I see my reflection in your eyes

      Сон в этом мире не приносил облегчения. Он был не отдыхом, а продолжением дневного кошмара, лишь в иных декорациях. Тоши уже отвыкла от простой человеческой радости — проснуться на мягкой подушке, потянуться и услышать привычные утренние звуки родного дома. Вместо этого — холодный пол, жесткие доски скамейки, сырая земля. Это вошло в ритуал унижения, как будто сама вселенная наказывала её за что-то, методично лишая последних крупиц комфорта. «Если однажды я открою глаза на настоящей кровати, — думала она с горькой, циничной усмешкой, — это будет таким чудом, что можно будет объявлять новый праздник. «День неслыханной милости».       На этот раз пробуждение было резким, болезненным и внезапным. Её тело, скрюченное и затекшее после ночи, проведённой у двери, с силой дёрнулось вперёд, когда опора исчезла. Она рухнула на скрипучие половицы своего жалкого жилища, а в затылок, куда пришёлся основной удар, впилась тупая, раскалённая боль. Сознание пронзила единственная мысль: «Нападение».       Очнулась она в облаке древесной пыли, которая щекотала ноздри и застилала глаза. Сквозь кашель она увидела, что там, где ещё секунду назад была дверь, зиял пролом. Утренний свет, ещё бледный и холодный, врывался внутрь, освещая плавающие в воздухе частички пыли и груду щепок, беспомощно разбросанную по двору. И в этом проломе, как призрак, возникла фигура. Итер. Его лицо было белее снегов Снежной, глаза — огромные, полные неподдельного, животного ужаса.       — Тоши! Ты… ты жива? — его голос сломался на полуслове, задрожал.       Она сидела в немом ступоре, медленно поднося руку к затылку. Пальцы нащупали горячую, быстро набухающую шишку. Голова гудела, как растревоженный улей, в висках отдавалась пульсирующая боль. Она пыталась осмыслить происходящее. Дверь. Её дверь. Её жалкая, но единственная защита от внешнего мира, была не просто открыта — она была уничтожена. Выбита с такой силой, что превратилась в хворост. А сделал это он. Тот, кто сейчас смотрел на неё с выражением вины, граничащей с отчаянием.       — Я… я испугался за тебя, — выдохнул он, и в этих простых словах было столько искренней, неподдельной паники, что вспышка гнева в груди Тоши мгновенно угасла, сменившись странным, щемящим и совершенно неуместным чувством. Кто-то боялся за неё. Кто-то настолько, что в порыве этого страха уничтожил физическую преграду между ними. Это было ужасно, абсурдно, разрушительно и… лестно. До слёз лестно. Ужасно давно никто не волновался о ней до такой степени.       — Извини… прости, пожалуйста… ещё раз извини, — Итер повторял это, как заклинание, стоя на пороге и не решаясь войти внутрь, пока она сидела на полу, растирая затылок и пытаясь вернуть ясность мыслей. Каждая его мольба о прощении отзывалась в ней не раздражением, а той самой щемящей, болезненной теплотой. Она была рада. Рада этому нелепому, дикому, но такому настоящему проявлению заботы. Это были первые по-настоящему живые слова, обращённые к ней за долгое время, даже если они прилетели вместе с обломками её убежища.       — Всё… всё в порядке, — её собственный голос прозвучал тихо, хрипло и неестественно. — Просто синяк. Ничего страшного.       Она попыталась встать, опереться на руки, но ноги, пробывшие всю ночь в скрюченном положении, онемели и не слушались. Спина ныла невыносимо, каждый позвонок отзывался протестом. Итер, не говоря ни слова, переступил через то, что осталось от порога, и протянул руку. Его пальцы обхватили её локоть — твёрдо, но с неожиданной аккуратностью. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Не от страха или отвращения — от непривычной, забытой близости. От простого человеческого касания.       — Лучше скажи, где Паймон? — спросила Тоши, стараясь отвлечься от нахлынувших странных ощущений и выглядеть хоть немного собранной. Её взгляд блуждал по комнате, избегая встречи с его глазами. — Разве она не следует за тобой по пятам, как преданный щенок?       — Паймон… она редко просыпается с первыми лучами солнца, — Итер отвел взгляд, и на его бледных щеках проступил явный румянец. Он казался смущённым, почти виноватым. — А я… я не мог уснуть. Всю ночь. У меня было… странное предчувствие. Тяжёлое. Как будто что-то плохое должно случиться, — он замолчал, словно колеблясь, стоит ли признаваться в таких вещах. — И я обещал начать твои тренировки сегодня. Вот и пришёл… возможно, слишком рано и слишком грубо.       Тоши сделала неуверенный шаг к нему. Сейчас, при мягком утреннем свете, он казался моложе, более уязвимым. Не всесильным путешественником, а почти мальчиком, напуганным собственными предчувствиями. Она с натянутой, но искренней улыбкой похлопала его по плечу. Жест был неуклюжим, деревянным, но он заставил Итера немного расслабиться, уголки его губ дрогнули в ответ.       — Слушай, — начала она, и голос её звучал уже чуть увереннее. — Давай сначала позавтракаем. И… кое-что обсудим. Важное. А потом уже к тренировкам. Договорились?       — Я не против, — Итер кивнул, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес, смешанный с облегчением. Он сбросил с плеча небольшую сумку и стал доставать оттуда завёрнутые в чистую ткань свёртки с едой — рис, солёная рыба, немного овощей, а также флягу с водой. Вид простой, но настоящей, пахнущей еды вызвал в Тоши такую волну животной, почти дикой благодарности, что она готова была разрыдаться. Голодной в этом мире она, кажется, не останется. Пока рядом есть он.       Они устроились на полу, так как стульев в доме не было, разложив еду на низком, покосившемся столике. Тишину нарушал лишь щебет просыпающихся птиц и далёкий лай собак. Тоши молчала, собираясь с духом, её пальцы нервно теребили грубую ткань кимоно.       — Вчера… после того как вы ушли… — наконец начала она, уставившись в свои руки. — Мне показалось, что за мной следят.       Она погрузилась в воспоминания, стараясь выудить каждую деталь, не упустить ни одного нюанса. Тот силуэт на крыше. Неподвижный, как тёмное изваяние, вписанное в лунный диск. Холодный, пронизывающий насквозь взгляд, от которого кровь стыла в жилах и перехватывало дыхание. Долгая, бессонная ночь, проведённая в напряжённой позе у двери, с тяжёлой палкой в онемевших пальцах, когда каждый шорох, каждый скрип заставлял сердце бешено колотиться и замирать от ужаса.       — Это было… не просто ощущение, — прошептала она, и её голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. Большой палец сам потянулся ко рту, и она с отвращением к себе начала грызть заусенец, стараясь заглушить нарастающую панику. — Я его видела. Ясно. На крыше. Он смотрел прямо на меня.       Итер слушал, не перебивая. Его лицо стало маской сосредоточенности. Взгляд его на мгновение скользнул к Крио Глазу Бога, который мерцал на шее у Тоши тусклым, но упрямым голубым светом.       — Ты ведь до сих пор не знаешь, как и когда получила этот Глаз? — переспросил он, его тон был мягким, но настойчивым.       Тоши лишь отрицательно качнула головой. Для неё это была такая же неразрешимая загадка, как и её собственное появление здесь.       — Высок шанс, что за тобой пришли Фатуи, — произнёс Итер после недолгой, тяжёлой паузы, давая ей время осознать вес этих слов.       Сердце Тоши сжалось, словно в ледяной тисках. «Фатуи». Само слово звучало зловеще, как эхо из кошмара.       — Кто они? — её голос стал тише. — И зачем я им? Что я могу им дать?       — Фатуи… это могущественная и опасная организация, чьи щупальца протянулись по всему Тейвату, — начал объяснять Итер, его взгляд стал тёмным, озабоченным. — У них свои цели, часто идущие вразрез с волей народов и даже Архонтов. Они охотятся за Глазами Богов. И за теми, кто ими обладает. А твоя внешность… Паймон вчера заметила, что ты очень похожа на уроженцев Снежной. На тех, кто служит Богине Снежной — Царице.       Тоши вскочила с места так резко, что её слабые ноги едва удержали её. Ладони с силой обрушились на столик, отчего фляга с водой подпрыгнула и с грохотом опрокинулась.       — То есть какая-то Царица, которую я в жизни не видела, могла подарить мне этот проклятый артефакт, а теперь её прихвостни хотят меня похитить только из-за моего лица?! — её голос сорвался на пронзительный, почти истеричный крик. В глазах потемнело от ярости, смешанной с полнейшей беспомощностью. — Это безумие! Все в этом мире просто ненормальные! У всех крыша поехала!       Итер встал и осторожно приблизился к ней, его жест был не угрожающим, а успокаивающим.       — Если мы начнём тренироваться прямо сейчас, у тебя будет шанс. Шанс дать им отпор, если дело дойдёт до худшего, — сказал он мягко, но в его глазах, когда они скользнули по её тщедушной фигуре, по дрожащим рукам, мелькнула та самая, безжалостная тень сомнения. Он мысленно уже оценил её шансы как равные нулю. И это ранило больнее, чем любое прямое оскорбление. Это было подтверждением её собственной никчёмности.       Она молча, сжав зубы, кивнула, сглотнув ком обиды и отчаяния, подступивший к горлу, и поплелась за ним на «поле боя». Унижение снова стало её верным тенью.       Следующие несколько часов превратились в ад, растянутый во времени. Солнце поднялось выше, становясь безжалостным палачом, выжигающим её бледную кожу. Итер, с безграничным, почти сверхъестественным терпением, пытался вбить в неё азы: как правильно держать тренировочный деревянный меч, как распределять вес тела в стойке, как делать базовые выпады.       Но её тело было её злейшим врагом. Палка, которую Итер держал с такой лёгкостью, в её руках превращалась в неподъёмную дубину. Запястья дрожали от напряжения, ладони быстро покрывались влажными, болезненными мозолями. Стойка, которую он демонстрировал — уверенная, сбалансированная, полная скрытой силы — у Тоши получалась кривой, неустойчивой карикатурой. Она постоянно заваливалась набок, теряла равновесие. Попытка нанести простой вертикальный удар оканчивалась тем, что оружие вылетало из её потных, не слушающихся ладоней и с глухим стуком падало в пыль.       — Расслабь плечи, Тоши, — снова и снова повторял Итер, его голос начал звучать устало, хоть он и старался это скрыть. — Ты вся в зажимах. Ты борешься не с мечом, а с собой. Дыши. Глубоко.       Но она не могла расслабиться. Каждое её неловкое движение, каждый комичный взмах привлекал внимание редких прохожих — жителей захолустного посёлка. Они не утруждали себя сокрытием насмешек. Доносился сдержанный, но оттого ещё более унизительный смешок. Она ловила на себе взгляды, полные откровенного презрения, любопытства и жалости. «Смотрите, кривляка», — словно говорили эти взгляды. «Ни на что не годная пыль».       Эти насмешки били по её и без того раздробленной самооценке больнее, чем любое физическое воздействие. Внутри всё закипало. Глубокая, тёмная агрессия, направленная на себя, на своё беспомощное тело, на весь этот несправедливый мир, бушевала в её жилах. «А вы-то сами что можете? — яростно думала она, сжимая кулаки. — Только указывать и смеяться с обочины!»       — Итер, — наконец выдохнула она, обессилено опуская «меч». Пот ручьями стекал по её спине и лицу, мышцы горели огнём, дыхание сбилось в неровный, хриплый свист. — Может, есть другое оружие? Что-то… полегче? Я… я не справлюсь с этим. Я понимаю.       Она понимала, что дело не в весе меча, а в ней самой. В её слабости. В её неспособности заставить своё собственное тело подчиниться. Но признаться в этом вслух, прямо ему, было равносильно окончательной капитуляции.       Она обернулась, чтобы встретить его взгляд, найти в нём хоть каплю поддержки, но Итера рядом не было. Её сердце ёкнуло от внезапной, острой паники, похожей на чувство покинутости. И в этот миг периферийным зрением она заметила движение. Тот самый силуэт. Теперь он стоял не на крыше, а в тени дальнего дома, всего в нескольких десятках шагов от неё. Так близко, что она могла разглядеть детали его одежды — тёмный, изысканный камзол, небрежно наброшенный плащ, развевающийся на утреннем ветерке. И самое главное — его лицо.       Мир вокруг словно поплыл. Звуки — щебет птиц, отдалённые голоса — стали приглушёнными, как из-под толстого слоя воды. Краски поблёкли, стали серыми. Она оказалась в неком пузыре искажённой реальности, отрезанной от всего. Её дом стоял на своём месте, но пространство вокруг него искривилось, потеряло привычные пропорции. Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, мысли спутались, поплыли, как в лихорадочном бреду. Она с огромным усилием заставила себя поднять взгляд и встретиться глазами с незнакомцем. Внутри загорелось дикое, иррациональное желание — чтобы всё это оказалось галлюцинацией, кошмаром, вызванным переутомлением и страхом.       — Кто ты? — её собственный голос прозвучал громко, чётко и вызовюще, к её собственному удивлению. Обычно её первой реакцией было бегство. Но сегодня что-то перемкнуло. Сработал не страх, а та самая, знакомая до боли апатия, граничащая с безразличием к собственной судьбе. «Я уже пережила смерть. Что ещё может быть страшнее? Что они могут сделать со мной?»       Незнакомец ухмыльнулся. Это была кривая, ядовитая улыбка, полная холодного превосходства и нескрываемого удовольствия. Его глаза, ярко-синие, как ледники Снежной, сверкали острым, анализирующим любопытством и откровенной злобой.       — О-о-о, наконец-то заговорила, — его голос был насмешливым, певучим, с лёгким театральным притворством. — А вчера, если мне не изменяет память, ты удирала, обливаясь горючими слезами. Что, внезапно осознала, что стыдно быть такой жалкой и беспомощной?       Его слова впивались в кожу, как раскалённые иглы. Но вместо того чтобы сжаться в комок, Тоши почувствовала, как по её спине проходит странная волна — не страха, а почти что облегчения. Наконец-то открытая, ничем не приукрашенная жестокость. Это было честно.       — А ты разве не прятался, как трусливый шакал? — парировала она, уперев руки в боки в тщетной попытке выглядеть уверенно, хотя её пальцы предательски дрожали. — Если хотел поговорить, можно было без этого дешёвого спектакля со слежкой.       — У меня нет ни малейшей потребности оправдываться перед такой, как ты, — отрезал он, и в его тоне сквозила такая неподдельная, тотальная снисходительность, что это было почти физически больно. Он не видел в ней угрозы. Не видел даже равного собеседника. Она была для него насекомым. И это… задевало самое больное. И одновременно вызывало странный, патологический интерес. Кто он, этот человек, излучающий такую уверенность?       — Возможно, ты и прав, — она сделала маленький, неуверенный шаг вперёд. — Но у каждого есть свои грязные секреты. Скелеты в шкафу. У тебя, я уверена, их не меньше.       Он рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья.       — У тебя, я смотрю, этих скелетов целый склеп. Раз уж за тобой прислали именно меня.       Тоши почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Угроза стала осязаемой.       — Значит, Итер был прав. Фатуи действительно охотятся за мной.       — Какая проницательность, — он склонил голову набок, как хищник, изучающий добычу. — Но это… лишь формальность. Не главная причина моего визита.       Он сделал резкий, стремительный шаг вперёд. Тоши инстинктивно отпрянула, но он был невероятно быстр. Его рука, сильная и цепкая, как стальная ловушка, схватила её за запястье. Боль была мгновенной и острой, будто кости вот-вот треснут. Он притянул её к себе так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она почувствовала его дыхание — оно пахло мятой и чем-то холодным, металлическим. И тут она с удивлением поняла, что он немного ниже её. В другой ситуации это могло бы показаться забавным, почти комичным. Сейчас же это лишь подчёркивало его опасность — он компенсировал разницу в росте абсолютной, подавляющей уверенностью в себе и своей силе.       — Когда я начал слежку, я искренне не понимал, зачем понадобилась такая… никчёмная девчонка, — прошипел он, и его слова были обжигающими, как лёд. — Но теперь я кое-что начинаю видеть. Ты — аномалия. Ты ничего не знаешь о Тейвате. Ты появилась в Инадзуме из ниоткуда. Ты обладаешь Глазом Бога, происхождение которого — тёмная история. Тебе не кажется, что это сочетание… более чем подозрительно?       — Я и сама бы хотела получить ответы! — попыталась она вырваться, но его хватка лишь усилилась, причиняя новую волну боли. — Не понимаю, к чему ты клонишь!       — Ты сама призналась тому блондинчику-путешественнику, что не из этого мира, — его голос стал тише, интимнее, и от этого ещё страшнее. Он пристально вглядывался в её глаза, словно пытался прочитать скрытую там истину, разгадать загадку. — Так кто же ты на самом деле, а? Откуда пришла? Что скрываешь?       Он впивался в неё взглядом, ища хоть какую-то зацепку. Потом, столь же резко, как и схватил, оттолкнул её. На его лице появилось выражение разочарования и скуки.       — Хотя… теперь мне уже неинтересно. По глазам видно — просто глупая, заблудшая овечка. Никакой тайны. Одно разочарование.       Его презрение было настолько тотальным, окончательным, что стало почти освобождающим. Оно подтверждало всё, что она сама о себе думала.       — Всё, что тебе нужно обо мне знать — меня зовут Тоши, — прошептала она, потирая онемевшее, пылающее болью запястье.       Он засмеялся. Это был высокий, истерический, ненатуральный смех, который резал слух и отдавался эхом в звенящей тишине.       — Ха-ха-ха! Что ж, Тоши, тебе крупно не повезло встретить Шестого Предвестника Фатуи — Скарамуччу! — он выкрикнул это имя с театральным, почти оперным пафосом. — Теперь твоя жалкая жизнь в моих руках. Я могу её оборвать, как ниточку… или пощадить, если мне заблагорассудится. Но сейчас… мне интереснее другое…       — Моя жизнь и так всегда была в чьих-то руках, — с горькой, обессиленной усмешкой ответила она, закрывая глаза. Она ожидала удара, очередной насмешки, чего угодно. Но когда веки снова поднялись, перед ней никого не было. Скарамучча исчез. Бесшумно, как призрак. Так же внезапно, как и появился.       А вместо него её за плечи тряс перепуганный, запыхавшийся Итер.       — Тоши! С тобой всё в порядке? Ты стоишь как вкопанная! Я звал, звал тебя — ты не отзываешься!       Она медленно моргнула, возвращаясь в реальность. Мир снова приобрёл привычные очертания, звуки, краски. Было ли это галлюцинацией? Провалом в безумие на фоне стресса? Или реальной, пугающей встречей с одним из самых опасных людей в Тейвате?       Рассказывать ему? Нет. Ни в коем случае. Он и так уже видел её слабой, неуравновешенной, неумехой. Если она сейчас начнёт бормотать о Предвестниках Фатуи, он окончательно решит, что она не в себе, и оставит её. А остаться одной, зная, что за тобой охотится Скарамучча… Этого она боялась больше самой смерти.       — Просто… задумалась, — она постаралась, чтобы её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ушла в себя. Не бери в голову. Продолжим?       Но Итер покачал головой. Его лицо выражало глубокую, неподдельную озабоченность.       — Нет. Я вижу, что ты на пределе. Ты вся напряжена, как струна. И… это явно не твоё. Ты даже расслабить плечи не можешь. Ты сражаешься сама с собой, а не с мечом.       Его слова, сказанные без капли злого умысла, с искренней заботой, попали прямо в самое сердце её комплексов. Они были точным, безжалостным диагнозом. Она — неудачница. Неспособная, слабая, жалкая. Тот, с кем невозможно иметь дело.       — Спасибо… что помог мне это понять, — она издала короткий, горький и совершенно неестественный смешок. — Ха-ха. Всё встало на свои места.       Развернувшись, она побрела к своему разрушенному дому, к той груде щепок, что когда-то была дверью и символом хоть какой-то безопасности. Унижение и стыд жгли её изнутри, как раскалённые угли. Она забыла о главном, о том, что хотела попросить. А теперь, после этого тотального провала, просьба казалась верхом наглости и безумия. «Друг ли он мне? — пронеслось в голове, и ответ был горьким. — Или я для него просто несчастная, жалкая тварь, которую он кормит и пытается пристроить из чувства долга?»       — Тоши, ты неправильно меня поняла! — Итер догнал её у порога и снова взял за плечи. Его прикосновения, столь частые сегодня, вызывали в ней настоящую бурю — жажду этой заботы и паническое, животное желание отстраниться, спрятаться, чтобы он не видел её позора.       — Я просто хотел сказать, что тебе нужно отдохнуть! — говорил он, его глаза были полны искреннего беспокойства. — Дать телу и духу передышку! А потом мы продолжим. Я дал слово. Я сдержу его. Обещаю.       Он пытался утешить, но его слова лишь сильнее вгоняли клин в её самолюбие. Он видел её слабость. Он её жалел. А она не хотела жалости. Она хотела… она сама не знала, чего хотела.       — Всё хорошо, я не обижена, — она снова натянула маску, чувствуя, как трещины на её душе превращаются в пропасти. — Видимо, я правда очень устала. Физическая работа… явно не моё призвание.       С этими словами она грубо, почти резко, отстранила его руки. Ей нужно было пространство. Воздух не хватало, грудь сдавило.       — Мне нужно попросить тебя кое о чём, — выдохнула она, глядя куда-то мимо него, в сторону далёких, покрытых туманом холмов.       — Я слушаю, — сказал Итер, и в его голосе снова зазвучала та самая, готовая помочь доброта, которая и манила, и мучила её. Было так невыносимо приятно, так больно осознавать, что кто-то волнуется. Эта чёрная кошка, Нэко, была права. Он стал её навязчивой идеей. Её якорем и её проклятием.       — Позволишь ли ты мне… — она сделала глубокий, прерывистый вдох, собираясь с духом, — …путешествовать по Тейвату с тобой? Вместе с тобой и Паймон?       Мгновение повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая плита. Она видела, как его глаза расширились от чистого, неподдельного удивления, а затем в них появилось… то самое сожаление. То самое, которого она боялась больше всего. Её сердце начало бешено колотиться, предчувствуя неминуемый удар.       — Нет, Тоши. Это невозможно.       Отказ прозвучал тихо, но с неотвратимой, окончательной ясностью. Её мир, её шаткие надежды, всё, ради чего она терпела эти унизительные тренировки, ради чего пыталась бороться, — рассыпалось в прах в одно мгновение. В глазах потемнело, земля поплыла под ногами. Она с глупой, застывшей маской улыбки на лице начала отступать, потеряв ориентацию в пространстве. Итер снова схватил её за руку, не давая упасть в пыль.       — Но почему? — её голос сорвался на шёпот, полный сдавленной боли и ярости, направленной исключительно на саму себя. Конечно, он не захочет тащить с собой беспомощную, слабую, плаксивую обузу! О чём она думала? Какая наивная, тупая, детская надежда ею двигала?       — Я не хочу подвергать тебя опасности, — его голос был мягким, но не допускающим возражений. В нём слышалась непоколебимая убеждённость. — Извини. Возможно… когда-нибудь… когда ты станешь сильнее…       Он не закончил фразу, но вместо этого нежно улыбнулся и… погладил её по голове. Его пальцы, тёплые и мягкие, коснулись её спутанных волос. И это простое, почти отеческое движение вызвало в ней внезапный, сокрушительный шквал неконтролируемых эмоций. Память услужливо подсунула образ отца. Того, прежнего, из другой жизни, который когда-то, казалось, целую вечность назад, тоже так гладил её по голове, целовал в лоб и шептал, что всё будет хорошо. Что он её любит.       В глазах Тоши непроизвольно защемило. Предательские, горячие слёзы, которые она так старалась сдержать, хлынули ручьём, не спросив её разрешения. Они текли по её грязным, пыльным щекам, оставляя на них солёные дорожки. Она резко, почти грубо, отвернулась, сгорая от всепоглощающего стыда. Злость на себя, на свою слабость, на эти не вовремя хлынувшие слёзы, достигла апогея.       Не говоря больше ни слова, вырвав свою руку из его ладони, она побежала. Не к дому. Прочь. В противоположную сторону, вглубь посёлка, куда глаза глядят. Ей нужно было остаться одной. Со своей болью, своим стыдом, своим разбитым сердцем и с тенью Скарамуччи, которая, она знала с ледяной уверенностью, наблюдала за всем этим представлением из какой-нибудь тени, тихо смеясь над жалкой человеческой комедией.