наше июльское небо

      — …А вот там — созвездие Волопаса. Он во-он там, справа от Северной Короны. Сейчас его хорошо видно.       — На что он похож?       Феликс сидел за спиной Чана, головой почти у него на плече, и водил своим пальчиком по звездному ночному небу.       Чан пролежал больше получаса молча посреди поля, сраженный наповал раскинувшимся перед ним великолепием. Феликс не тревожил его. Он лежал рядом, тихонечко дышал и рассматривал то знакомые, близкие ему звезды, но чаще — такого далекого Чана.       — На воздушный змей. Видишь вон ту яркую звезду в хвосте? Это Арктур. Одна из самых ярких звезд на небе. Четвертая или пятая после Солнца. И вот от Арктура — такой неправильный ромб наверх и крошечный хвостик внизу. А сразу справа и вверх — ковш Большой Медведицы. Только его сейчас не видно.       А Чан сидел и смиренно слушал. Это было интересно. Это было красиво. Это был самый большой и самый очевидный секрет. Феликс говорил совсем тихо. Он будто бы боялся, что звезды разбегутся, услышат случайно все то, о чем он рассказывал с такой нежностью, испугаются и осыпятся холодным дождем. А у самого — Чан чувствовал это прекрасно — сердечко билось как у зайчика, стучало так быстро, что того и гляди выпрыгнет.       Лебедь летел по Млечному Пути, раскинув свои призрачные крылья. Два мальчика лежали посреди цветочного поля под тихую песню звезд.       — Феликс?       — Да?       — Что это был за цветок? — каждый раз, почти каждое утро, это был один и тот же цветок — веточка с тремя или четырьмя желтыми, пахнущими росой и медом, цветочками. Чану они очень нравились. Пусть он об этом и не говорил.       — Зверобой, — тихий голос рядом завораживал, усыплял сознание, — Он очень… приятно пахнет.       — Очень, — все-таки согласился Чан, — Такое странное название.       — Он не убивает животных. Но им плохо может стать — это да.       — А людям?       Феликс улыбнулся, наблюдая за полетом призрачного лебедя.       — Людям — хорошо. Ты знаешь, это лекарственное растение. Говорят, что оно лечит от грусти.       Чан повернул голову.       — И что, меня надо лечить?       Феликс не ответил. Чан не мог сказать, он не видел. Но возможно где-то рядом, в призрачной темноте покраснели чужие щеки, усыпанные темными звездами.       — Ты о травах тоже много знаешь?       — Да нет, вовсе нет. Но я летом, к концу лета обычно, собираю, там, тот же зверобой, тысячелистник, мяту всякую — у нас на участке мелиссы развелось — кошмар. Все это сушу. Потом ромашку, смородину еще — листья, конечно. В чае потом очень вкусно. С медом и лимоном. Липовый цвет тоже — но это весной, а я, обычно, забываю. О, ну, облепиху тоже, само собой. Ее у нас не много, правда, бывает.       Все звуки казались призрачными. Даже голос Феликса — каким-то потусторонним, не реальным, не совсем из этого мира. Звезды кружились. Чан смотрел в небо, туда, где оно чернело между мягким свечением. И чем больше он всматривался, тем больше не мог охватить все сразу. Рассеянный, расфокусированный взгляд туда, в темноту, и Чану казалось, он видит то, что невозможно увидеть невооруженным глазом. Чернота вдруг вспыхивала тысячью еле различимых огонечков.       Бесконечные звезды.       Стоило присмотреться, сосредоточиться хоть немного — они тут же исчезали.       — Никогда не пробовал чай со смородиной.       Феликс развернулся к Чану всем телом, подложив руку под голову.       — Это действительно вкусно. Можно сделать.       Чан фыркнул.       — А не слишком жарко для чая? — он считал самые яркие звезды. Пытался.       — О, ну… А мы летом делаем чай в трехлитровых баллонах. Знаешь такое? — Чан покачал головой и тоже повернулся к Феликсу, — Ну, мы кипятим воду как на обычный чай и засыпаем заварку там, травы всякие, ягоды — все в банку. Заливаем водой — и в холодильник, или просто в тень, пока не остынет. Ну а потом процеживаешь — и все. Никто не обязывает тебя пить горячий чай в жару под сорок.       Чан обернулся и посмотрел на Феликса так, будто он целую новую вселенную для него открыл. А Феликс только хихикал.       Какие уж там звезды.       — Но это же так просто. Можем сделать хоть завтра, если хочешь.       Чан тоже лег на бок, лицом к Феликсу. И, пускай это было не совсем удобно, зато сам Феликс перестал казаться таким призрачным.       — Хочу.       — Хорошо, — Феликс медленно кивнул и задумался, — Тогда… Тогда надо посмотреть — наверное, надо новую банку меда достать.       Чан поморщился.       — А это обязательно? Можно как-нибудь без него?       — Не любишь мед? — искренне удивился Феликс.       — Терпеть не могу.       — Ну, ну ладно, просто сахар. Хотя получится совсем не так вкусно.       Чан хмыкнул.       — А то, что ты еще говорил — вот это все тоже в чай?       Феликс засмеялся: «Можно и в чай», — поднялся вдруг с належанного места и начал шарить в высокой траве. Потом вернулся, лег и протянул Чану веточку с большой плоской шапкой мелких-мелких цветочков. Чан принюхался.       — О… О, это — это очень вкусно пахнет, — Чан зарылся носом в цветы и вдыхал глубоко, полной грудью, — А Минхо тоже этим занимается?       — Нет, он больше с животными возится. Поселился бы на своей ферме, если б мог. Там ничего интересного, но, если ты хочешь — можем сходить к нему в гости. Уверен, он не будет против, — Чан скептически изогнул бровь. Феликс снова хихикнул, — На правах младшего брата пройдем.       Чан лежал, крутил в пальцах цветок и смотрел в небо. Он бы хотел спросить Феликса — почему он здесь? Почему он не там, не в городе, не тусуется со своими сверстниками и не получает какое-никакое образование. Да, Чана так и подмывало спросить. Но теперь, под тихим, нежным светом, это казалось неуместным. Да и к тому же, Чану на мгновение показалось, что он начал понимать.       Сон подкрадывался незаметно, на мягких лапах, совершенно бесшумно в высокой траве. Ночь обволакивала его, Лебедь обнимал своими крыльями и уносил далеко-далеко от всех неприятных и даже приятных мыслей. Чану хотелось бы врасти в землю. Прямо на этом самом месте. Тогда бы ему не пришлось уезжать. И тогда бы, возможно, когда-нибудь, из него проросли бы цветы. Они бы пахли медом.       — Я знаю, о чем ты думаешь.       Чан улыбнулся. Даже под закрытыми веками он все еще отчетливо видел звездное небо.       — Неужели так слышно?       Темнота вокруг довольно хмыкнула и прошептала голосом Феликса:       — У меня есть все.

***

      — Сломаешь мне велик — оторву тебе руки, ты понял?       Чан умел ездить на велосипеде. Когда-то. Когда-то очень давно. Но все всегда говорили, что, мол что-то там — как на велике кататься — «один раз научишься и уже не забудешь». Вот Чан и решил проверить эту теорию на себе. И на велике Феликса.       Добровольно он бы, конечно, ни за что не стал этого делать, но у Джисона засвербело в заднице, и он загорелся идеей поехать на пикник куда-то в очень конкретное место. Именно поехать. То, что ни у него, ни у Чана великов, ни роликов, ни колес в принципе не было — его ни капельки не смущало.       Зато это смущало Феликса, великом которого поочередно пользовались в их неуклюжих целях двое городских мальчишек. И если Джисон испугался вышедшего на прогулку гуся, чуть не переехал его, а потому упал, и его щиколоткам от этого самого гуся все равно досталось, то Чан, действительно — запнулся раз о камушек, а потом сел и поехал.       Несчастного Джисона они у гуся отбили, конечно, не бросать же его. Хотя Минхо знатно посмеялся вечером, когда Феликс с Чаном перебивали друг друга и тыкали пальцами в синяки на чужих ногах.       Чан сам себе дивился, но так искренне радовался ночной тишине, когда музыку из соседней квартиры, ор неугомонных детей и долбящих асфальт рабочих на улице заменяли редкие блеяния, чьи-то пьяные выкрики на соседней улице и стрекот цикад и сверчков. И полное отсутствие машин.       Тишина. Полная тишина, наступавшая с заходом солнца заставляла останавливаться посреди дороги, посреди шага, шикать на друзей, стоять и слушать. Просто слушать. Легкий шум листвы, одинокая песня сверчка — и всепоглощающая тишина. Тишина, которая засасывала в себя даже звезды. Улыбки. Расслабляла слух. Глаза. Не хотелось двигаться. Хотелось раствориться в этой тишине.       Чан ликовал в душе, но никому не нужно было об этом знать.       Конечно, тот факт, что придется вставать ни свет не заря и ехать куда-то, пока солнце еще не начало припекать, Чана не очень радовал. Но никто и не встал в четыре утра, как планировал. Даже тот же Феликс накануне вечером не мог уснуть и все проспал.       Ветер в лицо. Растрепанные волосы. Развивающиеся за спиной майки. Радостный смех и выкрики. Четыре велика неслись по проезженной по холмам дороге. У четверых мальчишек на спинах по рюкзаку, нагруженных едой, свежими фруктами и ягодами — только из сада.       Подъем в горку дался тяжело. Чан все пыхтел с непривычки — высоковато. Но все притормозили наверху, чтобы дождаться его. Хотя больше — чтобы просто оглядеться кругом. Сплошная зелень — яркая, бьющая по глазам, по ушам, непередаваемый запах летнего утра, бьющий прямо в голову. Высокая трава по обе стороны дороги так и тянулась к натруженным ногам, норовя пощекотать загорелые коленки. Дикая груша, в тени которой можно было не так сильно щуриться, больше походила на высокий куст, чем на дерево. Чан остановился отдышаться рядом с остальными.       Внизу — море. Бесконечное море зелени. Сплошная чехарда полей и пролесков, по-разному зеленых холмов, уходящих вдаль, к самому горизонту, и терявшихся в голубоватой дымке видений лета. Пыльная колея взвивалась из-под ног и катилась вниз раскаленной змейкой с камушками вместо чешуек и колышущихся на ветру трав вместо гремучего хвоста. Прямо, отрезая опушку леса, близко подобравшегося ветками к самым разгоряченным головам, от медленно начинавшего желтеть поля. А потом начинала петлять и появлялась только намного дальше, на склоне другого холма. Чан посмотрел вниз. Под его ногой пробежала пыльная ящерка. Там, где дорога терялась, и уходила вбок, из расступившегося леса вырывалась, ослепительно сверкая в лучах солнце — река. Она мерно текла, огибала дальний холм и тоже терялась из виду. Стоявший рядом на носочках Феликс ткнул пальцем именно туда:       — В следующий раз едем туда. Там здорово.       Чан обернулся к нему и кивнул. Феликс улыбался. Светлые волосы прилипли ко лбу и пот стекал по вискам и шее, но он этого не замечал. Он щурился, смотря в даль и желтая футболка, прилипшая к спине, и соломенная шляпа, болтавшаяся на шее на резинке, делали его в глазах Чана еще больше похожим на нечаянно отколовшийся лучик солнца.       Чан вздрогнул. Справа раздалось улюлюканье. Джисон крикнул что-то вроде: «Догоняйте, неудачники!» — и первым ринулся вниз. Минхо — сразу за ним с громким смехом. Чан и Феликс переглянулись. В глазах блеснуло мальчишеское озорство и только ярче разгорелись хитрые, задорные огонечки. Это заняло меньше секунды.       Ветер в лицо. Растрепанные волосы. Развивающиеся за спиной майки. Радостный смех и выкрики. Четыре велика неслись по проезженной по холмам дороге. У четверых мальчишек на спинах по рюкзаку, нагруженных едой, свежими фруктами и ягодами — только из сада.       Чан смеялся так, что больно становилось — слишком много кислорода. Феликс рядом с ним оторвал руки от руля на несколько секунд и вскинул их к небу. Джисон что-то выкрикивал, но Чан плохо слышал. Минхо подхватил. Они вчетвером неслись по склону холма, подкручивая педали и только разгоняясь, и скандировали слова песни. Солнце разгоралось. Редкие, легкие совсем облака плыли по небу цвета чистейшего кобальта. Чану захотелось закрыть глаза хотя бы на мгновение. Но он не мог — не мог пропустить то, как резные солнечные блики от редкой листвы скакали по их макушкам и спинам, как трава, цветы, деревья и кусты, яркий свет и синеватые тени сливались в один сплошной ковер, сотканный из самых драгоценных нитей до того искусно, что никакому человеческому существу не под силу было бы повторить это.              Никогда.       Уже не было видно ни реки, не терявшейся дороги — мальчики спустились с холма и теперь неслись через лес. Чан задрал голову — деревья с противоположных сторон тянулись друг к другу, переплетались ветвями, создавая узорчатый, небывалой красоты потолок, какой и в самых знаменитых соборах не увидишь. Солнце било сквозь яркую, насквозь просвечивавшую листву, в просветах — синело небо. И Чан видел, он мог бы поклясться, что видел, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, как они пляшут среди деревьев на многолетней подстилке из опавших листьев свой тихий танец. Как в них кружатся самые крошечные пылинки, и как сам воздух преломляется так, чтобы похвастаться своей прозрачностью. Лес был прошит пыльно-золотыми нитками.       Чан был счастлив.       Он чувствовал себя героем картины. Или какого-нибудь фильма. Очень хорошего фильма.       Дорогого, красивого, и очень грустного.       Мальчики остановились. На опушке леса рос огромный, низко раскинувший свои ветви, старый дуб. Квакали лягушки — где-то поблизости должна была быть большая, застоявшаяся на много лет лужа. А прямо перед дубом, на склоне холма раскинулось поле. Все в цвету, золотисто-зеленое, оно уходило вниз по склону, манило взгляд к самому прекрасному виду, что Чан когда-либо видел. Внизу блестела излучина реки. Из-за леса, как из-за кулис, выглядывали тут и там маленькие домики. А за рекой, там, за вспаханными и засеянными полями, пролесками, и пасущимися коровами, раскинулся широкий туманный поселок. Идеальное место.       Чан помог расстелить подстилку и оставил друзей разбирать еду, пока сам стал на краю поля и смотрел вниз. У него дух захватывало, а глаза щипало — он старался не щуриться из-под кепки, чтобы рассмотреть все как можно лучше. Чтобы навсегда запомнить.       — Раньше всего этого не было, — Феликс, умостив на голову свою широкополую соломенную шляпу возник рядом, — Я про поселок. Теперь, конечно, лучше — и ездить, в случае чего, не надо так далеко. Но все равно. Только представь, какой вид был тут раньше.       Чан кивнул. Ему стало вдруг жаль, что он не увидел этого раньше. Хотя бы в детстве. Хотя бы раз.       — Ты помнишь, как все было?       Феликс улыбнулся и покачал головой:       — Нет. Уже не помню. А ты, Сони?       Джисон подошел неслышно и закинул руку на плечи Феликсу. Он, казалось, был где-то очень далеко в своих мыслях. Или воспоминаниях.       — Неа, не помню. О, нет, зато знаешь, что я помню? — встрепенулся он, когда они вернулись под резную, дрожащую светом тень дуба, — Что на этом поле раньше пасли лошадей.       Феликс нахмурился было сначала, но внезапно лицо озарилось. Минхо стукнул его по коленке.       — Ты помнишь, как ты тогда перепугался? — и он расхохотался вместе с братом.       — Да! О, Боже, помню конечно! — Джисон подхватил их смех и повернулся к Чану.       — Мы тогда еще не видели их ни разу, но, короче: однажды мы сидели здесь, ну, так же как мы с тобой — сейчас. Только мы были с родителями. И вот — это был вечер. Уже смеркалось, все аж синее вокруг было. Мы приехали на машине, на старой пятерке, так что — не страшно. И тут — из ниоткуда — дикое ржание и топот копыт. И никого. Мне тогда на полном серьезе показалось, что земля дрожит…       — Она и дрожала! — подхватил Феликс, — Представь — никого и ничего, мы одни, и тут, где-то, где мы не видим — пробегает табун лошадей. То ли с выпаса, то ли их тут приручали, или тренировали, мы так и не знаем. Но это было действительно страшно. Мне казалось, что они бегут прямо на нас!       — Да, они, наверное, пробегали прямо за склоном, поэтому было так громко. Это было действительно страшно!       Чан покачал головой. Рассказ показался ему не столько жутким, но чем-то таким… настолько из детства, что ли, что он не мог не улыбнуться.       — Да, вот так, — протянул Минхо, поправив кепку на голове и хлопнув Джисона по коленке; он полулежал, подперев одной рукой голову, так что выше он не дотягивался, — наш Сони и полюбил лошадей. До ужаса просто, да, Джисон?       Джисон зашипел на него и попытался сорвать кепку с его головы. Попытка — не пытка, а Минхо, как был, в кепке, перекатился поближе к Феликсу и показал Джисону язык.       Знойно, ветрено, пряно — хорошо. Чан прикрыл глаза и слушал скачущий в солнечных лучах разговор друзей, то и дело переливавшийся смехом. Он вспоминал как первый раз вот так закрыл глаза и сидел на развилке старой вишни. Тогда он впервые почувствовал это. Что это за чувство — он не мог бы дать ему название. Но Чану казалось, будто бы он чувствовал лето каждой клеточкой своего тела, каждым волоском. Лето — жаркое, пыльное, засушливое даже. Полное совсем других забот и работы. Полное смеха, обгорелых плеч и веснушек. Полное незнакомых людей с их историями, садами и урожаями. Полное вьющихся вокруг фонарей мошек и комаров, нескончаемого концерта цикад, теплой речки и ежедневного обливания ледяной водой, пропахшей железом.       Чан открыл глаза.       Он улыбался ему. Из-под соломенной шляпы, с солнцем в глазах и с зеленым венком в руках — улыбался. Чан был уверен в том, что эта улыбка сияла так ярко и так ослепительно только для него одного. И еще в том, что, если бы она была предназначена хоть для кого-нибудь еще — то он наверняка сошел бы с ума.       — Отдай по-хорошему.       Джисон показал растянувшемуся по всей подстилке Минхо язык и отдернул его же кепку подальше. Феликс смеялся.       — Отдай, блин.       Но Джисон и не подумал — он вскочил с места и рванул в поле. Минхо за ним. Вниз по склону, среди моря цветов, не успевая раздвигать мешавшиеся стебельки. Он ухватил Джисона за развевающуюся майку, но споткнулся и упал, утягивая его за собой. Минхо все пытался отобрать у него кепку. И облака в небе потихоньку рассеивалась, стирались вовсе, и солнце палило все ярче с каждой минутой. Смех Минхо разносился по всему полю.       — Боже, какой же ты красивый сейчас.       Как Джисон оказался сидящим на его бедрах и нависающим над заливающимся смехом Минхо — никто не видел. Они были спрятаны ото всех. У Джисона на и в голове беспорядок под чужой кепкой. А под ним — Минхо весь красный от бега и от смеха, его волосы разметались по примятой траве, глаза блестели, и смеялся он так красиво, красиво и звонко, что Джисон… Джисон не мог промолчать.       Только вот смех Минхо как-то сразу стих, улыбка медленно, прямо на глазах упала, уголки губ опустились. Он отвел взгляд.       — Пусти.       Джисон не двинулся, только пальцы все-таки разжал на чужих плечах. Он хотел было возразить что-то, но Минхо посмотрел на Джисона как-то до боли жалобно и тихонько попросил:       — Джисон, пусти меня, пожалуйста.       И Джисон отпустил. Минхо резко поднялся и, даже не глянув на Джисона и напрочь забыв о какой-то там кепке, ушел. Он вернулся, спрятался рядом с Феликсом, в его надежном сиянии, спрятал горящее лицо за растрепанными волосами и замер весь — как сел — не шелохнулся до тех пор, пока на его голову не опустилась его собственная кепка, а Джисон не лег на колени Чана. Тогда Минхо отвернулся.

***

      — Тебе он не нравится.       Чан вопросительно дернул бровями и откинулся назад вместе со стулом, ставя его на задние ножки. Таких стула было всего четыре — пластиковых, желтых, поразительно новых; Феликс с Джисоном нашли их укрытыми куском пыльного брезента в сарайчике за домом.       — Минхо, — уточнил Феликс, болтая ногами. Чан закинул в рот сразу пару вишен вместе с хвостиками и покачал головой.       — Я такого не говорил, — он подумал и выплюнул хвостики вместе с косточками, — И это я ему не нравлюсь.       Феликс откусил от совершенно еще зеленого яблока и поморщился — такая кислятина. Он подтянул одну ногу к себе, упираясь стоптанной пяткой в шершавый сук и опираясь грудью о только зажившую коленку. Вторую ногу так и оставил болтаться.       — Мой брат, он… — Феликс помедлил то ли для того, чтобы собраться с мыслями, то ли для того, чтобы, давясь, проглотить-таки кусок неспелого яблока, — Он очень добрый.       Чан выразительно хмыкнул и снова поставил стул на все четыре ножки.       — Правда. Я, конечно, говорю, предвзято, от этого не денешься никуда, я же все-таки младший брат — продолжил Феликс со своей ветки, — Но он действительно очень добрый человек. Сейчас он просто… Просто Джисон свалился, как снег на голову, вот он и нервничает. Обычно он не такой.       Чан лениво кивнул и снова закачался на стуле, подкидывая по одной вишне в воздух и пытаясь поймать их ртом. Феликс наблюдал за тем, как пара ягод улетели далеко за спинку стула, как бы далеко Чан не отклонялся и как бы мастерски не балансировал на двух шатких ножках, и насмешливо констатировал:       — Грохнешься.       Вишневая косточка не пролетела и двух метров до дерева, до своей цели — костлявой коленки, и упала в траву. Чан продолжал раскачиваться как ни в чем небывало.       — Дай повеселиться на старости лет.       Феликс хихикнул.       — Дурак.       Надкушенное яблоко перелетело через забор. Две ноги снова заболтались в воздухе — между растопыренными пальцами гулял слабый ветерок. Четыре ножки стула крепко стояли в траве. Под проигрыш деревенской тишины, до краев наполненной самыми разными стрекотами, кряхтениями, кудахтаньями, блеяниями и криками — вишня в карманах закончилась.       — Они встречались? Раньше?       Метроном ног замедлился. Где-то в темной, вымазанной солнцем листве не по погоде посерьезнело загорелое личико.       — А, не знаю, — нарочито беззаботно ответил Феликс, — Они проводили время вместе и до меня, в конце концов. И после — оставляли меня гулять с другими детьми, а сами уходили вдвоем. Когда Джисон приезжал — они практически все время были вместе. Так было с самого начала. Так бы, наверное, было бы и дальше, если бы он не уехал насовсем.       Мысль, казалось бы, продолжалась, но все тише и тише, пока постепенно не утонула в пахнущим какой-то невиданной сладостью летнем вечере. Чан не давил — ему-то было по большей части все равно, но по тону Феликса было заметно, что его всего нудит от того, чего он не может рассказать больше никому, и что ему приходится перетирать раз за разом в своем уме с самим собой в качестве собеседника.       — Не знаю я, короче, — раздражился он наконец, — Может быть. Минхо никогда не говорил. Да и Джисон тоже. Мы, конечно, оба скучали по нему, но какое-то время, пару лет назад, наверное, Минхо был сам не свой. Я не знаю, уж, с чем это связано — он, вроде бы, всем остальным делится — но на нем совсем лица не было. Даже от меня прятаться не успевал. Но рассказывать все равно не рассказывал.       Чан прикрыл глаза, откинул голову на спинку стула, съехал туловищем вниз, лениво слушал и молчал. Сказать ему все равно было нечего. А вот Феликс — пусть выговорится. Его голос вплетался в нагретый летний воздух солнечными нитями, рассказ, такой нескладный и незавершенный, ткался сам собой из желтеющих одуванчиков, кудахтанья кур на соседнем участке, скрипа старого велосипеда за прикрытой калиткой и шелеста травинок под босыми ногами, так чудно что Чан поражался про себя. Мол, как так может быть? Но оно определенно было. Да так, что ему даже казалось, что этот голос, такой же тягучий, как доносившейся тяжелый запах трав в поле неподалеку, такой же глубокий, как бездонное летнее небо — голос в его голове, тот, что проговаривал его мысли раз за разом, когда он был один. Тот, что нашептывал ему идеи о самых безрассудных вещах перед сном. Тот, что успокаивал, уговаривал его, потому что больше было некому — голос Феликса как будто бы всегда был с ним.       Всю жизнь.       И только теперь обрел плоть и кровь.       — Но это ведь странно тогда, разве нет?       — Что именно?       Но это просто летний дурман и ничего больше.       — Ну как — ну, если да, если они, типа, встречались, да? То, что сейчас происходит? Они столько лет не разговаривали — и сейчас тусуются Бог знает где! Опять вместе, опять не разлей вода! Я не завидую, не ревную, но, блин, Минхо, он же… Ну я же все вижу, я же чувствую — я же его брат, в конце концов. Может он просто не решался… Разве так может быть? Я правда не понимаю, сколько бы не думал над этим.       Тишина повисла мягкая, шуршащая. Где-то дальше по дороге дети гоняли мяч. Чану казалось, что его тело медленно растворялось в сахарного цвета небе, ступни зарастали травой и сорняками, а из головы все его такие серьезные мысли улетучивались с небывалой скоростью, уносимые далеко-далеко вдоль по заброшенным и заржавевшим рельсам. Чан поднял голову и посмотрел на расплывавшийся на фоне листвы курносый, весь выкрашенный оранжевым светом профиль — Феликс сидел, уперевшись обеими руками в ветку под собой и упрямо щурясь, весь вытянулся вперед и смотрел куда-то далеко-далеко. Он, как будто, видел дальше и больше, чем простой смертный; отчаянно выспрашивает, надеется, что заходящее солнце даст ему ответы даже не на свои вопросы.       Чан откинулся назад и снова прикрыл глаза.       — Все может быть, Феликс.       Подул мягкий ветерок. Не достаточный, чтобы остудить нагретые за день головы и расплавленные мысли, но достаточный, чтобы взъерошить волосы и заставить вдохнуть поглубже, запустить лето в самые легкие.       — Все равно, это я не понравился ему с самого начала.       С дерева раздался ехидный смешок.       — Это все потому, что я слишком восторженно на тебя смотрел, — Чан фыркнул, сдувая упавшие на глаза прядки волос и не мог не улыбнуться, — А потом слишком восторженно говорил о тебе, и все в таком духе. И все слишком восторженно.       Легкие переливы смеха чудной гармонией сопровождали уходящий день.       — Он просто переживает за меня.       — Оно и понятно.       Чану отчаянно не хотелось двигаться. Даже выражение лица Феликса его не так интересовали, как дивное умиротворение кругом — Чан с детства такого не чувствовал. И рушить такое чудное состояние совсем не хотелось, но язык ворочался как-то сам собой, и Чан не собирался ему мешать.       — А ты?       — А что я?       — Переживаешь?       Для себя он уже решил, что проведет на этом стуле всю ночь, если понадобится. Это в том случае, если не придет Джисон и не дотащит его кости до кровати. А так — ему и так было очень и очень хорошо.       — За себя?       — Ну да.       — А разве у меня есть повод?       Чан хмыкнул и довольно дернул плечами.       — Ни малейшего.

***

      — Джисон.       Если бы Минхо не окликнул его, Джисон так бы и ушел на другой конец деревни, даже не обернулся бы ни разу. Он был слишком погружен в свои собственные мысли. Но он остановился и обернулся — Минхо стоял, засунув руки в карманы шорт и как-то весь нахохлившись посреди летней ночи. Он смотрел в землю, куда-то в ноги Джисона.       — Ты чего встал?       — Ты встречаешься с ним?       — С кем?       — С Чаном.       Джисон огляделся по сторонам в надежде, что ему кто-нибудь сейчас скажет, что ему это послышалось, что Минхо даже не это совсем имел ввиду. Но никого рядом не было, и Джисону нужно было разбираться с этим самому.       — Что за идиотский вопрос? С чего это вообще?       — Хоть раз просто ответь.       — Минхо… — Джисон вздохнул, ероша волосы на затылке, — Нет, нет, я не встречаюсь с ним. Мы просто платим за квартиру вместе. Это удобно. Вот и все.       Минхо кивнул. В два счета обогнал Джисона и пошел вперед.       — Хорошо.       Сказать, что Джисон был раздражен — не сказать даже и толики того, как он себя почувствовал после этого абсолютно дурацкого диалога. Он всегда бесился с такого поведения Минхо, когда он не договаривал, когда дулся и молчал, только чтобы взорваться потом, чтобы высказать Джисону все на эмоциях, а потом долго извиняться.       Он нехотя плелся за другом. Из-под носков его сандалей летели камушки, сглаженные летними дождями, десятками детских ног и колес велосипедов. Сердце у него билось где-то в пятках, ноги и руки были тяжелые, будто свинцом налитые. Да и душа тоже.       — Ну, если хочешь, я могу сказать ему. Намекнуть. Вы поговорите.       Минхо остановился на месте так резко и неожиданно для увлекшегося рассматриванием пыли по своими ногами Джисона, что тот врезался в него всем телом.       — Ай! Ну теперь-то что не так?       Минхо обернулся и смерил его таким взглядом, что у Джисона желудок засосало куда-то, где ему быть совсем не следовало. Аж мурашки по коже побежали. Это в двадцать семь-то градусов выше нуля.       — Да, давай. Вперед. А я посмотрю на выражение лица — твое и этого придурка.       А Джисона хватило только на то, чтобы крикнуть в удаляющуюся спину:       — Эй! Ну ты когда-нибудь прекратишь обзываться?       В хрустящей пылью под подошвами тишине мальчики дошли до дома Минхо. Джисон же его, вроде как провожал. И он даже хотел сказать что-то на прощание, но калитка перед его носом захлопнулась и раздался лязг старого ржавого крючка, небрежно накинутого на петельку.       Джисон отступил на шаг и молча уставился в черные окна темнеющего на фоне иссиня-чернильного неба дома. Ему было до того неприятно, что все тело нудилось, ему хотелось бы пробежаться. Бежать так быстро, чтобы упасть наверняка где-нибудь в поле и пролежать так до самого утра, раскинув руки в пахучей траве, пока солнце не изжарит его, не пропечет до самых костей, чтобы этого невыносимого тянущего жилы чувства больше не осталось ни в одной клеточке.       Но если бы Джисон был чуть больше сосредоточен на реальности, он бы услышал, а точнее бы не услышал ни шагов по протоптанной в траве дорожке за закрывшейся калиткой, ни открывающихся дверей или скрипа досок — ничего.       И он бы тогда, может, и не удивился, когда снова коротко лязгнул крючок, калитка распахнулась и Джисон нос с носом столкнулся со злющим, обиженным Минхо.       — Знаешь что, Джисон? Давай, серьезно, поговори с Чаном. Пойди и скажи ему, чтобы перестал вести себя как конченный мудак, вынул голову из задницы и обратил на то, что происходит за пределами его зашоренной башки хоть капельку внимания. Только вот, когда будешь говорить, будь добр, прислушайся к собственным словам.       — Что- что ты вообще говоришь такое?       — Я говорю, что ты не можешь так поступать. Ты не можешь уехать, сделать вид, что меня — что нас с Феликсом вообще никогда не было, а потом просто вот так вот вернуться. Ты не можешь бросаться на меня с криком о том, что мы лучшие друзья — я тебя теперь знать не знаю. Ты уехал и бросил меня здесь. Мы говорили обо всех тех вещах, о которых мы мечтали, а ты взял и уехал! На совсем! Мы думали ты не вернешься. Но нет, ты приехал. Мало того — ты притащил с собой какого-то парня, с которым ты, оказывается, живешь — что я, по-твоему, должен думать?       Минхо взорвался. Прямо как Джисон и ожидал. И, по-хорошему — Джисону бы спросить, что это его друг такое несет и почему он вообще должен думать что-то там по поводу него и Чана. Но Джисон был не дурак. Это во-первых — по крайней мере в большинстве случаев. А во-вторых — его на эмоции вывести еще легче, чем самого Минхо.       — Зачем ты такое говоришь? Минхо, которого я знал, никогда бы не стал такого говорить!       — Да что ты вообще знаешь?       — Знаю, что ты такой, только когда злишься! Но почему ты, блин, злишься-то? За то, что я уехал? Или за то, что Чана с собой притащил? Или что не позвонил? Но тогда ты просто идиот. А я не помню, чтобы…       Минхо крутанулся на пятках.       — Я не помню, чтобы мой друг был идиотом! Минхо! Эй, ну куда ты?       — Домой.       Калитка захлопнулась перед носом Джисона во второй раз. А это уже было оскорблением. Джисон отошел на пару шагов. Осмотрел забор. Разглядел в темноте старенькую, почти развалившуюся скамеечку под ним и хмыкнул. Он помнил, как когда-то еле-еле смог заглянуть через доски забора, став ногами на эту скамеечку. Теперь же — разбег, шаг, пара ловких движений — и он на участке. Он не договорил.       — Да подожди ты!       Дверной проем веранды чернел открытой самой черной ночью. Оттуда показалась рука. Потом нога. Потом весь Минхо вышел обратно и закрыл за собой дверь.       — Чего ты орешь? Феликс спит.       — Ты сам орал на меня две минуты назад.       Минхо глубоко вздохнул и прислонился спиной к стене. Прикрыл глаза. Джисон разумно решил промолчать и не навлекать на себя еще больший гнев. Он знал, что не прав. Но идти на попятную было поздно.       Минхо пытался успокоиться. Выходило, правда, из рук вон плохо — от сдерживаемых эмоций его начинало мелко трясти. Теперь выглядел обиженным, да и только. Маленьким таким, будто ему снова шестнадцать — а Джисон тут баламутит опять чего-то.       — Я не злюсь на тебя за то, что ты уехал. Это было бы совсем уж глупо, — Минхо говорил совсем тихо. Даже сверчки стрекотали и то громче него. Джисон прекрасно видел и скованную фигурку, прислонившуюся к деревянному косяку двери и низко опущенную голову, — Но ты уехал. Уехал так, что казалось все — с концами. А сейчас… Теперь ты просто вдруг здесь, снова, будто ничего… ничего и не было. Ты вернулся так, будто мы самые закадычные друзья. А я ведь и правда тебя знать не знаю теперь.       Джисон проглотил обиду, даже не поперхнулся.       — А что было, Минхо?       Минхо вскинул голову, взглянул на Джисона гордо, с высока, сжирая сам себя живьем, на месте.       — Ничего, я же сказал.       Джисон кивнул, закусил губу, сунул руки поглубже в карманы шорт, легонько пнул завалявшуюся в высокой траве лейку и чересчур уж безразлично пожал плечами:       — Ладно. Тогда ладно — как знаешь.       И Джисон развернулся, чтобы уйти. И он действительно ушел бы сразу, потому что обидно, потому что непонятно так, что уши дымятся, да еще и больно где-то там, внутри. Да только вот Минхо дернулся, оторвался от стены и с каким-то глубоким отчаянием в голосе в последний момент окликнул его.       Летнюю ночь прорезал тихий голос:       — Джисон!       А все потому, что Минхо ждал этого дурацкого Хана Джисона так, как дети ждут Новый Год со всеми огоньками, мандаринами, конфетами и новогодними песнями. Он ждал его до тошноты. И вот этот самый Хан Джисон приехал, стоял перед ним и делал вид, что ему все дозволено, все можно. И приезжать обратно спустя несколько лет молчания и пробираться на чужой участок посреди глубокой ночи, и смотреть на Минхо… так.       И это не могло не бесить. И Минхо бесился. Из-за этого и еще из-за того, что у него коленки как-то уж совсем предательски подгибались.       Минхо и совсем упал бы, когда Джисон вот так вот, посреди ночи, посреди пустого участка вдруг подошел к нему почти вплотную и принялся разглядывать так пристально, будто бы пытался понять что-то, что-то найти. Минхо спасла только деревянная стена позади него и собственные пальцы, скребущие по ней.       Он перестал дышать.       Когда Джисон вдруг глянул в сторону, охнул, и тут же отпрянул. Минхо моргнул.       «Почему?»       Он повернул голову. В углу огромного окна, занимавшего весь угол веранды маячила светлая макушка и расплывались в неровном стекле заспанные глаза.       Минхо усмехнулся. Ему было горько. Будто бы несъедобный какой корень из запасов так некстати проснувшегося Феликса съел. Горечь на языке, в желудке — она жгла изнутри.       Джисон остался стоять посреди участка совсем один.

***

      Чан шел все дальше на странные звуки. Это действительно ощущалось как сон: ночь, кромешная темнота, шорохи в необъятном цветущем поле, возвышающиеся на горизонте чернеющие деревья и одинокий, надрывный плач. Как очень странный сон — он и плохим-то не был, но оставлял за собой неприятное, холодящее поджилки чувство.       Но все его догадки оказались верны — все до единой. Кто-то сидел и безудержно плакал посреди поля. И этот кто-то не был, вопреки всем ожиданиям, Феликсом, или даже тем же Джисоном, которого Чан оставил дома храпеть в свое удовольствие — это, к большому удивлению Чана, был Минхо.       Он сидел посреди примятого островка травы, сложив под себя ноги и бессильно раскидав вокруг руки. Из-за растрепавшихся волос виден был только белевший острый нос и дрожащий, залитый слезами подбородок. Майка съехала с одного плеча.       Минхо плакал навзрыд. В голос.       И Чану бы уйти по-хорошему, но он упрямо стоял и смотрел, пользуясь тем, что несчастный Минхо его не замечал. А потом сел рядом. И на шорох плечи вздрогнули, Минхо дернулся в сторону, и… он выглядел абсолютно разбитым.       Весь красный от слез, мокрое лицо, опухшие глаза, трясущиеся губы — тут бы никто не выдержал. Чан тоже не выдержал, не железный, все-таки. Он протянул руку и осторожно положил на дрожащее плечо. Минхо дернулся, как от раскаленного масла со сковородки.       — Тебе поля м-мало, что ли? — прохрипел он, отвернулся и закрыл лицо руками. Слезы душили его. Он не хотел, чтобы его кто-нибудь, хоть кто-нибудь видел таким, а Чан — тем более, — Тебе, сука, мало… Ты — блять — что ты тут делаешь?       — Не спится, — пожал плечами Чан, но руки своей не убрал. Только посмотрел с сожалением, пока его самого никто не видел, — Тебе, я смотрю, тоже.       Но Минхо не ответил. Он сложился пополам, уткнулся лбом в траву и зарыдал пуще прежнего. Почему-то ему стало только хуже. Почему-то захотелось разбиться на крошечные кусочки. Это перед Чаном-то. Минхо стиснул зубы.       Рука двинулась: потрепала по плечу, осторожно погладила по спине — легко, мягко, успокаивающе. Минхо всхлипнул и выпрямился.       — Не надо. Я и без этого достаточно жалок.       Чан фыркнул. Беззлобно совсем. Он убрал руку, откинулся назад и смотрел на звезды — дал Минхо хоть немного успокоиться. Ну или наплакаться вдоволь. Сделал вид, что его и совсем рядом не было, пока снова не заговорил.       — Знаешь, это же была его идея. Это все: и отпуск, и деревня эта ваша треклятая. Я, когда пришел домой, и увидел, как он носится по дому шмотки собирает — и это за три дня до отъезда — я тогда ошалел конкретно, по-другому не скажешь. Хотелось треснуть его хорошенько чем-нибудь, чтоб успокоился и хоть немножко, — Минхо невольно хихикнул сквозь очередной всхлип, — Но, я думаю, что ты получше моего знаешь, что он всегда такой. Трудно сказать, что там, внутри этой безмозглой башки на самом деле — вечно чего-то носится, бесится, болтает. Но вот когда мы приехали, и я вас вместе увидел — я тогда подумал, что это все было из-за тебя. Весь этот шабаш. Так вот ты — такой же.       Минхо недовольно глянул на Чана через плечо, а тот только улыбнулся — Минхо теперь только носом хлюпал, да и только.       — Не в плане, что ты бегаешь и орешь, понятное дело — из тебя поди слово вытяни. Но что у тебя там внутри зашито — загадка пострашнее Мариинской впадины. Я думаю, что вы поэтому и не можете поговорить нормально. А с другой стороны — друг без друга не можете.       Минхо сжался в комочек, спрятал лицо в сложенных на коленках руках и чуть раскачивался из стороны в сторону. Успокаивал сам себя.       — Ты говоришь, что нас хрен прочитаешь. А сам-то чего мне тут рассказываешь тогда?       Чан рассмеялся.       — Да потому что вы — два круглых дурака, — но от его громкого смеха, Минхо, кажется, стало не по себе. Чан привстал и погладил согнутую спину. Ему правда было жаль. А смотреть на такое горе человека, который обычно собран и абсолютно спокоен — где-то даже больно. Он вдруг подумал о Феликсе.       — Эй, ну… Слушай, мы с ним живем вместе уже некоторое время, и не то, чтобы я не проводил с ним родительские беседы, но… По башке я ему настучать могу — ты только скажи. В речке не утоплю — зараза, плавает хорошо. Но ты, серьезно, если хочешь — я бы мог ему сказать пару ласковых. Просто, чтоб с небес на землю спустился.       Тихий смех. Теперь плечи дрожали из-за смешков, а не слез. Чан подумал, что это хорошо, и с улыбкой смотрел за тем, как Минхо вытирает глаза рукавом футболки.       — Чего это ты решил режим старшего брата включить вдруг? — он мог бурчать сколько угодно недовольно, но Чан видел в блестящих звездами глазах благодарность, и он… он был рад.       Чан пожал плечами и снова откинулся на локти. Лебедь летел. Летел все так же неизменно, как когда они вот так лежали с Феликсом. И цветы пахли так же сладко. И цикады стрекотали так же громко. Только Чан чувствовал себя по-другому. Странно, но в хорошем смысле. Будто у него внутри — он бы даже сказал, что в душе — что-то прибавилось. Что-то ширилось, отчаянно пытаясь достать до самого звездного неба. Что-то такое, что, Чан чувствовал, очень важно ему теперь не потерять. Ни в коем случае.       — Спасибо.       Минхо сидел все так же, уложив локти на согнутые голые коленки, только голову задрал наверх и, так же как Чан, глядел теперь на звезды.       — Даже жалко, что Медведиц сейчас не видно. Я бы хотел на них посмотреть на таком просторе, а не между крышами домов, — Минхо еле слышно хмыкнул в ответ. А Чану вдруг взбрело в голову задать совсем уж очевидный вопрос, — А почему ты ему-то ничего не рассказал?       И теперь была очередь Минхо молчать. Молчать долго. Только для того, чтобы опустить голову и пожать плечами. Чан и настаивать не стал бы, но тихий голос все же прорезался из-за плотно сжатых челюстей.       — Я не хотел, чтобы он переживал из-за таких глупостей. Это же глупость. Сплошная глупость, Чан — от и до.       — А я тебе о чем тут сижу толкую?       Минхо усмехнулся. Грустно совсем так. Чану даже захотелось услышать какое-нибудь очередное едкое замечание в свой адрес, а нет вот это.       — Но они же друзья. Мы все должны были быть друзьями. Я не хотел настраивать его против, или что-то подобное. Феликс, он же… Он бы бросился меня защищать, не посмотрел бы, что это — что Джисон — его друг.       Чан кивнул. «Действительно, — подумал он, — Одна сплошная большая глупость».       А потом Минхо вдруг встал и посмотрел на Чана вот так — сверху вниз, высоко подняв голову. Но ему даже не хотелось руки в кулаки сжать или что-то такое.       — Чан, ты… Ты поступай как знаешь. И Феликсу я тоже мешать не собираюсь — делайте, что хотите. Но знай, что после — что бы Феликс потом не говорил, и каким бы хорошим ты ни старался казаться — я буду винить во всем только тебя.       Чан посмотрел Минхо прямо в сливавшиеся с чернеющим небом глаза и просто кивнул.       — Я понял.

***

      От нескончаемой трели будильника голова трещала по швам. Пальцы не слушались и тянулись к ушам, к глазам — только бы этот звук прекратился. Сколько бы Минхо не давил на экран телефона — он не затыкался. Тогда он просто его выключил и закинул под кровать.       У него болела голова. Безумно. Ноющая боль в висках не давала открыть глаза, взглянуть на свет. Минхо еле-еле дотянулся до тяжелой шторы и спрятал голову под подушку. Слишком жарко. Слишком больно. К его голове будто бы приставили дрель и нещадно сверлили не обращая внимания, что сверло уже прошло насквозь.       — Минхо?       Минхо даже не пошевелился.       — Ты чего? Все в порядке?       — Не разговаривай — пробормотал на грани возможностей Минхо. Боль захватывала голову, давила на череп, разрывала кожу, — Голова болит.       Конечно, просто «голова болит» — было ужасным приуменьшением. Но Джисон, который пришел проведать Минхо, с которым они договаривались отправиться на рыбалку ни свет ни заря, и который не пришел надавать ему по жопе за то, что тот проспал — он все сразу понял. Через десять минут на столе рядом с кроватью стоял стакан с водой и разведенным лекарством, крепкий и сладкий чай, и сам Джисон стоял рядом с пакетом какой-то заморозки в руках.       Минхо послушно выпил все с его помощью. Глаз он не открывал.       — Перевернись.              Минхо зашипел от резкого холода на затылке и шее, но остался лежать, когда Джисон перебрался через него к стенке, чтобы ему было удобнее придерживать пакет. А когда чужие пальцы принялись разминать плечи и спину — он почти сразу отвлекся и уснул.       Солнце уже давно не било в окна, когда Минхо, наконец, открыл глаза. Боль утихла. Он был один. Телефон аккуратно лежал на столе. Было уже далеко за пол день. Минхо разочарованно простонал — потраченный день. Потому что даже когда он встал — боль резко прострелила виски. Он еле успел схватиться за спинку стула.       Внизу его с полными тарелками всяких закусок и фруктов, и с холодным чаем — ждал Джисон.       — Ты как?       Минхо не позволил ему помочь себе спуститься с лестницы и упорно молчал, пока ковылял вниз, держась за стенку.       — Нормально.       Джисон принялся что-то тихонько причитать, пока расставлял тарелки на стол, но тут же замер, когда услышал короткое и даже практически незаметное:       — Спасибо.       Он подошел. Он заглянул в лицо. В грустные глаза. Он обнял. Крепко, за плечи одной рукой и другой — в волосах. Он погладил по голове, прогоняя тупую боль насовсем. К сожалению — только из головы. Он не извинился — но Минхо было откровенно плевать.       — Давай сегодня дома посидим? Что-нибудь дурацкое посмотрим? Или я тебе почитаю. Ты отдохнешь.

***

      Феликс потянул Чана за руку за угол так, чтобы их не было видно с дивана. Они только вернулись с речки. Мало ли что.       — Что ты творишь? — зашипел Чан, — Ложись спать.       — Думаешь они поговорили? — Феликс все тянул его за руку и смотрел на него с такой надеждой в глазах, что Чану бы впору пойти растолкать этих двоих, уснувших в обнимку на диване перед телевизором, и запереть на чердаке, пока не образумятся.       — Ну откуда же я знаю, — так же тихо проговорил Чан и выглянул из-за косяка двери. Ни Джисон, ни Минхо даже не шевельнулись, склеившись всеми конечностями окончательно.       — А если нет…       — Феликс, — Чан повернулся к нему и твердо положил руку на чужую напряженную шею, — Оставь.       И Феликс хотел бы еще что-то сказать — Чан видел и заломленные брови, и тревогу в глазах и ему действительно нужно было успокоить его хоть немного. Потому что как бы Чан себя не вел, он прекрасно понимал, что это тяжело. А для Феликса, пожалуй, и вовсе невыносимо, когда родной человек вот так страдает.       Чан чуть наклонил голову и коснулся губами горящей щеки.       — И не буди их. Просто ложись. Ладно?       Феликс пару раз растерянно моргнул. Потом недовольно глянул на Чана и тоже высунул свой веснушчатый нос из-за угла.       — Вот блин… А я так хотел еще потусить сегодня с вами со всеми.       Чан случайно хохотнул во весь голос и спешно прикрыл рот ладонью, пока Феликс зашипел на него что-то недовольное, по типу: «Сам, блин, всю деревню сейчас перебудишь. Свали отсюда».       И Чан свалил.       Он уже даже вышел из дома совсем, но вдруг остановился. Если бы его попросили сказать, что именно его остановило, он бы наверняка не смог. То ли это был внезапный порыв легчайшего ночного ветерка, то ли неожиданный громкий звук из работавшего в комнате телевизора, то ли колыхнувшаяся узорчатая занавеска — но Чан и двух шагов не прошел и остановился.       Феликс смотрел на него из своего окошка, отдернув занавеску и, судя по всему, став коленками на кровать. Ничего такого — просто смотрел своими глазищами и — все. А Чана, почему-то от этого повело. Причем повело не просто так, а обратно — по ступенькам и в дом. За распахнутую дверь и к кровати, стоявшей прямо там, у огромного окна во весь угол и к все так же смотрящему Феликсу.       Каких цветов Чан тогда надышался — неизвестно никому, кроме вездесущего звезд. Но он подошел к Феликсу, который голову уже чуть ли не на все сто восемьдесят вывернул, наклонился и поцеловал. В щеку. Еще раз.       И может быть, на этот раз его губы задержались на россыпи веснушек чуть дольше, а может быть это просто Феликс задержал дыхание и потерял счет времени — этого уже совсем никто не мог бы рассказать. Но Чан ушел с тихим: «Спокойной ночи», а Феликс рухнул пылающим лицом в подушку и нырнул под простыни с головой.