ему после всего произошедшего — самая большая глупость, какая могла быть. Но она решила, раз уж он демон правды, любые его махинации ей удастся обхитрить, а ему придётся сдержать своё слово. Таково проклятие демона правды. Он не мог просто забрать свои слова назад.       Она думала, что справится с ним.       А он втянул её в право единого шанса. Использовал её слабости и силу на свой лад.       И при этом он её не обманул. Этот урод творил свои ужасы, ни разу не солгав. Говоря лишь правду, он лгал страшнее самых умелых лжецов. Она же посмела попасться на его крючок.       — Аддамсы, Аддамсы, Аддамсы… — прорвался его голос: одновременно тихий, как пробирающий до дрожи шёпот, и оглушающий, как возмущения стихии в грозу. — Ты же помнишь, Вита, кто это?       Одно лишь их упоминание разрушило баррикады, что она строила. Словно ураганный ветер врезался в её ненадёжные укрепления, сметая их прочь. Как обыкновенные соринки, они улетали и растворялись во тьме.       — Ты подаришь ребёнка своим потомкам. Это ли не счастье демона жизни?       Вита пыталась раствориться в собственном же мраке, растаять по центру своей души, но не вмешиваться в жизнь тех, кем она дорожила. Не вмешиваться в естественный ход вещей. Лучше сгореть в адском пламени и исчезнуть, но не трогать Аддамсов. Она — их помощник, а не проклятие.       Веритас же пытался извратить её сущность.       — Ну зачем же ты их покрываешь, Гуди Аддамс?

***

      Уэнсдей дёрнулась, пытаясь смахнуть с ног злостные лапы, но всё бесполезно. Что-то чешуйчатое и безумно сильное волочило её на дно, вынуждая глупо и бестолково барахтаться. Так извивался трёхлетний Пагсли, когда она пыталась его утопить в бассейне дома. Был таким же беспомощным и жалким. А ныне она, добравшись до проклятой Австрии, ради убийства проклятого Веритаса, тонула в мелком озере. И почему ей никто не сообщил, что в озере обитают какие-то твари?       Или это была какая-то особая защита Веритаса? Он сам?       Что тянуло её безжалостно на дно и не отпускало?       На последнем издыхании, готовая в любое мгновение открыть рот или сделать вдох носом и позволить себе утонуть, она судорожно оглянулась, пытаясь найти других людей. Если на них ополчились, то все пассажиры посудины должны были барахтаться безвольно рядом с ней.       Но Уэнсдей не видела никого. Ни единой души. Вокруг — только муть в ранее прозрачной воде. Словно резко прибило тину, намело её отовсюду, с каждого берега озера.       Тело почти поддалось воде, готовое уже пустить её в себя. Гордости, сил и тяги к жизни не хватало, чтоб удержать себя в сознании. Нелепая смерть. Даже не такая, как у неё в видении.       — Позволь мне, мне хватит сил, — голос прозвучал как на суше. Женский голос донёсся отовсюду, но, кажется, он был лишь в её голове. Возможно, результат асфиксии. От утопления Уэнсдей стал чудиться голос Гуди. Голос духа, что давно разорвал связь с ней, когда вылечил её.       Или…       Мысль скользнула в голове мимолётом, но Уэнсдей поняла, что думает правильно. Она не могла ошибаться. Всё сходилось.       Уэнсдей разрешила ей мысленно взять контроль. Что бы Гуди, что бы Вита ни хотела сделать, она — демон жизни. И она могла её спасти.       Сил бороться не осталось, и перед глазами замелькали белые огни. Словно чудищ под ногами охватило самое горячее, белое, пламя. Прямо под водой. То были галлюцинации повреждённого рассудка. Уэнсдей была уверена, что вокруг не существовало никакой дымки, никакого огня. Ничто белоснежное не стелилось вокруг её тела, охватывая всё вокруг.       Свет резко превратился во мрак.       — Вот теперь прощай, Уэнсдей Аддамс, — глухо, отдалённо прозвучал голос Гуди. — Я сделала всё, чтоб исправить свою ошибку.

***

      — Боже, вот ты где! — Уэнсдей безошибочно определила, что её сон посмела потревожить Энид. Только она могла так истошно визжать, как свинья на скотобойне. — Дыши! Дыши! Всё хорошо, слышишь?! — тяжело откашлявшись, отхаркивая раздирающую глотку жидкость, Уэнсдей распахнула глаза, уставившись на продрогшую, насквозь мокрую и красную не то от ужаса, не то от холода Энид.       В глазах девчонки заблестели слёзы, и она бросилась её обнимать, явно не желая принимать возражений. Цепкая хватка сильных рук чётко сообщала — любая попытка освободиться будет пресекаться. Уэнсдей лишь позволила себе расслабиться, насколько могла.       Кожу стегал холодный ветер, мокрая одежда липла к телу, а на душе… а на душе ничего. Ни гнева, ни ярости, ни отвращения к своему положению. Пусто. Часть её сердца вырвали и уничтожили — она это прекрасно знала. Тот демон, что всю жизнь рос в ней, совершил отчаянный, убийственный ход.       Убить демона жизни мог его носитель. Вот как было возможно их убить без. Один раз Уэнсдей почти убила её. Растеряла возможность беседовать с ней, как с призраком человека. Она убила ту очеловеченную часть Гуди. Оставила при себе лишь Виту. Демона, что сидел в ней, но не мог открыто контактировать. Только через Энид. Её ход с овладеванием разумом и телом Уэнсдей — смертный приговор.       Иначе быть не могло. Уэнсдей чётко понимала, что из неё вырвали часть души. Пускай чужую, но которая росла с ней с рождения. Она могла назвать Виту частью себя.       И если Вита умерла…       Означает ли это, что право единого шанса исполнить больше невозможно?       «Второй демон в праве единого шанса исполняет роль жертвы — его задача отдать свою сущность, иначе говоря, жизнь, для видоизменения первого демона и воскрешения тела убитого сосуда. Есть сведения, что для этого подходят только демоны жизни, которые считаются бессмертными. Но по этой концепции получается, что это утверждение неверно и единственный способ убить демона жизни — применить право единого шанса», — вспомнила Уэнсдей цитату, прочитанную в библиотеке университета.       Значит, в статье ошибались? Был другой способ убить демона жизни? Он должен был отдать жизнь за спасение своего носителя?       Или… какая-то часть Виты осталась при Уэнсдей? Просто слабая столь, что на душе воцарилась нерушимая пустота?       Нет… Вита попрощалась с ней.       — Я сделала всё, чтоб исправить свою ошибку, — последние слова демона.       Уэнсдей вдруг оттолкнула Энид, подняв взгляд почему-то к небу. Значит, она больше не угрожала Ксавьеру смертью? Всё было так просто? Всего лишь позволить Вите себя спасти от каких-то чудовищ? Не убивать себя, а убить Виту? Убить демона, которым стала Гуди Аддамс?       — Что такое?.. — Энид нахмурилась.       — Право единого шанса… оно разрушено, — наверное, ей показалось, но отовсюду донёсся утробный рёв озлобленной адской твари.       — Что?! — в крике Энид смешалось всё: ужас, радость, шок и ещё что-то, что не удалось определить.       Уэнсдей не стала повторять. Только поднялась на ноги, отряхиваясь от грязи, прилипшей к мокрой одежде, и оглянулась. Их выбросило на берег где-то не в деревне. Спереди — озеро, а вокруг — только ветви унылых деревьев и густые заросли кустарников. Всё, что дальше, терялось в непроглядной пелене тумана.       — Надо подумать, как отсюда уйти, — только и сказала она.       — Право единого шанса разрушено?! То есть Веритас больше не опасен? Уэнсдей?! — не унималась проклятая девчонка.       Уэнсдей повела плечами, шумно выдохнув. Может быть, так до её школьной подружки дойдёт, что ей не хотелось об этом говорить. Что от разрушения права единого шанса смертью Виты ничего не решилось, скорее всего. Только стало более запутано. Веритас и впрямь больше не мог завладеть Ксавьером, отныне это невозможно.       Но не просто же так Уэнсдей увидела в видении давным-давно свою смерть? Она умерла в горах, довольная. И ныне всё шло к этому. Вита спасла её от лап того, что заполонило озеро, — и о чём в кристально-чистой воде больше ничего не напоминало, — и планы Веритаса они нарушили. Должно быть, они справятся. Но Уэнсдей за это умрёт.       Занимательно, однако.       А остальные? Кто-нибудь ещё умрёт? И почему? Что их ожидало в ближайшем будущем?       — Уэнсдей! Не игнорируй меня! — Энид, совсем потеряв всякий страх и чувство такта, схватила Уэнсдей за плечи. — Отвечай! Тебе известно больше, чем мне! Расскажи, твою мать! — кажется, она вызверилась. Аддамс почти ощутила, как когти разрезали плоть. Не понятно что, но что-то остановило порыв Энид. Когти лишь едва надавили на плечи.       — Убери свои руки, — девчонка нахмурилась, но послушно отступила на пару шагов.       — Уэнс…       — Нет, Веритас дальше опасен. Он-то живой остался. И он, я думаю, очень зол, — бросила она напоследок.       Игнорируя холод, пронзающий тело до костей, и даже не пытаясь потратить свои силы на поиски утерянных вещей, Уэнсдей сориентировалась на местности и пошла в направлении деревни. Ей хотелось думать, что она идёт к деревне. По всем ориентирам их выбросило на берег напротив железнодорожной станции, а значит, Гальштат близко. Максимум — в часе, если петлять совсем закрученными маршрутами или допустить наличие пропастей. Если найдётся прямая тропа — не более пятнадцати минут. Озеро маленькое, и Уэнсдей с Энид не могло вынести куда-то особо далеко.       — Куда ты бежишь так! У меня от холода ноги не двигаются! — сетовала громогласно Энид, плетясь где-то позади.       — От холода и бегу, — фыркнула Уэнсдей, не сбавляя темпа.       — Ты порой невыносима… — кажется, девчонка оступилась, но проверять не хотелось. Не до неё. Вита сделала ход конём, но шах и мат Веритасу никто не поставил. Он ещё мог выкрутиться. И очень просто.       Фатальный на первый взгляд ход — всего лишь ничего. Маленькая перестановка сил. Непонятно, умный ли ход вовсе. Возможно, максимально глупый и бестолковый. То есть, фатальный, но не для Веритаса.       Ещё предстояло выяснить, кто и какие положения занимал на шахматной доске. Но Уэнсдей, слушая нытьё Энид, билась о заклад, что её неверморская подружка — пешка. Хотя всё ещё могло поменяться…       Уэнсдей позволила себе остановиться на пару мгновений. Сомкнув веки и пробуя на вкус хладный воздух, она пыталась собрать в клетку разбежавшихся щенков мыслей, запереть их и подождать, пока они не вырастут. К тому моменту она как раз должна дойти до Гальштата, принять душ и на трезвую голову поразмыслить о нынешнем положении. Думать, петляя через чащу — занимательно, но не прагматично. Главное — выбраться из леса. Тогда будет место остальным размышлениям.       — Након… — наверное, её попутчица хотела порадоваться внезапной остановке, но Аддамс не стала её обнадёживать: распахнув веки и устремив внимательный взгляд вперёд, она перешла почти на бег.       Мысли, должно быть, испугались её решительности и укрылись по своим норам, зарылись в землю, вторя дождевым червям. И хорошо. В голове образовался провал с единственной вещью — целью. Деревней.       — Чёрт с тобой, Уэнс! — рука Энид, со свойственной оборотням силой, приземлилась ей на плечо и вынудила остановиться. Вырываться из хвата — не то, на что стоило тратить драгоценные силы. — Ты бегаешь, как какая-то карусель! Дай мне! — она выпустила её и вдруг упала.       Волчица зарылась носом в сырую землю и громко задышала, широко раздувая ноздри и прищурившись. Применила свои силы. Додумалась до этого быстрее, чем это смогла сделать Уэнсдей.       Иногда полезно иметь какого-нибудь оборотня под боком. Ходы пешек полезны.       — Пошли, убегающая от холода, — буркнула Энид и поднялась с земли, подрагивая. — Туда, — она побежала, чуть склонившись к земле, и не прекращала громко дышать.       Вскоре они ворвались на опустевшие улицы деревни, укрытые густым туманом. Старые австрийские домишки, которые люди назвали бы аутентичными, тянулись вдоль дороги и вели куда-то. Куда-то в место, где жизнь кипела — крики, ругательства, плач и всё на разных языках. Должно быть, все туристы, кому не повезло перевернуться на лодке.       Не сговариваясь, они с Энид двинулись вдоль тумана на звук. С каждым шагом голоса становились громче. Значит, они шли верно. Ныне стоило отыскать людей. Как бы Уэнсдей их в общей массе и ни презирала. Общество, после произошедшего — спасение. А общество её попутчиков по несчастью — необходимость. Требовалось поделиться с ними сводками, сообщить обо всём, что произошло.       Пусть знают, что Ксавьер больше не в прямой опасности, но Веритаса нельзя считать побеждённым и, скорее всего, вскоре начнётся что-то. Уэнсдей пока не могла сказать, что именно, но знала — ничего хорошего.       Когда гомон стал оглушать, Уэнсдей вдруг затормозила. Не от подсознательного нежелания идти в толпу… от осознания, что к пустоте в душе, оставленной Гуди, добавилась ещё одна. Весь путь она даже не попробовала считать, сколько потратила секунд, минут или часов на поиски. Уэнсдей не знала, сколько они шли. Она не считала.       Даже подсознательно, не улавливая того, но ей стоило считать. Что-нибудь и как-нибудь. Даже если не секунды, то свои шаги. Но не сидеть в бездумье, не зная до мельчайших значений, сколько и чего заняло то или иное действие.       Что-то нарушилось. Она считала секунды столько, сколько себя помнила с Неверморских времён. С того самого момента, когда встретилась с хайдом вновь. Переставала что-либо подсчитывать она только в особых случаях или во сне. Хотя и там ей порой снились часы.       Больше те ошмётки души, что остались, не требовали подсчёта. Им не хотелось ничего считать. Им это не требовалось.       Может, Уэнсдей всё-таки умерла? И всё это — долбанное доказательство жизни после смерти? Или почему?       Что произошло с её жизнью за те мгновения, когда неведомые твари тянули её на дно и всячески изворачивались на убийство, но Вита смогла их одолеть? Какие метаморфозы приключились с душой, с самой реальностью?       И почему наконец перестать считать стало облегчением? На душе не было ничего, пустота. Блаженная пустота. Она соседствовала с болью от потери Гуди, но, быть может, была даже сильнее. Что-то наподобие радости. Камень слетел с души… не требовал больше никаких подсчётов. Незачем было знать, сколько и на что она потратила времени. Жизнь совершила крутой оборот.       А она даже не сразу это заметила.       С рассудком что-то явно приключилось, пока Гуди умирала. Хорошо это или нет — разобрать сложно. Но несобранность, рассеянность, непонимание себя самой — это звучало очень плохо. Слишком человечно.       Уэнсдей убедилась давно, что ей свойственно многое человеческое, как бы она подростком это ни отрицала, но среди всего отсутствовал всякий идиотизм. Место нашлось для чувства любви и даже для дружбы, но не для того, чтоб она сразу не заметила, насколько всё изменилось.       Не уловила, что смерть Гуди принесла не только пустоту в душе.       — Аякс?! Аякс?! Аякс, ты где?! — тем временем закричала Энид, стремглав, как безумное животное, бросившись в окутанную туманом толпу. — Аякс?! Аякс! — донеслось минуту спустя.       Значит, ей удалось отыскать своего благоверного. С нюхом оборотня, впрочем, этому стоило быть крайне простой задачей. Наверное, ближайшие сутки, если их не убьют, воссоединившаяся парочка не отлипнет друг от друга.       Ну и пускай. Главное, чтоб не сильно мозолили глаза.       Ориентируясь на её прерадостные крики, Уэнсдей глубоко вздохнула и тоже пошла в толпу. Встречи не избежать. Стоило устроить её пораньше и забыть о всяких слезах и соплях, что будут её неизменно поджидать. Презрительное явление, но недостаточно страшное, чтоб пытаться избежать его всячески. Да и ради сухой одежды и душа можно вытерпеть эмоции её попутчиков. Вполне сносная цена. Выносимая.       — Уэнс? Уэнс! — она прищурилась, пытаясь распознать, кому не посчастливилось первому её обнаружить.       Из тумана ей навстречу выбежал, кутаясь поверх мокрой одежды в, кажется, десяток полотенец, потрёпанный и позеленевший Торп. Ксавьер Торп. Ожидаемо.       Кажется, его глаза грозились вывалиться из-под защиты опухших и чернеющих век, а выражение искусанных губ менялось быстрее скорости света. Не иначе. Эмоции бурлили в нём ненамного слабее, чем в Энид Синклер. Может, даже больше. Просто ему хватало самообладания не выглядеть совсем прерадостным кретином.       — Уэнсдей! Я думал, ты погибла! — Аддамс замерла, прикрыв веки, когда поняла, что столкновения не избежать. Даже если она отойдёт вбок — это ничего не изменит. Торп выглядел яро настроенным устроить ей муки. Ничего не поделать. Даже вздыхать она не стала. Только с терпением и покорностью некого мученика дождалась скорой пытки… — Я… Я не знал, где тебя искать! Мы все не знали! — его голос надрывался.       Её лицо уткнулось ему в грудь, не найдя больше места, куда пристроиться. Знакомые ароматы тела Ксавьера перемешались с запахами озера и сыростью. Но почему-то она задышала чаще, уловив эти ноты. Хотя, скорее, ей просто было нечем дышать…       Руки Торпа легли ей на спину, обхватив, словно какую-то игрушку для пыток. Или словно он хотел сломать ей рёбра.       Не найдя иных вариантов, Уэнсдей рассеянно обняла его дрожащее непонятно от чего конкретного тело в ответ. Так, как успокаивала Пагсли, когда проклятый брат льнул к ней со всей нежностью.       Так, как хотела подсознательно обнять Торпа.       Она больше не опасна для него. Ей незачем его убивать, даже если в неё вселится Веритас. Демоническому отродью незачем его убивать её руками. Никакого резона. Разве только из мести. Но только из этого.       Уэнсдей не так давно уже снова пустила Ксавьера в своё сердце. Позволила себе эту слабость. Поддалась искушению, позволила горе-вдовцу предаться с ней плотским утехам и даже вспыхнуть каким-то чувствам. И она вспомнила всё, что их связывало раньше. Вспомнила доподлинно свои чувства, когда пришлось с ним расстаться.       Возможно, у них всё было бы ныне хорошо, если бы не смерть Вещи. Смерть Вещи от рук старшего брата Ксавьера.       Такое нельзя было простить никогда и ни в каких условиях. Несколько верениц несчастий с этими Торпами — и Вещь умер. Она его даже не похоронила. Коробка с ним пропала, о чём Уэнсдей пыталась не вспоминать. Задвинула это воспоминание и факт куда-то прочь. Словно Вита её тут же отгородила от этой мысли.       Но в объятиях Ксавьера она вспомнила об этом отчётливо… и всё равно не желала выпустить его из хватки. Ей резко стало тепло. И хорошо. Несмотря ни на что. Пустота в душе, оставленная Гуди, стала заполняться теплом…       Дрогнув, Уэнсдей извернулась. Нет. Нет. Она не станет заполнять эту пустоту. Хотя бы не сразу. А лучше до момента своей смерти — который, судя по видению, настанет скоро. Такова её доля, наверное. Умереть собой. Такой, которой она представляла себя подростком. Без любви к кому-либо.       — Я очень рад, что ты жива. Ты… — распинался Торп даже тогда, когда она отошла на пару шагов, на безопасное расстояние.       Его голос не утих и когда внезапный порыв ветра обнажил чуть поодаль лицо человека, который наблюдал за столпотворением со стороны. Всего на мгновение туман расступился, но Уэнсдей хватило времени разглядеть в нём молодого и хмурого паренька. С очевидными чертами всех клятых Торпов. Высокое зеленоглазое существо. Но в очках. И ещё, очевидно, совсем ребёнок. Худое, даже несчастное. Даже поболее, чем когда-то давным-давно был Ксавьер.       Бенедикт Торп.       Которого никто в Гальштат не звал. Которого заблаговременно отослали куда-то восвояси — Уэнсдей не помнила куда доподлинно, но точно не в обитель древнего чудовища. Значит, парень пришёл по своей воле. И по своей воле следил за несчастьем, что случилось с его братьями, со стороны. Так холодно поступать не стали бы ни в одной семье. Аддамсы уже, например, хоть с интересом устроились бы и наблюдали за развитием событий.       Да и выглядел он более хмурым, нежели сама Уэнсдей в самые солнечные и противные дни.       Что-то не так.       — Я кое-что увидела, — бросила она Ксавьеру и метнулась в туман.