наше июльское небо

      Рано утром, когда солнце еще только раздумывало над тем, разгонять ли ему утренние облака или нет, согревать ли остывшую и промокшую росой за ночь землю и пронизывать ли своими заостренными лучами людям сердца сегодня — Чан вышел из дома. Ему нравилось гулять в это время.       Он уже давно перестал удивляться тому, как быстро он привык и больше внимания стал уделять тому, к каким именно вещам он успел привыкнуть. Например, к тому, что приходилось по несколько раз на дню накачивать чертову колонку, чтобы просто попить пахнущей железом воды. Или к обливаниям той же холодной водой перед завтраком. Или к свежим ягодам и запаху цветов, преследовавшему его повсюду. Или к физической, и не сказать, чтобы очень уж легкой, работе каждый день. Или к отсутствию нормальных удобств. Или к Джисону, который светился как светлячок после каждого удушающе-жаркого дня. Или к ежедневным походам на речку. Или к новым соседям, которые то и дело хвалили мальчиков за их работу и угощали чем-нибудь со своего стола. Или к велосипеду Феликса. У него всегда в корзинке какая-нибудь ерунда валялась: то какие-нибудь хвостики и косточки от фруктов, то пакет чипсов, напиханный обертками из-под конфет, то садовые инструменты. А теперь, вот — цветы.       Чан остановился.       На обочине проезженной между двумя широко раскинувшимися полями колеи стоял на подножке велосипед.       Несомненно — Феликса. С дурацкой плетеной корзинкой, прицепленной к рулю. И корзинка эта была теперь набита цветами. Свежими, в каплях росы, еще даже не раскрывшимися толком. Они блестели и переливались под огрубевшими пальцами Чана.       Он огляделся по сторонам. Самого Феликса нигде не было видно. То есть совсем нигде. Велосипед был, цветы были, а Феликса — не было. Слева поле простиралось вниз по склону — там уже начинали проблескивать сквозь клочья утреннего тумана тихие воды речки. Чан огляделся еще раз, прокрутился вокруг своей оси. Но не услышал даже шороха за легким утренним ветром в ушах и переливами пения птиц.       — Феликс? — где-то на опушке крохотная пичужка вывела невероятной красоты трель. Чан подошел поближе к краю поля, будто бы тонкие стебельки могли передать его зов так, чтобы Феликс услышал, — Эй, Феликс, ты тут?       И тут в высокой траве прямо перед носом Чана вынырнула светлая макушка. Чан отпрянул. Феликс высунулся весь, со своим курносым носом и большущими глазами, и выглядел испуганным, будто его застукали за чем-то непристойным. Он выпрыгнул буквально из ниоткуда, материализовался из самих цветов. Чан подумал, что он действительно, должно быть, соткан из лета и солнечных лучей, раз вот так появился тогда, когда бархатный луч солнца огладил верхушки деревьев. А Феликс тем временем смотрел на него и молчал. Он будто бы не знал — бежать ему или решиться на что-то безрассудное. Но не стал думать долго. Так же резко как появился — он выбросил вперед руку. В кулачке у него был зажат маленький букетик: там были и совсем мелкие полевые ромашки, и сиреневатый во все разливающемся по полю солнце цикорий и еще какие-то желтые цветочки — Чан уже забыл как они назывались — что-то со зверем связанное. Чан смотрел то на букетик, то на протягивающего его перепуганного и смущенного Феликса, и его рука поднималась и тянулась как-то сама собой.       Чан взял цветы из холодных от утренней росы пальцев. Феликс, казалось, удивился и испугался еще больше. Он вроде бы и не ожидал, что его подарок примут. Он несмело зашуршал в траве, выбрался на дорогу, шагнул к своему велосипеду, взялся за руль и только тогда улыбнулся. Подножка скрипнула, за ней — педали. Феликс махнул ладошкой и уехал обратно в деревню с полной корзинкой цветов, с горящими ушами и с широченной улыбкой на лице.       Солнце лениво потянулось и вылезло, наконец, из своей облачной постели. Длинные причудливые своей синевой и прозрачностью тени легли на землю. Лес разлился зеленой рекой. Все вокруг заблестело и заискрилось самыми драгоценными из бриллиантов. А Чан остался стоять посреди дороги, сжимая в руке самый красивый букет в своей жизни. Он так и не сказал ни слова. Только все пытался понять — что же только что произошло.       Но только не долго.       Он махнул рукой и, отбрасывая длинную, несуразную и длиннорукую тень, заспешил домой.       Не дай Бог цветы бы начали вянуть.       Джисон проснулся под чудный запах готовящегося завтрака и яркое, желтое солнце, бьющее в окна. Он с улыбкой потянулся и сел на кровати. Чан не обращал на него никакого внимания. Он был очень занят, где-то очень-очень далеко, переворачивая что-то на сковородке и напевая себе под нос незамысловатую мелодию. На чисто выскобленном столе в прозрачном граненом стакане стоял букет полевых цветов. Джисон удивился было — когда это его друг успел стать таким романтиком? Не за два месяца же лета.       Но он быстро все понял.       Джисон хмыкнул, покачал головой, шлепнул Чана по заднице и пошел умываться чистейшим солнечным светом.

***

      В излучине реки, в небольшой заводи, обрамленной плакучими ивами и густым спутанным кустарником лежала тягучая, зеленая и душная тень. Пологий берег, вплавлявшийся в зеленоватую воду с одной стороны, с другой — отвесным обрывом, завязанный вымытыми корнями нависал над рекой. Четыре велика валялись в конце запутанной, запетлявшей тропинки.       Чан и Феликс самозабвенно плескались в воде. Джисона практически и видно-то не было — так старательно он плавал вокруг них акулой и пытался сбить с ног.       — Я скоро в изюминку превращусь, — все-таки вынырнул Джисон после того, как успешно утянул Чана за ногу на самое дно, и побрел к берегу, — Пойду обсохну чуток.       Феликс не обратил никакого внимания. Он был слишком занят тем, что уплывал как можно дальше от разъяренного Чана, у которого по волосам стекал отвратительный глинистый ил.       Джисон вылез на берег, выжал, как мог, шорты и взглянул наверх, на высокий обрыв.       Там росла старая, раскидистая плакучая ива. Ее ствол клонился вбок, сучковатые ветви росли практически горизонтально, а длинные плети мерно колыхались, то и дело задевая листочками поверхность воды. Там, над самым краем обрыва болталась веревка с массивным узлом на конце — старая добрая тарзанка. И там, к одной из верхних ветвей были привязаны качели. Обычное бревнышко о двух старых, захватанных веревках, обтесанное и отполированное бесчисленным количеством задниц.       На качелях сидел Минхо. Он сложил руки на коленях, уперся пятками в землю, немного раскачивался и смотрел сквозь вытянутые зеленые листья ивы. Его взгляд, остановившийся на водной глади, казалось, и вовсе был не здесь. Не в этом месте, и уж точно — не в этом времени. Джисон подошел сзади и, хоть он и не умел ходить тихо, но Минхо все равно не услышал его.       — Тебя раскачать?       Минхо вздрогнул. Не столько от неожиданности, столько от того, что этот голос — прямиком из его воспоминаний. Он, единственно, стал несколько ниже. Эти слова… Минхо улыбнулся. Совсем немного, слабо даже, тайно, чтобы никто не увидел эту его улыбку. Он взялся руками за веревки.       — Только несильно.       Джисон толкнул. Качели почти не сдвинулись с места. Он толкнул еще раз. И еще. Минхо, как маленький, поджал под себя ноги, чтобы не цеплять носками землю.       Джисон слышал свой голос, видел, как в тумане, как двигается его рука, как хватается за веревку и толкает качели.       Сквозь пелену времени он видел ту же темную макушку, того же Минхо, только лет на десять младше, который все так же поджимал под себя ноги, когда раскачивался, и улыбался, когда теплый ветерок ерошил рыжеватые волосы.       Он помнил, как вдруг схватился тогда за веревку и вместо того, чтобы снова толкнуть — сжал ее в руке, остановил качели. Минхо тогда удивился — он, конечно, просил сильно не раскачивать, но не на столько же. Он запрокинул голову и посмотрел на удивленного ничуть не меньше Джисона. Вот так, вверх тормашками.       У Джисона в голове все было вверх тормашками.       Потому что как еще тогда объяснить то, что он наклонился, медленно так, будто пытался угнаться за тем, что творит, и вдруг наткнулся подбородком на острый нос. Минхо ойкнул скорее от этого, чем от того, как в следующее мгновение Джисон очень неуклюже и неловко поцеловал его. Ткнулся губами туда, где по идее должны были быть губы Минхо, застыл на пару мгновений, да и все.       — Это и правда жутко неудобно, — заключил Джисон, нахмурив брови. Он выпрямился и толкнул качели.       Маленький Феликс тогда объелся мороженного за совместным просмотром первого «Человека Паука» и жутко на них обиделся за то, что они поехали купаться без него, пока сам валялся дома с больным горлом.       Минхо ничего не сказал.       Их встреча не была какой-то неожиданной или необычной. Джисон тогда еще мелкий был совсем и гонял по всей деревне с Феликсом под ручку. Но вот, однажды, когда они договаривались встретиться после обеда и хорошего, но ненавистного им обоим, дневного сна — Феликс не пришел. Джисон тогда все думал обидеться ему или нет, и в итоге решил самолично пойти сказать другу, что, все-таки — обиделся. Найти дом не составляло труда — крашенная голубым крыша была такая одна на всю деревню. Только вот… забор высоковат.       Что же, делать нечего — Джисон забрался на деревянную скамеечку под забором, всю заплеванную шкурками от семечек, а оттуда — на поперечную перекладину забора.       Над деревянными досками появились две румяные щеки.       — Эй! А Феликс дома?       В нескошенной траве перед домом сидел мальчик. На вид он был постарше Джисона — по крайней мере повыше. Темные, отливающие рыжиной, волосы спадали на глаза. Остроносый, в цветастой майке, явно в открытую стащенной из бабушкиного шкафа, он молча посмотрел на щекастого нарушителя спокойствия, отвернулся, и принялся дальше возиться с чем-то в траве.       Джисон нахмурился — не порядок.       Он неуклюже свалился по ту сторону забора и подошел к мальчику, потирая ушибленное бедро. Он хотел спросить еще раз, погромче — ну, мало ли, не услышал человек, но забыл вообще обо всем. Мальчик сидел в крохотной полянке намеренно нескошенных цветущих сорняков не один — перед ним лежали два котенка.       Маленький Джисон ахнул.       — Какие они милые! Это твои?       Мальчик не отвечал и упорно смотрел вниз, на свои руки. Он что-то мастерил, но Джисон не мог никак рассмотреть — что. Он решительно присел рядом на корточки.       — Ты чего это тут?       — Я сделал им веночки.       — Чего? — забавно насупился Джисон.       — Я сделал им веночки. Смотри.       Мальчик медленно протянул руки и, едва дыша и высунув от усердия кончик языка, водрузил два крошечных желтых веночка на мягкие кошачьи ушки. Джисон хотел было что-то сказать. Хотел посмеяться сначала, а потом умилиться — котята растянулись на солнышке во всю свою кошачью длину, сладко дремали и, казалось, улыбались, довольные своими новыми украшениями.       Но вместо этого всего Джисон плюхнулся в траву, скрестил ноги и очень серьезно спросил:       — А мне сделаешь?       Мальчик с улыбкой кивнул, протягивая руку за новыми одуванчиками.       Минхо никогда не был особо общительным ребенком. Не то, чтобы Джисона это смущало хоть как-то — он болтал за них двоих, и даже за Феликса, которому в конце концов не пришлось знакомить друга со своим старшим братом, и который изредка тоже умудрялся словечко вставить. А еще Джисону нравилось проводить время всем вместе. Детская гиперактивность находила выход в догонялках и прятках в лесу, в доставании того же Минхо, который все сносил с ангельским терпением, и, разумеется, в создании невыносимого шума на пару с беззубым Феликсом.       Но время шло, мальчики росли. Джисон стал все больше времени проводить дома, в городе — в конце концов, его отдали в школу, и теперь нужно было учиться. Родители забрали его насовсем. Но каждое лето Джисон все так же приезжал к тете в деревню, и эти воспоминания так и остались самыми теплыми и самыми счастливыми.       И вот, одним таким летом Джисон поцеловал Минхо. Неожиданно совершенно, необдуманно даже. Так, что могло показаться, что Джисон и вовсе не думал. Но от этого ничего не изменилось: после этого они так же наперегонки погнали на великах домой, вместе же поужинали и даже выпросили у Феликса прощения с помощью сладких пирожков тетушки Джисона и пригоршни мелких ракушек со дна речки.       Потом как-то случилось им играть в прятки. Водил Феликс. А Джисона угораздило полезть прятаться вместе с Минхо и никакими человеческими силами его уже было не вытолкать из щели между сараем и листом прислоненного к нему старого шифера. Джисон тогда еще раз поцеловал его — чтобы тот перестал на него шипеть и пихаться. Минхо больно стукнулся затылком о стену сарая, что-то внутри упало, и Феликс тут же их нашел.       Или как в один прекрасный и снежный Новый Год, когда Джисон вместе с родителями приехал отмечать праздник у настоящей елки, он затащил Минхо за эту самую елку, стоявшую в углу в огромном ведре с мокрым песком и, пока взрослые были заняты шампанским, настоящими деревенскими настойками и слишком важными разговорами, чтобы замечать двух дурачащихся мальчишек, — поцеловал его. Это было уже после того, как часы пробили двенадцать, но тогда это было совсем не так важно.       А потом еще раз и еще. Каждый раз неожиданно, но так, чтобы никто не дай Бог не увидел. Хотя, однажды, за совместным ужином, в присутствии своей тетки и бабушки Минхо, Джисон чмокнул его в щеку. Смачно так, жирными от горячих пирожков губами. Минхо даже тогда ничего не сказал. Покраснел до корней волос, до багровой шеи, но промолчал.       Минхо вообще никогда не заговаривал об этих поцелуях. Они длились не одно лето, но он ни разу не поднял эту тему, не оттолкнул Джисона или не сказал ему прекратить так делать, хотя и был старше него. Почему — неизвестно. Может быть, Минхо думал, что Джисон испытывает его терпение, что это очередная его проделка и он все ждет, когда Минхо взорвется. Или же — или же это просто подростковая глупость. Гормоны, всякое такое. Поэтому он молчал.       Одним летом Джисон привез с собой в деревню новенькую приставку и по вечерам с небывалым наслаждением и громкими криками рубился в нее поочередно с Феликсом и Минхо.       — Ты не можешь!       Феликс благополучно обыграл всех и утек к своим друзьям, оставив Джисона и Минхо одних. И все бы ничего, здорово, но Минхо выигрывал уже четвертый раунд подряд в гонки и не собирался останавливаться. Только злорадно хихикал с бешенства друга. Джисон от напряжения и прикладываемых усилий аж приподнялся и стоял на коленках на полу, бешено теребя пальцами джойстик, когда…       — Да!       — Не-ет!!! Нет, нет, и нет! Ты жульничаешь!       — Каким образом я жульничаю?! Я буквально сижу рядом с тобой!       — Я не знаю! Еще раз! Ты не выиграешь у меня еще раз, ты понял?!       — Мне кажется, или ты говорил ровно то же самое пол часа назад?.. Просто признай, что тебе меня не победить.       И с громким: «Никогда!» началась очередная гонка. Минхо выигрывал безо всяких усилий. И тогда Джисон принял очень важное решение: если он не может выиграть у Минхо, то пускай Минхо проиграет вместе с ним. Он не даст ему победить снова.       Как?       Да проще простого.       На очередном крутом повороте Минхо плюхнулся на пол. Захохотал, ожидая щекотки и не выпуская джойстик из рук с твердым намерением выиграть во что бы то ни стало. Но чего он никак не ожидал, так это того, что маленький экранчик телевизора ему загородят соломенные волосы, чужое дыхание осядет на его лице, а потом — потом Джисон поцелует его, забирая из ослабевших пальцев джойстик и прижимая его руки к застеленному ковровой дорожкой полу своими.       Это вовсе не означало, что Джисон был груб — поцелуй вышел смазанный, но небывало нежный. Не просто чмок — Джисон сминал губы Минхо своими немного неаккуратно, действительно пытался не придавливать его собой слишком сильно, но до этого никому не было никакого дела. Только пробивавшееся сквозь приоткрытые губы хихиканье, красные щеки, сцепленные в замок пальцы и крепко зажмуренные глаза.       Явный отвлекающий маневр. И Минхо повелся на него. Джисон поднялся, когда из динамиков прозвучал финишный свисток и победно вскинул руки вверх:       — Ха-ха! Ты проиграл! Мы оба проиграли! Я же говорил тебе — ты не сделаешь это снова!       И с такими выкриками Джисон вскочил и унесся вниз, проверить, как там жарятся пирожки у тетушки.       А Минхо остался лежать на полу, раскинув руки и моргая медленно-медленно. Он дышал через рот, потому что иначе воздуха просто не хватало. Глаза блестели, волосы рассыпались по ковру, а в груди — что-то невообразимое. То ли смерч, то ли костер. То ли птички поют, то ли колокол по ком-то звонит.       Минхо закрыл лицо руками.       Был еще один момент. Момент, о котором Джисон зачастую старался и не думать даже. Слишком это было для него… Слишком. Для его вечно молчащей совести. Хотя вроде бы ничего такого, то есть совсем. Но детская память все рисовала ему в более ярких красках, более остро и, может быть, чуть более значимо, чем оно было на самом деле. Но эта же память заставляла его горло пересыхать, а руки покрываться мелкими мурашками каждый раз.       Джисон тогда целый день гулял с друзьями. Ему скоро уезжать — вот он и пытался насытиться жгучей летней пылью, запастись хотя бы на городскую серую дождливую осень. Но мысленно он был совсем не с друзьями. Минхо тогда не пошел с ними, отказался, а Джисон не стал его уговаривать. Но теперь, когда они шли, дурачась, по кирпичной от пыли дороге, Джисон думал только о том, как бы ему свинтить и побежать поскорей домой — переодеться, и сразу к Минхо. Не затем, чтобы его подоставать напоследок — хотя, почему бы и нет, — но Джисону хотелось просто побыть рядом с ним. Может быть попросить сделать ему еще один, уже полусухой августовский веночек. Или позалипать на дурацкие каналы по старенькому, плохо ловящему телевизору. Минхо бы его ни за что не прогнал.       Джисон остановился.       — Ребят, я домой. Голову напекло, сварюсь сейчас.       — Давай.       Все очень просто.       Только снаружи очень просто. Внутри — Джисон был в полном смятении. Он побежал домой со всех ног. Залетел в зеленую калитку, пронесся мимо поливавшей грядки из шланга тетушки. Она что-то крикнула ему, но он не разобрал, махнул только рукой и взбежал по ступенькам к себе в комнату. Быстрее, быстрее скинуть мокрую насквозь майку, в надежде на то, что есть другая, чистая хотя бы в одном месте, и скорее бежать дальше.       Дверь распахнулась с громким стуком. Футболка перелетела комнату и приземлилась пахнущим потом комом куда-то в угол. Джисон остановился как вкопанный. На него, из-за твердой обложки какой-то книжки уставились два темных глаза.       На его кровати лежал Минхо. Совсем обычно — в шортах и в клетчатой рубашке, с книгой в руках и вытянутыми, скрещенными ногами — лежал, как будто это вполне себе его комната.       — Ты чего такой? — нахмурился из-за корешка книги Минхо. Джисон впал в ступор. Он так хотел к нему, а он, вот… просто здесь. Ждет. Или не ждет — просто лежит, читает. Хотя, наверное, все-таки ждет. Джисон надеялся на это. Но под пристальным взглядом он вдруг поежился, прикрылся руками, хоть они и купались вместе в речке почти каждый день, и быстро ретировался к шкафу.       — Ничего, — бросил он через мокрое от пота плечо, судорожно шаря по полке в поисках хоть какой-нибудь майки, — Бежал.       Какая-то футболка в цветных разводах скрыла голую спину от чужих глаз. Джисону стало полегче. Но только самую малость. Напряжение. Напряжение, повисшее в воздухе — оно никуда не делось. Оно возникло в тот момент, когда Джисон ворвался сюда. Потянулось сквозняком из открытого окна в распахнувшуюся дверь, поползло по потолку, по полу, даже по голым деревянным стенам. Джисон выдохнул и повернулся.       — А ты что тут делаешь? — Минхо все так же смотрел на него из-за книги. Упорно делал вид, что собирался читать дальше.       — Лежу.       Джисон встрепенулся, вынырнул из своих воспоминаний, когда веревка в его руке дернулась. Качели давным давно остановились. Он их остановил. Крепко сжимал пальцы и не давал даже шелохнуться. Он дышал с трудом.       Опомнился он, когда Минхо встал. Джисон моргнул — раз, другой, силясь прийти в себя.       — Ты куда? — Минхо обошел его и направился по узкой тропинке вниз. Он глянул на Джисона через плечо так, будто бы он был совсем уж непростительно глупым.       — Купаться.       Из-за полупрозрачных зеленых ветвей раздался радостный визг и смех. Там, в искрящимся солнце, Чан на мгновение скрылся под водой и вынырнул обратно, поднимая смеющегося и хватающегося за что попало — то бишь за мокрые кудряшки чужих волос — Феликса над водой на своих плечах.       Минхо взял Джисона за руку и потянул за собой.

***

      Ранним туманным утром в конце улицы возле дома с крашеной голубой крышей послышалось мягкое шуршание шин.       Прошлым вечером Джисон и Феликс, как самые миловидные, самые улыбчивые и разговорчивые отправились к соседям, выпрашивать машину. На пару дней. На море съездить.       — Ты поведешь или я?       Минхо потянулся на пассажирском сидении. Дверца противно скрипнула, и он поморщился, когда его щиколотки промокли в холодной росе.       — Давай ты, а? А то Феликс вчера пока угомонился, — он зевнул и потянулся снова. Чан выполз за ним. Хотелось спать. Спать и видеть сны, а не вести троих мальчишек и себя за одно непонятно куда и непонятно зачем.       — Окей, — Чан не удержался и тоже зевнул, — Тогда, когда загрузитесь, подгонишь машину?       — Да-да, да, — Минхо махнул рукой и открыл калитку, — Вали, поднимай хомяка.       И Чан поплелся поднимать хомяка.       Чан закрыл дом и калитку, потому что Джисон был абсолютно не способен на это и засыпал на ходу. А из машины послышалось сонное: «Привет, Кристофер», когда Минхо менялся с Чаном местами у руля. Поездка началась не с шума двигателя, а с храпа Джисона, удобно упавшего на плечо Минхо, и с тихого: «Ой. Я, кажется, зубную щетку забыл» — с пассажирского сидения.       — Там купим где-нибудь, — пытаясь подавить зевок пробормотал Чан и завел машину.       Соленый ветер в опущенные окна, запах водорослей, ужасно укачивающий серпантин в гору — они ехали весело, громко, под оравший на полную плейлист Феликса, состоящий из по-истине летнего рока, дожи кэт, ланы дель рэй и где-то даже уместного кантри. Всю утреннюю сонливость как рукой сняло. Чан вел, подпевая, неожиданно для себя самого, почти каждой песне. Даже Джисон проснулся — возможно, из-за громкой музыки — и громко спорил с Минхо о какой-то ерунде просто потому, что с Феликсом, который горланил во всю силу своих легких из открытого окна, поговорить никак не получалось.       Поворот и, мелькая и прячась между сливавшимися в одну сплошную зеленую полосу деревьями, краешком показалось синее-синее море. Чан ахнул бы, засмотрелся, да ему надо за дорогой было следить, как бы Феликс не тормошил его руку. Горизонт размывался полуденным зноем — его не существовало вовсе. Небо и море сливались воедино, и белевшие у берега парусами яхточки, и тяжеловесные корабли, сбросив с себя все свои тянущие на дно тонны, уплывали прямиком в безоблачную синеву, навстречу белому солнцу.       База отдыха, где Минхо забронировал им четверым места представляла собой россыпь крохотных домиков на склоне холма в тени разросшихся деревьев. Домики соединялись между собой узенькими, уложенными бетонными плитами тропинками. На перилах домиков, накинутые на спинки пластиковых стульев и подвешенные вместо занавески на двери — сушились подстилки, купальники и простыни. И когда мальчики получили свои ключи и ступили под тень сосен их тут же оглушил звон цикад — они приехали в полдень.       Джисон пошел искать их с Чаном домик, вопреки не громогласных — себе под нос — протестов Феликса, который поплелся вслед за Минхо вверх по склону намного дальше. Воздух здесь был совсем другим. Чан заметил это сразу же и вдохнул полной грудью. Может, в деревне и чище, и прохладнее, чем в душной, влажной тени, но с этим давно забытым запахом детства не сравнится ничто.       Море встретило их ослепительным полуденным блеском нагретой и взбаламученной неугомонными детьми воды. Разноцветные надувные круги всех форм и размеров перекликались с такими же цветастыми пляжными зонтами и надувными же бананами и таблетками, летавшие за рассекающими несуществующие волны причудливыми и своенравными мотоциклами. Пляж кишил людьми, как потревоженный муравейник. Разной степени загара выставленной на всеобщее обозрение голой кожи, просоленности морской водой и пропитости в прибрежном ресторанчике печени — они все щурились на солнце из тени зонтов, выставленных ребром ладоней, кепок и темных очков.       Чан чуть ли не запрыгал на месте от предвкушения. Но только кивнул и послушно пошел следом за Минхо, когда тот ткнул пальцем в освободившуюся прогалину меж людских тел.       — Шевелитесь, курицы вареные!       — Но тут так далеко от воды-ы!       — У тебя что, ноги отвалятся два метра пройти?       Если Чану, вопреки его изначальным убеждениям понравилось-таки купаться в речке, то из моря он бы и вовсе не вылезал никогда. Минхо посмеялся над ним и сказал, что ему надо работать русалкой — и то пользы больше будет, хоть дети будут радоваться. А Чан с готовностью бы согласился, наткнись он однажды на такую вакансию. Он оставил всех позади, когда они вчетвером устроили заплыв далеко за буйки. Плыл и плыл, не чувствуя усталости, не чувствуя ничего, кроме соленых брызг, приятной прохлады идеально поддерживающей и обтекающей его воды, нагревающего макушку солнца и счастья.       Черт возьми, счастья.       Он столько лет на море не был, что уже и забыл каково это.       Чан обернулся. Берег остался далеко позади. Отсюда не слышен был даже гвалт людей — не слышно было ничего, кроме легкого колыхания воды вокруг и пронзительных криков белеющих в вышине чаек.       Он лег на спину и закрыл глаза.       — Слыш ты, рыбеха, ты куда уплыл? Мы тебя потеряли, — Джисон отрезал и протянул ему сочный кусок бархатно-красного, материализовавшегося, очевидно, прямо из гальки, арбуза, — Держи.       Чан плюхнулся мокрой задницей на подстилку из толстой старой скатерти и глубоко вздохнул. Солнце обжигало кожу, красноватый, сладкий и липкий сок стекал по пальцам и подбородку — Чан не обращал внимания, обжигая стопы на камнях, сплевывая черные семечки в кулак, и утопая в высоченном июльском небе.

***

      Чан вышел из душа.       Вечер выдался на славу — мальчики вынесли крохотный столик и пластиковые стульчики на небольшую, относительно ровную площадку возле верхнего домика. Оттуда лучше был виден тихий закат и медленно темнеющее море. По паре банок пива куча всего вредного от чего, Чан знал наверняка — у него утром отечет лицо, — и люди из соседних домиков косились на них не то с неодобрением, не то с плохо скрываемой завистью.       Но время было уже за полночь, нужно было расходиться, чтобы их не выселили раньше времени. Джисон остался помогать убираться Феликсу и Минхо, а Чана они отпустили отдыхать — он и так их вез сюда.       На двуспальной кровати сидел кто-то, кто на Джисона даже отдаленно похож не был, а больше походил на нашкодившего котенка.       — Привет, — махнул ладошкой Феликс, хотя они и виделись последний раз менее получаса назад.       — Там, — он снова махнул ладошкой, только уже куда-то на дверь, — Там Джисон развалился звездочкой на кровати и уснул. Мы его решили не тащить, а то еще не дай Бог что… Так что, вот. Надеюсь, не прогонишь.       Чан покачал головой и усмехнулся.       — Тогда это твое, — он кинул Феликсу полотенце с вышитыми ракушками и прошлепал босыми мокрыми ногами к своему рюкзаку.       За его спиной послышалось: «Спасибо», — в виде радостного писка и щелчок закрывающейся двери в ванную. Чан выпрямился, огляделся и снова покачал головой. Не то, чтобы он был против. Просто его немного нервировала перспектива. «Но, — Чан пожал плечами и рухнул на пружинистый матрас с телефоном в руках, — Я же решил, что все будет — как будет».       Но больше он, конечно, думал о том, что после целого дня на море веснушки Феликса светились куда ярче.       Джисон уснул стоило ему лишь упасть на кровать в знак протеста, что ему надо уходить, а завтра — вообще уезжать, — уснул моментально и очень крепко. У Минхо не было выбора. Не мог он его растормошить и выпроводить. А еще Феликс так умоляюще на него смотрел. Минхо проклинал свою мягкость. И слабость.       Но сам он уснуть так и не смог. Пытался отвлечь себя лентой новостей в телефоне, тысячным сообщением от брата с видео с очаровательными утятами — будто бы Минхо и так не видел их каждый день на ферме. Выходил даже в темную ночь. Стоял, прислонившись к касающейся самих звезд сосне, смотрел на чернеющее небо, и все равно в конце концов сдался. Зашел обратно, лег и уставился на Джисона. Не странно так как можно было бы представить — он просто лег рядышком, подложил согнутую руку под голову и смотрел. На приоткрытые губы, на забавно примявшиеся подушкой щеки. На подрагивающие во сне ресницы и соломенную челку, спадавшую на глаза и еще…       Джисон нахмурился. Минхо испугался, хотел отвернуться или хотя бы притвориться спящим, но было поздно. Джисон зажмурился, зевнул и открыл глаза. Минхо показалось, что у него сердце вот вот пробьет матрас, так громко оно выстукивало азбукой морзе примитивное «с.о.с.» И ему вроде бы и жаловаться-то не на что было, потому что вот он, Джисон, лежал перед ним, смотрел, рассматривал что-то там у него на лице и, в кои-то веки — молчал. Но почему-то беспокойно до паники, до холодеющих кончиков пальцев. Потому что стоит ему заговорить…       — Ты долго еще будешь меня динамить?       …все разрушится.       — Пока ты не уедешь.       Минхо лежал, глядел Джисону прямо в глаза, и тот видел, что он не врал. Все было именно так. А раз так…       — Ненавидишь меня?       Глаза напротив расширились, неосторожный звук выскочил из глотки вместе с резким вдохом. Минхо как водой окатили. Он молчал. Он задрожал, как от озноба. Потом скосил глаза в подушку и промолчал. Да так громко, что у Джисона уши заложило. Но он даже бровью не повел. Сам уже догадался. Так что он только кивнул:       — Тогда я и правда поступил еще хуже, чем думал. Черт, я — мне, наверное, лучше уйти сейчас. Прости, пожалуйста. Я пойду.       А затем встал и вышел из номера. Минхо лежал совершенно неподвижно, вытянулся натянутой стрункой на смятой простыне, прикрыв глаза. А потом поморщился, зажмурился, сжался весь — коленки к груди, руки в кулаки, будто ему стало безумно больно вдруг, уткнулся лицом в подушку и заплакал.       Часов в пять утра в номере, где Феликс мирно спал, устроившись очень даже удобно на чужом плече и укрывшись чужой же рукой, раздался стук в дверь.       Чан спал чутко.       — Джисон пошел прогуляться, ему не спалось — он не заходил к вам за вещами? — высыпалось глухой скороговоркой из сухих и обкусанных губ прямо Чану в лицо как только дверь приоткрылась.       Чан оглянулся, на всякой случай, осмотрел комнатку на наличие спящих или неспящих джисонов и глупо моргнул.       — Нет, я не слышал. А…       Но Минхо не стал слушать дальше. Он развернулся и пошел по балкончику мимо чужих дверей и назад к лестнице, даже не заботясь о том, чтобы ступать на старые, рассохшиеся от влаги и соли доски бесшумно. Чан в недоумении окликнул его:       — Минхо!       Тот остановился и все-таки обернулся.       — Ты в порядке?       Усмешка прорезала чужое лицо, такая холодная в предрассветном повсеместно голубом.       — Нет, Чан, не в порядке.       Чан шагнул вперед и прикрыл за собой дверь.       — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я поговорил с ним?       Минхо кивнул и попытался выдавить из себя улыбку. Получилось как-то криво, кисло, так что он бросил это дело. Ему подумалось, что в июльские пять утра — Чан не такой уж и придурок.       — Спасибо, Чан.       И он ушел.       А Чан понимал. Наверное. По крайней мере, он понимал, что вряд ли заснет опять. Но все равно лег обратно и уперся взглядом в худую загорелую спину под задравшейся во сне футболкой. Лежал, смотрел и все думал, думал, пока чужие плечи не дернулись, голова не повернулась и Феликс тихонько не промурчал:       — Ты чего?       — Не спится. Воздухом выходил подышать, — послышалось протяжное мычание, вперемешку с храпом. Чан хихикнул совсем по-детски и ткнул Феликса пальцем под ребра, — А еще кто-то решил вдруг, что я — подходящая подушка, и своими костлявыми коленками мне все ноги отдавил.       Тут уж последовала сонная, довольная улыбка, да такая яркая, что предрассветные сумерки за окном испугались и стремительно кинулись прятаться под деревья, уступая свое место первым золотисто-розовым лучам, выбивавшимся из-за туманных холмов. Феликс пробурчал что-то нечленораздельное и улыбчивое, подвинулся, сам подлез под чужую руку и удобно устроил нос где-то у Чана в шее.       Чан тоже улыбнулся. Совсем незаметно. Тихо и спокойно. А потом закрыл глаза и с абсолютно чистой совестью проспал еще часа три. Потому ли, что чувствовал непонятно ему самому вселенское умиротворение, или же просто потому, что встать у него не было никакой возможности — это уже не так важно.       Минхо нашел Джисона на пляже.       Утренний свежий ветерок сушил покрасневшие от слез глаза, заставлял невольно ежиться в легкой футболке. Никого еще не было видно, все более или менее здравомыслящие люди спали. И только одна фигурка где-то там, внизу, медленно выходила из утреннего зеркала моря, с каждым шагом начиная дрожать все больше. Джисон уселся на еще ненагретых камнях рядом с разложенной футболкой, быстро натянул ее на себя и поежился — видимо, это был не первый его заплыв. Он потянул коленки к груди, обнял себя руками, да так и остался сидеть, глядя на рассветное, сияющее утренней чистотой и летающими высоко-высоко в солнечных лучах чайками небо.       Минхо постоял на ветру добрых минут двадцать, пока окончательно не замерз и не пошел обратно в номер.

***

      — Смотри, вон он!       — О, ребята! — Джисон кое-как поднялся на затекших ногах и даже попытался кисло улыбнуться. У Чана руки чесались вправить ему мозги. И Минхо тоже, заодно, сколько бы он не плакал, — А я вам тут, вот, место занял с утра пораньше. К воде поближе.       Чан кивнул, и коротко глянул на низко опустившего голову Минхо. Феликс не стал спрашивать, только принялся расстилать покрывало на камнях.       — Эй, Чани, одолжи сотку, будь другом. Я умираю с голоду, а мой кошелек в гостинице.       Чан молча протянул Джисону деньги.       — Вам взять что-нибудь?       Чан пожал плечами и тронул уже усевшегося спиной ко всем троим Минхо за плечо.       — Ты хочешь чего-нибудь?       Минхо покачал головой с благодарной улыбкой, которая предназначалась исключительно Чану. Феликс вскинул обе руки в воздух.       — Мороженое!       Джисон улыбнулся.       — Окей. Шоколадное?       И он ушел с еще парой сотен в кармане и двумя парами глаз, уставленных в свою спину. Три мороженых и одну шаурму спустя Джисон отсалютовал всем и отправился обратно в их с Чаном домик. Спать.       Чан с Феликсом ушли купаться первыми. Ну, как, скорее, Феликс сорвался вдруг с места и побежал к воде, оскальзываясь на гальке, а Чан, после короткого кивка со стороны Минхо, побежал следом. Сам Минхо остался следить за вещами. Хотя, сказать по совести, он и едущего прямо на него поезда не заметил бы.       — Ты знаешь, у меня нет настроения сегодня — после короткого заплыва Чан выполз под палящее и просаливающее заживо солнце, чтобы сменить его, — Может вечерком. А сейчас я лучше пойду. Ладно? Скажи Феликсу, чтобы не обижался, пожалуйста.       Чану оставалось только похлопать его по плечу и проводить взглядом, пока тот не скрылся за парапетом набережной. Ну и развести руками на недоумевающего по пояс в воде Феликса. Тот с глубоким вздохом вылез из воды. Он весь блестел на солнце.       — Он попросил передать, чтобы ты не обижался.       Феликс вздохнул.       — Да я и не обижаюсь, — он нарочито безразлично пожал плечами, а потом резко сел, — Я просто злюсь.       — Феликс, — Чан вздохнул и опустился рядом, — Ну ты же понимаешь…       — Понимаю, — перебил его Феликс, — Поэтому и злюсь.       Чан сидел чуть позади, опираясь на руки и протягивая ноги к воде. Все смотрел на веснушчатую щечку, на кончик вздернутого, недовольного носа, видневшегося из-за высокой скулы, на маленькое ушко, и соленый бриз выбивал из его головы все мысли. Он поднял руку и безотчетно принялся перебирать светлые мокрые волосы. И вдруг удивился самому себе, когда наклонил голову и поцеловал соленое, поцелованное уже задолго до него самим солнцем, острое плечико.       — Они взрослые люди, Феликс.       — Они мальчишки.       — Как и мы.       Чан не отрывал губ от загорелого плеча, и Феликс расслабился, откинулся назад совсем немного, незаметно, но Чан почувствовал, как чужая лопатка упирается ему в плечо. Он вспомнил утро. Вспомнил, как Феликс, который и глаза-то еще открыть не успел, принялся кусать все, до чего только мог достать — а это, благо, было не много. Но острые зубки на ключице и хватка пираньи сделали свое дело, и Феликс был повержен щекоткой головой вниз с края кровати.       — Просто дай им разобраться. Все бывает, помнишь?       А Феликс, он… он тоже вспоминал. И то, как он нечаянно, в приступе смеха двинул Чану ногой по ребрам. И то, как щекотка в один момент прекратилась, и Феликс внезапно оказался прижат к матрасу безо всякой видимой на то причины. И темные глаза. И тихое «Я тебя съем» — где-то подозрительно близко к губам. И ответный и единственный укус на подбородке. И если это не заставляло краснеть, то… то это наверняка все солнце, припекавшее макушку. Точно.       Феликс коротко кивнул, отвернулся и закопошился в вещах. Через мгновение просоленные кудряшки Чана придавила его собственная кепка.       — Опять обгоришь.

***

      Раздался стук в дверь.       Минхо собирал разбросанные вчера вечером по домику вещи. Нужно было уезжать. Он хотел уехать. Поскорее. Нет, он хотел, чтобы Джисон уехал. Как можно скорее. Чтобы это лето, наконец, кончилось. Он держался из последних сил. С пляжа он ушел, чтобы поспать. Просто поспать. Но и этого не смог — лишь подремал пару часов. Слишком много назойливых мыслей в голове из-за бессонной ночи стали вовсе невыносимыми. И, хотя Минхо и пошел было за Джисоном — ни смелости, ни сил у него не хватило.       В скрипнувшую дверь просунулась выгоревшая на солнце макушка.       — О, ты здесь. Извини, я просто хотел футболку отдать. Вот, — Минхо стоял спиной к двери. Рядом с ним на кровать легла его же, просоленная морем и ветром, футболка. Джисон тихонько добавил, — Спасибо.       И как бы не дрожали руки, и не хотелось убежать куда подальше, уплыть, но Минхо не мог так больше. Он обернулся, когда Джисон уже собирался уходить.       — Джисон.       Джисон повернул голову. Он явно не рассчитывал на то, что Минхо решит с ним заговорить, но остался стоять и покорно ждал, когда тот продолжит.       А Минхо потребовалось очень много сил и морского воздуха в легких.       — Я тебя не ненавижу.       Джисон не выглядел удивленным. Наоборот, он погрустнел еще больше.       — Да все в порядке, Минхо, — он пожал плечами в полном согласии со своей участью, — Я же знаю, что я виноват. Поэтому все нормально, ты имеешь полное право на эти чувства.       — Нет…       — Серьезно. Не нужно извиняться. Не тебе, по крайней мере.       — Да нет же, Джисон, послушай, пожалуйста.       У Джисона мурашки по спине пробежали. Его прошибло током, окатило холодной водой, по шее поползли красные пятна. Это было похлеще ночного купания в море. Минхо взял его руки в свои, пытаясь удержать, попытаться объяснить как-нибудь так, чтобы самого главного объяснять не пришлось. А в глазах — такое отчаяние, что Джисон невольно сжал его ладони в своих.       — Минхо… Ладно. Да, я слушаю. Ты только…       На потихоньку пустеющий пляж солнце отбрасывало косые лучи сквозь набежавшие к вечеру перистые облачка. Взбаламученное днем море потихоньку успокаивалось и очищалось. Феликс опустился на медленно остывающую гальку.       — Там ребята уже собираются.       — А? — Чан даже не вздрогнул. Он сидел, обхватив колени руками и не жалея глаз смотрел на закат. На то, как переливается самыми чудными красками зеркальная водная гладь. Штиль. Прибой тихо шуршал мелкими камушками и битым, обкатанным стеклом. Среди булыжников, по щиколотку в воде, какие-то детишки рассматривали и пытались поймать разноцветными сачками крошечных крабиков, — А, да, сейчас поедем.       Феликс не торопил. Он сидел рядом на корточках, подставив лицо едва ощутимому ветерку и даже не заботился о том, что все волосы — в глаза. Под ногами вся галька — серая, скучная. А там — Чан наблюдал за тем, как фигурка рядом с ним встала и прошаркала к самой кромке воды. Феликс стал, позволяя теплым волнам легко скользить по ногам, перекатывая камушки между растопыренными пальцами. Он даже шлепки не стал снимать.       Солнце совсем спряталось за длинным облаком, посылая сноп лучей в сахарное небо. Ласточки летали низко-низко, изредка почти касаясь лапками воды. Стало вдруг прохладно в одной безрукавке. До ночной духоты было еще далеко. Голоса людей будто стали чище. Дневной гул стих. В прибрежном ресторанчике еще не начали крутить музыку, а неугомонные дети достаточно устали и наплавались, чтобы, сбившись в крошечные стайки и сидя на корточках, играть в никому неведанные игры.       Его локтя коснулось что-то мокрое. Феликс обернулся. Чан стоял рядом, так же, как и он — ногами в шлепанцах в теплой воде — смотрел так, чудно как-то, и протягивал ему на раскрытой ладони маленькое стеклышко. Сколько оно пролежало в воде — тайна самого моря — гладкое со всех сторон, небесно-голубого цвета, с несколькими крохотными дырочками с одной стороны. На ветру оно тут же высохло и помутнело, покрывшись слоем мелких царапинок и соли. Чан протягивал ему настоящее сокровище.       — Пойдем. Я уже все собрал.       Феликс покрутил стеклышко в пальцах, запрятал его поглубже в карман шорт и пошел за Чаном, попутно вытряхивая мелкий песок из шлепок. Он чувствовал как Чан не хотел уезжать. Возможно, ему было все равно уедет он или нет из деревни, но отсюда… Феликсу было неоправданно грустно из-за этого. Ему тоже не хотелось, чтобы это заканчивалось. Ему бы вот так идти с Чаном по берегу моря целый день, а лучше — ночь, когда шорох бездонно-черного моря и звезды, бесконечная россыпь южных звезд над головой.       Он ускорил шаг, так, чтобы идти в ногу. Притерся своей рукой о чужую. Испугался было, но потом, не увидев никакой реакции — зацепился своим мизинчиком за мизинец Чана.       Сердце как будто бы не хотело биться быстро. Под пронзительные крики ласточек и пролетающих в высоте чаек было как-то спокойно. Все это, сам морской воздух прибавляло Феликсу уверенности, что прямо сейчас его не оттолкнут и не посмеются. Он чувствовал, что это правда.       Чан даже не взглянул вниз, на их руки, не замедлил шаг, не остановился — он взял ладонь Феликса в свою и пошел дальше, как будто так и должно было быть.       Так и должно было быть.       Он тоже это все чувствовал.       И переплетенные пальцы, и медленный шаг, и вторая ладонь, накрывающая их сцепленные руки. И смущенные улыбки. Только так.       Дверь в домик Минхо открылась сразу же после короткого, едва ли стука. Джисон даже не успел отнять рук.       — Подъем, подъем, ехать пора…       Чан даже шагу вперед не сделал. Он замер, тут же отвел глаза, пробормотал:       — Прошу прощения.       И поспешил закрыть дверь, отодвигая любопытный нос Феликса куда подальше.       Минхо отдернул руки и весь красный и на грани слез, отвернулся к своей сумке. Джисон растерянно вздохнул. Его наказание. Кажется, он никогда не сможет пересилить себя. Или обстоятельства. Вечно будет искать отговорки и оправдания. Но этот момент был точно безвозвратно упущен. Хотя бы тут не было его вины.       — Давай поговорим, когда приедем. Пожалуйста. Обещай, что мы поговорим.       Минхо кивнул и зажмурился в надежде, что что-нибудь произойдет. Например — он провалится под землю, или внезапно их всех смоет огромная волна. Но послышался мягкий щелчок ручки двери — Джисон ушел. Минхо открыл глаза. Он сжимал в своих пальцах первое, за что схватился, когда Чан так неожиданно вошел — футболку, которую он давал Джисону. Теперь в ней было еще больше соли, чем после предрассветных заплывов — она была пропитана самыми горючими слезами.       Они тогда долго целовались. Очень долго. Джисон закрыл дверь — захлопнул и запер. Выкинул эту дурацкую книжку Минхо на пол. Залез на него сверху — по ногам и на бедра. Наклонился, обхватил его голову руками и поцеловал. Он так хотел этого. Так бежал. Он был такой распаленный, разгоряченный, и у него не было никакой возможности остыть. Потому что даже теперь, даже за закрытой дверью — Минхо его не оттолкнул, не сбросил себя, хотя для него теперь это было бы проще простого. Но он не стал. Напротив — он обнял его. Не дал снова прижать свои руки к кровати, а пробежался пальцами по плечам, по шее, пробрался в волосы и потянул на себя. Джисон промычал что-то в поцелуй и прижался ближе.       Вот так было хорошо. Вот так — жарко, близко, с дрожащими пальцами под воротом рубашки, на скользких пуговицах, без какой-либо — чистой или нет — футболки. Джисон даже не разобрал когда и куда она улетела. С шумными выдохами прямо в губы и с такими уже совсем недетскими, но случайными и неосторожными засосами, там, где и нельзя было, но где очень хотелось. Поцелуи выходили не односторонние, как много раз до этого. Глубже, смазаннее, может быть не так аккуратно и невесомо, но зато до жути приятно. Одно дерганное движение бедер под ним и Джисон задохнулся. Стон вырвался сам собой — он не хотел, правда не хотел. Он зажал себе рот рукой, отпрянул и сел, широко раскрытыми глазами глядя на не менее ошалевшего Минхо.       — Ты… — Минхо густо покраснел и поспешно отвернулся. Стыд накатывал неотвратимой, с головой накрывающей волной. И только мягкие ладони на плечах и щеках не давали захлебнуться в нем окончательно. Джисон не стал насильно поворачивать его голову к себе. Вместо этого он нежно выцеловывал подставленную скулу и челюсть. Мягко, пытаясь успокоить и показать, что все хорошо, все в порядке, хоть его и самого нехило так потряхивало. Он добрался губами до уха. Чуть прикусил, подул и, наконец, улыбнулся — Минхо снова повернулся к нему. Он раскрыл было рот, хотел что-то сказать, но потерялся, блуждая глазами по лицу над собой.       В итоге он передумал.       В очередной раз Минхо выбрал промолчать.       Ради чего — знал только он. Но вместо слов, он выдохнул из себя всю нерешительность, приподнялся и, притягивая к себе за шею, поцеловал.       Сам.       — Мальчики! Обед готов, спускайтесь накрывать на стол!