I see my reflection in your eyes

      Одиночество было сладким, коварным ядом. Оно не лечило раны — лишь притупляло боль, как мороз обмораживает конечность перед гангреной. Тоши шла, не разбирая дороги, увязая в тенях ночного леса. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте её существа. Она бежала не от Итера — она бежала от себя. От стыда, что разъедал её изнутри жгучим кислотным огнём. От того унизительного выражения жалости в его глазах, которое жгло сильнее любого презрения.       «Я как испуганный ребёнок», — бичевала она себя, спотыкаясь о корни деревьев. Но рациональные доводы тонули в болоте самоотвращения. Возвращаться было невозможно. Видеть его — всё равно что снова и снова прикасаться к раскалённому железу. Она ненавидела свои слёзы. Ненавидела эту уязвимость, это предательское предательство собственного тела, которое отказывалось подчиняться её воле. Слёзы были капитуляцией. Признанием того, что мир сломал её окончательно.       «Никакие чувства, никакие намёки на новую жизнь меня не остановят», — дала она себе клятву, впиваясь ногтями в ладони до крови. «Я найду ответы. Узнаю, почему я здесь. И вернусь домой. К матери… к отцу…» Но эти образы были призрачными, расплывчатыми, как картины из чужого сна. Что такое «дом» для того, кто всегда был лишь незваным гостем во всех мирах?       Ночь в Тейвате была неестественно, болезненно прекрасной. Луна, огромная и сияющая холодным, мёртвым светом, висела в бархатной черноте неба. Её отражение дрожало на неподвижной глади лесного озера, превращая воду в расплавленное серебро. Это была открытка из рая, но ад скрывался за красивой обложкой. Тоши остановилась на берегу, её взгляд упал на водную гладь. И она увидела не своё отражение, а призрак.       На неё смотрела незнакомка. Исхудавшая до теней, с впалыми щеками и острыми скулами, закутанная в грязное, чужое кимоно. Волосы, когда-то выкрашенные в чёрный в тщетной попытке бунта, висели безжизненными прядями. Но самое ужасное были глаза. Глубоко запавшие, обведённые фиолетовыми тенями бессонных ночей, они смотрели пустотой. В них не было ни жизни, ни надежды — лишь тусклое отражение лунного света и бездонная, всепоглощающая усталость. Это было лицо существа, пережившего свою смерть и обречённого вечно тащить её за собой, как каторжник — ядро.       Волна тошноты подкатила к горлу. Ей захотелось шагнуть вперёд, исчезнуть в этой обманчиво спокойной воде, раствориться в серебристой ряби. Забыться. Чтобы Итер, этот добрый, наивный мальчик из другого, светлого мира, не мучился чувством вины. Они не были близки. Он бы забыл. Все всегда забывают. Она была лишь пятном на полотне его путешествия.       Из глубины леса донёсся волчий вой — протяжный, тоскливый. Тоши вздрогнула, инстинктивно прижавшись к стволу старого кедра. Сердце застучало чаще. Но вой не повторился. Вместо него послышался шепот — не ветра, а чей-то целенаправленный, ползущий шепот, словно десятки голосов повторяли одно и то же: «Сосуд… треснул… Сосуд… пустой…»       Она зажмурилась, прижимая ладони к ушам. «Галлюцинации. Это просто галлюцинации от усталости». Но шепот не умолкал, он становился навязчивее, сливаясь с шорохом листьев. «Ты никто… Ты ничто… Возвращайся… в небытие…»       — Отстаньте! — крикнула она в ночь, и её голос прозвучал жалко и беспомощно. Шепот стих, сменившись насмешливым, тихим смешком, который, казалось, исходил из-под земли. Тоши оттолкнулась от дерева и побежала прочь от этого места, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. Лес, ещё недавно казавшийся безмолвным, теперь был наполнен невидимой, враждебной жизнью.       Внезапно идиллическую тишину ночи разорвал резкий, сухой хруст — словно кому-то сломали хребет. По спине Тоши пробежали ледяные мурашки. Она резко обернулась, сердце заколотилось в животном ритме. Из густой тени сосен на неё смотрели два горящих точки — синие, как пламя газовой горелки.       — Нашёл-таки, — прошипел знакомый насмешливый голос. — Долго же ты бегала, мышка.       Она не успела сделать и шага. Тёмная фигура метнулась вперёд с нечеловеческой скоростью. Последнее, что она успела почувствовать — короткий, ослепляющий удар в висок. И мир поглотила тьма, пахнущая озоном и металлом.       Сознание возвращалось волнами, каждая из которых приносила новую порцию боли. Тупая, раскалывающая боль в голове. Холодный металл, впивающийся в запястья и лодыжки. Тоши медленно открыла глаза, веки казались свинцовыми.       Она сидела в кресле. Неудобном, холодном, отливающем тусклым блеском стали. Её руки и ноги были плотно зафиксированы металлическими защёлками. Помещение напоминало склеп, погружённый в полумрак. Единственный источник света — лампа под зелёным стеклянным абажуром, свисавшая с потолка на длинном проводе. Она мерцала, отбрасывая на стены, заставленные стеллажами с приборами неземного вида, длинные, пляшущие тени. Воздух был густым, спёртым, пах озоном, жжёной плотью и чем-то сладковато-гнилостным, как разлагающиеся цветы.       Перед ней, спиной к ней, стояла высокая фигура в белом, до пят, халате. Его руки в чёрных перчатках с почти хирургической точностью настраивали сложный аппарат, состоящий из вращающихся бронзовых дисков, стеклянных трубок, по которым пульсировала энергия цвета старой крови, и множества мерцающих рубиновых глазков.       — Квантовая когерентность на уровне семьдесят восемь процентов, — раздался голос, лишённый всякой интонации, холодный и безжизненный, как скрежет камня по камню. — Стабилизация гравитационной аномалии. Сигнал чистый. Можно начинать финальную фазу.       Фигура обернулась. Его лицо скрывала ужасающая маска — длинный, как у чумного доктора, клюв и круглые стёкла очков, за которыми ничего не было видно. Но Тоши почувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, лишённый всякой человечности. Взгляд учёного, рассматривающего редкий, возможно, опасный экземпляр насекомого.       — Субъект пришёл в сознание, — констатировал он. Это не было удивлением. Констатация факта. — Психоэнергетическая устойчивость превышает расчётные параметры. Интересно. Большинство носителей не выдерживают фазового перехода. Их разумы рассыпаются, как песочные замки.       Тоши попыталась пошевелиться, но наручники лишь глубже впились в кожу. Горло пересохло.       — Кто… вы? — выдавила она, и её голос прозвучал хриплым шёпотом.       Человек в маске, не удостоив её ответом, направился к одному из стеллажей. Его движения были плавными, экономичными. Он взял шприц странной конструкции, наполненный веществом, которое светилось изнутри тревожным, ядовито-фиолетовым светом.       — Процедура инъекции квантового катализатора является завершающим этапом эксперимента «Феникс», — его голос был монотонным, как гул механизма. — Вещество позволит закрепить имплантированную психоэнергетическую матрицу в биологическом носителе. Мы не просто вселяем душу, мы переписываем саму природу субъекта.       Ужас, холодный и абсолютный, сковал Тоши. Она забилась в кресле, металл наручников звякнул.       — Что вы делаете? Отпустите меня! Я ничего не понимаю!       — Понимание не входит в список твоих задач, — парировал он, приближаясь. Его маска склонилась над ней. — Ты — продукт воли Госпожи Царицы и плод моих исследований. Архонт Снежной проявляет живой интерес к природе иноземных душ. А я… я нашёл способ их не извлекать, а притягивать. Создавать резонанс. Твой мир, та реальность, которую ты считаешь своей памятью… была донором. Источником шаблона.       Он взял её руку. Его прикосновение было ледяным даже через перчатку.       — Твоё сознание, твои воспоминания о «прежней жизни»… это не более чем высокоточная копия. Эхо души, случайно пойманной в межмировом пространстве. Мы не вселяли её в тебя, субъект Девять. Мы вырастили тебя как идеальный сосуд, чистый лист, и имплантировали эту память, чтобы изучить процесс адаптации и сопротивления материала.       Игла, холодная и острая, вошла в вену. Тоши закричала. Но это был не крик физической боли. Это был вопль экзистенциального ужаса, крик души, осознающей, что её никогда не существовало. По её жилам разливался не химикат, а ледяной огонь абсолютного отрицания. Вся её жизнь — боль матери, страх одиночества, предательство, смерть в ванной — всё это оказалось искусственной записью? Тщательно сконструированной ложью? Её не существовало? Она никогда не была Тасей? Не была Тоши?       Боль вызвала всплеск образов, вырванных из самого нутра кошмара. Она не просто видела их — она чувствовала. Она ощущала леденящий холод вакуума, пронизанного силовыми линиями гигантской машины — «Антенны», пронзающей барьер между мирами. Чувствовала агонию чужой души — той самой «Таси» — когда её сущность вырывали из родной реальности, как зуб из челюсти. Она слышала её беззвучный крик, её мольбы, её отчаяние. А потом — холодную, безразличную запись этого крика на «чистый лист» — на маленькую, ничего не подозревающую девочку, которую растили в стерильной камере.       «Я не особенная. Я не из другого мира. Я… ошибка. Неудачный эксперимент. Сосуд, который дал трещину. Бутылка, из которой выдохлось всё, даже призрачное содержимое. Я — могила для чужой души».       Сознание поплыло. Маска Дотторе склонилась над ней так близко, что она увидела своё искажённое отражение в стёклах его очков.       — Наблюдай. Борись. Интересно, какая из идентичностей окажется доминантной — исконная, базовая, или навязанная, но такая яркая. Это и есть кульминация. Борьба за право существовать.       Холодный металл клюва коснулся её лба. И тьма поглотила её, неся не забвение, а страшное, всеразрушающее знание.       — Ну что, куколка, просыпайся. Представление начинается.       Тоши очнулась от грубого толчка. Она лежала на холодном каменном полу пещеры, а над ней склонилось знакомое лицо с насмешливыми синими глазами. Скарамучча сидел на корточках, помахивая перед её носом изящным кинжалом, проводя холодным лезвием по её щеке.       — Любопытно, — прошептал он. — Дотторе обычно оставляет после себя овощи. А ты… ты выглядишь почти живой. Почти.       Она лежала, не в силах пошевелиться, мысленно перебирая обрывки кошмара. Лаборатория. Дотторе. Птичья маска. Шприц. Правда, которая была ужаснее самой изощрённой лжи. Она не была Тасей. Её страдания были симуляцией. Её личность — искусственным конструктом.       Ярость поднялась из самой глубины её существа. Горячая, слепая, всепоглощающая. Она сфокусировала её на единственном осязаемом объекте — на Скарамучче.       — Ты… бесишь, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Её голос звучал хрипло, чужим, будто скрипом ржавой двери.       Скарамучча рассмеялся. Лёгкий, презрительный смешок.       — А ты выглядишь просто восхитительно. Как фарфоровая кукла, которую пнули ногой. И что теперь? Будешь лежать и лить слёзы? Скучно.       — Жалкий и смешной здесь только ты, — выдохнула Тоши, с невероятным усилием пытаясь приподняться на локтях. Тело не слушалось, было ватным, чужим. — Боишься, что какая-то девчонка сможет тебе противостоять, раз связал и оглушил? Какая храбрость. Настоящий герой.       Он наклонился ближе. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине синих глаз плавало живое, хищное любопытство.       — Никогда не смей так со мной разговаривать, — его голос упал до опасного шёпота. — Или ты забыла, чья сейчас твоя жизнь? Всего одно моё слово, и от тебя останется мокрое место.       «Твоя жизнь теперь в моих руках». Как она могла забыть? Но сейчас этот страх сменился чем-то иным. Гневом. Отчаянием. И странным, искажённым ощущением свободы. Если она — никто, если её прошлое — ложь, то и терять ей нечего. Нечего бояться.       — Помню, — её губы растянулись в оскале, который был скорее гримасой боли, чем улыбкой. Её зубы обнажились в животном оскале. — Но, видимо, твоё величие зиждется на том, чтобы связывать беззащитных девушек. Это выдаёт в тебе не великого Предвестника, а мелкого пакостника. Труса.       Скарамучча замер на секунду. В его глазах мелькнула искра настоящего, неподдельного гнева. Но он подавил её. Затем, не говоря ни слова, он резко наклонился и принялся развязывать верёвки на её ногах. Его движения были быстрыми, раздражёнными.       — Что, удивлена? — бросил он, не глядя на неё, разрывая узлы. — Ждала пыток? Кандалов? Драматичной сцены перед казнью?       — Может, совесть проснулась? Или мои слова всё-таки задели твоё раздутое, как воздушный шар, эго? — предположила Тоши, с вызовом подставляя ему связанные запястья.       — Моё эго, милая, находится на высоте, недосягаемой для таких, как ты, — отрезал он, с силой дёргая за последний узел. Верёвка развязалась, оставив на коже красные, воспалённые полосы. — Ты даже представить себе не можешь его масштабы.       Тоши медленно, с трудом поднялась на ноги. Мир закружился, поплыл перед глазами. Она шатнулась, едва не упав, но упёрлась ногами в землю. Она чувствовала себя разбитой, опустошённой до самого дна, но одновременно — странно ожившей. Как будто яд правды, введённый Дотторе, выжег из неё всё наносное, ложное, оставив лишь голую, первобытную суть. А сутью была ярость.       Пока Скарамучча развязывал её запястья, её взгляд упал на его кинжал, который он небрежно воткнул в землю рядом с собой. Импульс был мгновенным и необдуманным. Когда последний узел развязался, она не отпрянула, а, наоборот, сделала резкий выпад вперёд, выхватывая оружие из земли. Лезвие блеснуло в тусклом свете, доходящем до пещеры.       Скарамучча отскочил с удивлённым, почти комичным выражением лица. Но почти сразу его губы растянулись в широкой, довольной ухмылке.       — О-о-о! Смотри-ка! Куколка решила поиграть в острые игрушки! — он рассмеялся, но в его позе появилась готовность к бою. — Ну давай, покажи, на что способна пустая оболочка!       Тоши, тяжело дыша, сжимала рукоять кинжала. Она не умела сражаться. Её руки дрожали. Но ярость давала ей силы. Она сделала неловкий выпад. Скарамучча легко уклонился, словно танцуя. Его движения были изящными и смертоносными.       — Неуклюже! — прокомментировал он, парируя её следующий удар тыльной стороной ладони. Кинжал вылетел из её руки и со звоном отскочил в сторону. — Жалко. Я уже начал забавляться.       Тоши стояла, опустошённая и униженная, готовая к новому удару. Но Скарамучча просто подошёл, поднял свой кинжал и вложил его обратно в ножны.       — Хватит на сегодня. Ты и так подарила мне немного веселья.       — Ну что, великий Скарамучча, — прошипела она, с ненавистью глядя на него, потирая онемевшие запястья. — Ты наконец решил исполнить свой долг и отвести этот бракованный сосуд к своей драгоценной Царице? Или это просто твои садистские забавы? Любишь поиграть с едой перед тем, как съесть?       Скарамучча внимательно посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, анализирующим, почти физически ощутимым.       — Если я просто приведу тебя к Царице, как послушный щенок, разве это удовлетворит мой интерес? — переспросил он. И в его голосе, к её удивлению, прозвучала неподдельная, почти философская задумчивость. — Ты становишься… интереснее с каждой минутой. Растрескавшийся сосуд, из которого сочится нечто новое. Что-то… непредсказуемое.       Сердце Тоши ёкнуло от неожиданности. Она отвела взгляд, не в силах выдержать этот пронзительный, почти бесчеловечный анализ.       — Впрочем, сейчас это не важно, — продолжил он, его голос вновь приобрёл привычные насмешливые нотки. — Госпожа Царица жаждет взглянуть на тебя. Лично. Её интерес… несколько иного свойства.       — И это взаимно, — фальшиво улыбнулась Тоши. Смех, истеричный, нервный, уже подкатывал к горлу. Её голова раскалывалась от боли, от противоречий, от осознания собственного несуществования, а смех был единственным клапаном, чтобы не взорваться. — Наконец-то я увижу ту, ради чьего каприза меня создали. Так я всё-таки отправляюсь в Снежную? В гости к Снежной Королеве?       — Да. Но я не буду тебя сопровождать, — он усмехнулся, заметив её удивлённо поднятую бровь. — У меня остались неоконченные дела. С твоим другом-путешественником. Он… причиняет мне определённые неудобства.       Мысль об Итере кольнула острой, свежей болью. Предательство, которое она совершила, убегая, теперь казалось ещё более низким и несправедливым. Он пытался помочь призраку. А она… она была всего лишь пустой оболочкой, наполненной чужими страданиями. И теперь он в опасности из-за этой оболочки.       Внезапно истерика, которую она сдерживала, прорвалась наружу. Это был не смех, а нечто среднее — горловой, надрывный хрип, полный отчаяния и ярости.       — Так вы что, любовники? — выкрикнула она, и слова прозвучали как удар хлыста. Они вырвались сами, рождённые хаосом в её душе и желанием уколоть, заставить его почувствовать хоть каплю её смятения. — Он твой давний партнёр? Или ты просто ревнуешь, что он проявил ко мне, треснувшему сосуду, больше внимания, чем к тебе? Беспокоишься, что твоя Царица найдёт меня интереснее?       Скарамучча вздрогнул, словно его действительно ударили. На его бледных щеках проступил яркий, гневный румянец. Синие глаза вспыхнули таким чистым, неконтролируемым гневом, что Тоши на мгновение стало страшно. Он сделал шаг вперёд, и его рука молнией взметнулась, схватив её за горло. Дыхание перехватило.       — Заткнись! — прошипел он, его лицо исказилось гримасой чистой ненависти. — Ты ничего не понимаешь! Ни в нём, ни во мне, ни в чём! Ты просто кукла, у которой вдруг развязался язычок! Говори ещё одно слово, и я оторву его вместе с твоей головой!       Но Тоши, задыхаясь, уже не могла остановиться. Истерический смех, настоящий, полный слёз, которые не могли пролиться, вырвался на свободу. Она смеялась, глядя ему прямо в глаза, и смех этот был полон презрения к нему, к себе, ко всему миру.       — Ха-ха-ха! Конечно! — рыдала она смехом, её тело сотрясали конвульсии. — Всё так просто! Всего лишь эксперимент! Всего лишь кукла! А вы все… вы все просто марионетки в театре абсурда! Ты, Итер, эта Царица… и тот учёный в смешной маске! Все вы играете свои жалкие роли, а я… я просто сцена! Пустая, никому не нужная сцена!       Он с силой оттолкнул её. Она упала на колени, давясь смехом и кашлем. Потом, не оглядываясь, она вскочила и бросилась бежать. Не в сторону выхода из пещеры, а глубже, в тёмный проход, который вел в неизвестность. Её ноги, ещё слабые, подкашивались, она спотыкалась о камни, но бежала, подгоняемая адреналином, отчаянием и той ужасающей свободой, что давало знание о собственном несуществовании.       Скарамучча не бросился за ней сразу. Он стоял на месте, наблюдая, как её фигура растворяется в темноте. И на его лице, обычно искажённом насмешкой или гневом, появилось новое, странное выражение — не злоба, а настороженное, почти пугающее понимание. Он видел перед собой не просто истеричку. Он видел человека, заглянувшего в бездну собственного несуществования. И в этой бездне было что-то неуловимое, что-то, что заставило шестого Предвестника Фатуи на мгновение задуматься, опустить руку и… позволить ей бежать.       А Тоши бежала, смеясь и плача одновременно, в кромешную тьму пещеры, неся в себе страшное знание: она была никем. И это давало ей призрачную, ужасающую свободу. Свободу, за которую, возможно, придётся заплатить окончательным распадом.