Дневники Бродяги

Суперлуние

Все вокруг обсуждали воспоминания. Как кто-то в шесть лет разбил окно и свалил все на брата. Первый велосипед. Любимую игрушку в виде медведя. Даже как-то обидно, что он ничего не помнил. Практически. Тот человек был злым, часто покашливал и не имел лица. У него тоже был с собой подарочек. Не медведь и не велосипед. Что-то, больше походящее на осколки разбитого окна. Может, это длилось минут десять, может прошло больше часа. Какая разница, если не думать об этом. «Странный ты». Ему было нечего сказать на это. Ну, да, он странный. Какая разница, если не думать об этом.

«Мам, смотри! Полосатый мальчик!» "Не думать" часто не получалось. Молчать тоже. Его мать разрешила ему немного отпустить волосы. «Тише, не разбуди отца. Это просто сон, там никого нет. Залезай... ох, аккуратнее!» Безлицый приходил не только в сновидениях, хотя именно в них пугал больше всего. Нарастающим скрипом лезвия и кашлем в затылок. Днем он вселялся в мужчин. Бородатый старик, усатый джентельмен, юноша в очках. Они хотят добавить ему полосок. Они погасят солнце, обернут часовые стрелки вспять. И начнут кашлять, въедаясь мокротой в каждый шрам. Кха-кха-кха. Он избегал людных мест. Ему вообще не нравились люди, друзей у него почти не было. С мамой было неплохо общаться, она его никогда не осуждала. От ее рук он не ждал подвоха. Это были волшебные руки, ведь даже его собственные могли причинить ему вред. Эти белые ленты всегда были на его теле? Разве тогда с него снимали одежду? Какая разница, все равно он не помнит об этом. Никто не знает. Никто не узнает. Не видеть, не слышать. Если с обычного человека можно согнать чужое лицо, то под маской мог прятаться кто угодно. Это нельзя отрегулировать. Почти. Нет лица — нет страха. Где сейчас безлицый человек? «Он уже отбывает свое наказание, дорогой. Ты ведь не хочешь к нему присоединиться? Даже мысль о насилии греховна.» Гнев. Шланг эмоций пережат тяжелой ступней. Она принадлежит безлицему или ему самому? Он не мог расслабиться ни на одну секунду, даже в одиночестве засекая боковым зрением движение фантомного таракана, слыша их шорох под обоями. Каждый раз вилка тыкалась в угол губы, пока ему не напоминали о правилах приличия за столом. Холод сковывал, замораживал глаза. Если всадить туда нож для хлеба, краснота будет такой же, как тогда, или совсем другой? В книжке написано, что зрачок — это дырка. Пройдет ли там игла? Трусость. В школе ему нравились две вещи. Довольно несовместимые, но их складывание давало преимущество забвения, отключения от всего. Знания — тонны новой информации вытесняли все остальное, и он с жадностью заплутавшего в пустыне впитывал каждую каплю, поглощая книги с невероятной скоростью. Плохой сон с лабиринтами кошмаров заждался его, но мозг не собирался сдаваться без боя. Лучше еще раз перечитать тот отрывок из задания по литературе. Или перепроверить математику. Отжаться двадцать раз. Второй вещью была компания хулиганистых обалдуев, куда он с легкостью влился благодаря вспыльчивости и быстрым, сильным ногам. Тлеющие бычки перекрашивали негатив обратно, а перепадавшая бутылка холодного пива выкручивала яркость на максимум. Почти такого же эффекта добивались размашистое впечатывание свода стопы в чей-то бок и удар кулаком снизу вверх. До боли в содранных костяшках. Куда позже тяжелый рабочий труд всосет в себя почти всю его злобную энергию. Они должны подчиняться, и тогда всё будет хорошо. Их не поймают. Ни настоящие люди, ни невидимки. Просто делайте, как велено, и все будет… Его друг и не думал подчиняться, ведя свою игру параллельно их выходкам. Богатый мелкий чёрт, не представляющий серьёзной угрозы, на которого можно было бы положить крупный болт. Его лицо с тонкими ровными чертами и кожей без единого синяка почти никогда не трансформировалось. С ним было достаточно интересно, но этого интереса не хватало, чтобы утолить скуку или снизить невроз. Словно упертого барана его пришлось переманивать на свою сторону, учить местным правилам, убивать волю к вольнодумию. Баран думал, что хитрее всех и что его манипуляции безукоризненно срабатывают. Хотя ему просто позволяли притворяться вожаком и верить, что всё идет по его задумке. Стараясь держаться на расстоянии, позволяющем не превратить игры в реальность, он не засек секунду, когда баран стал центром каждого прожитого дня. Стал очередной ночью в парке, пустой остановкой, потраченными деньгами, подъездом без лампочек, грязными шприцами. Ему можно было чуть-чуть доверять, но он оставался тем же ужасным человеком, как и остальные. Жизнь слишком длинна, и провести ее одному, без посторонних ограничений — лучший подарок. Когда матери не стало, мысли настолько перепутались, что лучше бы их и не было вовсе. Отец скорбел и слишком часто выпивал, хотя не то, чтобы они раньше жили душа в душу. Теперь у них будет меньше денег. И готовить придется самим, и убираться. Не на ком срываться. Не у кого попросить совета. Руки пропали. На ее указательном пальце был маленький шрамик от их старой безмозглой кошки. Нож не мог принять в жертву его глаз, но палец был сочным, соленым, таким... Одна шрамовая копия среди десятков индивидуальных дизайнов. Памятная татуировка. Могила заросла очень быстро; он никогда к ней не возвращался. Предательница. Из-за нее он лишился рук! Щелчок зажигалки был самым оргазмическим звуком за всю его жизнь. Цельные сигареты в средней школе разочаровывающе быстро перестали удовлетворять орущий хор голосов внутри. Ещё, давай ещё! Ты не слышишь, как нам плохо?! Друг баран, вернее, его неиссякаемое состояние, мог достать все, что угодно. Главным препятствием было то, что это «всё» легко могло не повиноваться контролю, взбрыкнуться и послать худшую иллюзию из всех, что когда-либо к нему приходили. Но это стоило того, чтобы единственной проблемой стало ожидание и поиск следующей порции забвения. Правда, когда барану ограничили карманные, добавились еще пара подработок. Но это ведь лучше, чем вечный страх неизвестности. Новый мир без стресса. Здесь и читается легче. Может, если получится когда-нибудь прикончить пагубные привычки, от безустанной учебы возникнет польза?

Выбери одну сторону.

Он все равно выбирал две. Из множества тысяч — всего две. Три, если считать драки или односторонние расправы, но их никто никогда не считает. Никаких девушек, никаких разнокалиберных приятелей. Только книги и запрещенные вещества. Серо, но ничего не поделать. С Сириусом было не так серо, хотя его глаза — серее всей лондонской унылости. Пройдет ли в них игла?

Не пройдет. Сириус хороший.

Все люди уроды.

На него не заползает чужое лицо. Это неспроста.

На Питера с Нейтом тоже не наползает. И что прикажешь делать?

Двигаться. Как умеешь.

Я не г****ой.

И что?

Все же баран Сириус был уродом — тщеславным, боязливым и лживым, источающем зло. Это доказательство было необходимо как воздух, оно разрешало закрыться в себе окончательно. Огрызаться, не подпускать никого, как ворчливая псина. Возводить частокол. А потом ему в лицо выкинули максимально дрянной финт, разрушивший прочную защиту и одновременно укрепившую. Ужасно. За что? Если она оказалась предательницей, то он — тем более. Ему нельзя верить.

А кому можно?

Никому. Героину. Это он меня подсадил. ****р

Не перекладывай ответственность.

Но ведь Сириус виноват! Почему Нейту так легко сопротивляться? Почему именно Сириус всегда влипает в самое худшее говно и затягивает туда с собой всех вокруг?

Это не так.

Его ломали. Полностью. Все. Предатели. Отец, Блэк, Белл, компания, героин, работа, грязная комната, мелкие строчки пыльных книг. Тянули требовательные руки, обводили шрамы, душили сухую шею, раскапывали грудь, грызли ребра. Но за ними было только мясо и кровь. Почему все ищут в нем любви? Что это вообще такое? Почему его тошнит от ласковых слов и прикосновений? Он слышал, что от слияния двух подходящих людей забиваются сердца. Сириус обволакивал органы приторным медом, блокировал нос и рот, держал крепко, вливался между тканей. Ничего не происходило, и все же он не убегал даже после вспышек настоящей злобы, хотя мог. Почему никто не убегает? Почему всегда надо бежать самому? Никто не должен видеть, как он плачет. Никогда. Бежать, пока не сотрутся подошвы, пока не подкосятся ноги, пока не откажут легкие. На край света, утопиться с заходящим солнцем в зеленом море. Но он сидел на месте, врастал корнями в пыльную плитку. После смены окружения сердце так и не забилось. Нейт давал больше свободы, с ним было легче существовать. Он порхал бабочкой, опекал матерью, исполнял любую прихоть и убегал, кланяясь, когда в нем переставали нуждаться. Без истерик. Без ультиматумов. Их секс был быстрым, яростным, лишенным других эмоциональных окрасок. Тем, чем должен был быть в персонально-уродливой системе мира, как идеально подходящая шестеренка. Ничего лишнего: насилие, интеллект и наркотики. Три стороны. И все же Нейт его раскусил, увидел безастоновочно льющиеся слезы, накопившиеся со времен сотворения мира. Сириус тоже видел, но то была лишь верхушка. И все равно он, Нейт, не убежал. Принял его чудовищное, слабое нутро; остался рядом. Нет, позволил остаться рядом. Как Луне рядом с Землей.

С привкусом машинного масла

Всё в ебаном Сан-Франциско пошло по пизде. Бизнес не задался: неподъемная аренда, малолюдное место, отсутствие клиентов, и, самое худшее — не заканчивающийся нефтяной кризис. Мотоциклы не пользовались популярностью, но Стейси продолжала топить их в дерьме, вкладывая все непосильно заработанные центы в провальные стартапы. Из тёплой однушки недалеко от центра пришлось переехать в сырую подвальную студию с душем в кухонной зоне. На дорогу уходило не меньше двух часов. Наскоро слепленная золотая мечта рушилась, не успев даже помахать радужным флажком. Когда купленные по наущению доверенного друга акции обрушились, Марлен собрала еще непроданные вещи и уехала на первом попавшемся поезде. Куда-то. Возможность вернуться в Лондон отрицалась со всем упорством, какое можно собрать в столь грустном положении. Во-первых, бывший парень наверняка до сих пор сбивался с ног, разыскивая ее и потрясая обвинительным приговором. Вместо радужного флажка. Ну, да, стащила она немного его денег, но в отместку за систематическое рукоприкладство. Жаль, что никто не будет слушать законы улиц, когда на той стороне — молодой перспективный адвокат с чистым прошлым. Во-вторых… Нет там никого. Вернее, наоборот, все там. Ждут раздачу долгов. Ее разорвут шакалы, как только пальцы ноги ступят на трап. Хотя, быть может, ее ждал Блэк, если не успел снести башку на подаренном мотоцикле. Стоимость железного коня точно уж покрыла ему все задолженности с лихвой. Проскитавшись по прибрежным городам, она все же остановилась в захудалом местечке, почти полностью состоящем из частных домов, и сняла комнату в одной из таких картонных коробок. Лучше не будет. Чайки, вечнозеленые пальмы, янтарные закаты. Только это достойно любви. Время начать все с чистого листа? Семьдесят шестой смело можно было провозглашать годом «новшеств». Новый город, новая работа, никаким образом не связанная с механикой или спортом, новые знакомые, смеющиеся с британского акцента. Официантский фартук надевался через силу. Конечно, в двадцать один год хорошо самостоятельно зарабатывать честным трудом, а не сидеть на пособиях. Еще и в чужой стране. Но ожидания все равно были обмануты, как бы разум себя не тешил. Затхлая заурядность хлестала крепче рук преследователя. Иногда по вечерам она немного выпивала, хотя раньше на дух не переносила выпивку. Теперь при ней нет мотоцикла, равно как и рисков на нем убиться, можно немного побаловаться. Новый закон Москоне так и нашептывал курнуть травки, но ее упорство распространялось на все, во что она свято верила. А наркотики, даже легкие, по ее убеждениям, были худшей выдумкой природы. Дом, работа. Дом, работа, рутина. Шеф-повар придорожного кафе, где она работала, обожала свое занятие и к официантам относилась с высокомерным снисхождением. Странная, виртуозная и самоуверенная, хотя попала должность шефа из-за нехватки кадров, она, еще не познавшая боли разбитых мечт, в необозримом будущем собиралась переехать в Сан-Франциско покорять мир высокой кухни. Это забавляло, и Марлен не преминула об этом высказаться, за что получила от Пандоры выговор. Кто она, раз так рьяно защищает свои мечты? Может, стоит у нее поучиться? В 1991 году владелица крупной автомастерской Марлен Маккиннон и шеф-повар изысканного ресторана Пандора Олливандер поселились на шоссе Грейт города Сан-Франциско. Одни из первых в 2004 году они добились свидетельства о заключении брака и живут счастливо по сей день.

Исповедь душевнобольного

Бартемиус Крауч-младший был единственным ребенком в семье, любимым и ненавидимым. Общественность знала о выдающихся достижениях его отца, но о сыне не знал практически никто. Медицинская карта была осквернена печатями о нескольких психических отклоненях — при должном уходе не сулящих ничего страшного, но для шестидесятых, конечно, звучащих приговором. Для людей, стремящихся стать идеальными во всем, тем более. Мать прощала ему неуклюжесть, неосторожные слова, маниакальную вспыльчивость и затяжное "уныние", вырывала и вкладывала всю душу целиком в заботу, не видя иного смысла в своем существовании. Отец реагировал только на значительные успехи в области учебы: редкой, холодной, скупой похвалой. Он вполне бы мог стать нормальным, полноценным членом общества. Брюзга и плакальщица не поверили, перестарались, посадили его на цепь, в общем, сделали все наоборот. Барти не ходил в школу и покидал дом только на время походов к врачу, чтобы не позорить семью своим поведением, но несмотря на это учеба давалась даже проще, чем медицинские тесты. Лучшие учителя, нанятые Краучами, не удовлетворяли ненасытную любознательность ни по одному предмету. Обреченный на жизнь в одной комнате, он познавал мир, как мог, в одинаковой мере исследуя через буквы океаны и людские головы. Самым интересным и непознанным казалось естествознание, а если быть конкретным — физика и астрономия, хоть как-то связанные с непосредственно настоящим. Если бросить кружку — она разобьется. А если бросить ручкой вперед — разобьется иначе. Перед провалом в мир сказочных снов он подолгу смотрел в ночное небо через окно. В Лондоне не было видно звезд, но как это может смущать человека с богатым воображением? Несколько раз его хотели положить в лечебницу, забыть, стереть, убрать с глаз, как мозолящий глаза мусор. К счастью (или несчастью?) вескости справок не хватало для стационара. Дело времени — как растущий через асфальт одуванчик, в своем одиночестве Барти находил выплеск копящимся чувствам, от бессилия и скуки громя комнату, крича в запертое решетками окно. И валился, закатывался под кровать, прячась от самого себя. В тринадцать лет заключенный получил аттестат о школьном образовании, кричавший всем осмелившимся его открыть: «А-А-А-А-А-А-А…» Миссис Крауч не находила себе места, желая обрадовать сына каким-нибудь подарком, поощрением, хоть чем-нибудь, однако семейный ужин в тот день ничем не отличался от других. То, что он состоялся, было само по себе подарком — за плохое поведение Барти могли оставить без еды. В своей жизни избалованность мистер Крауч ненавидел больше всего. Из нее брали начало все беды. «Пап, все “А”. Посмотришь?» «Иначе быть не могло. И научись уже говорить, как подобает приличному человеку.» Немного позже миссис Крауч все же смогла исхитриться, втиснуть в плотный список дел пару тайных пунктов. Не совсем книга, но новизна должна восхитить. Дети ее подруги под прицелом пистолета бы не оторвались от разноцветных томиков, состоящих из сплошных картинок. Проведя в книжном магазине целое утро, она выбрала несколько и впихнула в руки Барти, сказав, что отец слишком занят и не может отдать выпускной подарок сам. Барти ей не поверил. Но комиксы ему понравились. Она вообще часто ему врала. Ложь во благо считалась приемлемой, особенно если эта ложь говорилась во благо Барти. Сам Барти не переваривал ее ни под одним соусом. Чувство незаслуженности правды. Жизнь в изоляции и без того искажала восприятие реальности, а переплетение неправды с правдой еще больше гнуло зеркала, разламывая информацию в несостыковки, огорчая. Если он не может увидеть всё своими глазами, но прекрасно слышит, зачем добивать ложью? Как клей разбитой вдребезги вазе. Как кусок изоленты проткнутому воздушному шарику. Но Барти ничего ей не сказал. Он вообще почти перестал с ними говорить. Даже стена понимала его лучше. «Расстроен? Живешь в довольстве и достатке. Не выдумывай.» «Я пересмотрю твое расписание, если тебе так плохо живется.» «Не отвлекай меня.» Люди за окном выглядели очень счастливыми. Они выгуливали собак, меняли наряды, смеялись друг другу. Даже самому бедному бездомному, не вылезавшему из беспросветного запоя, жилось лучше него. Недостойного нормальной жизни. Однажды на карниз его зарешеченного окна спустилась кошка. Белая с черными пятнами на лице, как у Гитлера. Барти бы впустил ее, но и простое поглаживание через прутья стало настоящим событием. Кошка пришла на следующий день. И после следующего дня. Животные быстро привыкают к хорошему. Что будет, если ее столкнуть? Как она упадет? Разобьется? Он так и не узнал: кошка перестала приходить. Наверняка почуяла зло. Барти им переполнялся, сам того не понимая. Каждый день был таким же, как предыдущий. Май грел высунутые наружу руки, лаская их ветром, пролетающим пухом и засохшими лепестками древесных цветов. Так не могло продолжаться. Зло и тяга к свободе росли через него, выламывая кости, раздирая кожу, как если бы страшилки про проросшие в животе семечки оказались правдой. Правда, правда, правда… Люди правда умирают? И отец когда-нибудь умрет? Точно умрет Если Барти не хватило духу столкнуть кошку с карниза, занести нож над спиной Барти-старшего ему точно было не по силам. Если не смущает несделанная дыра в чужом теле и зияющая бездна в собственном — беги. Пока открыта дверь. От довольств и достатков, полностью налегке, в пижамных штанах, тапочках и расстегнутой белой рубашке. Существует множество вариантов смерти. Возможно, люди могут умереть от эйфории. Кислород пьянил, шум дорог оглушал, а яркость огней вызывала головную боль. Пахло бензином. Он шел и шел, не чувствуя боли в ногах, мимо кинотеатров, фонтанов, мыльных пузырей, гирлянд, летящих цветов, пьяниц и бездомных, лежащих на газетах и картоне, дохлебывающих что-то из банок, пялившихся на него. Вокруг бегало много собак и просящих подаяния оборванцев. Отовсюду играла музыка. Другое измерение. К вечеру низ светлых штанов безвозвратно посерел. Один тапочек он потерял, убегая от страшной женщины, предлагающей поговорить о Боге Всевышнем. Ходить в одном было неудобно, так что второй остался лежать посреди тротуара. Теперь стопы кололо и холодило остывающей после теплого дня землей. Заляпанный мороженым маленький мальчик тыкал в него пальцем, а беспокойная мать, несмотря на добросовестную попытку Барти улыбнуться, увела его прочь. После захода солнца он остановился, присев на газон. Трава пахла ранним детством, и это было странно — у него не было ни одно воспоминания о прямом контакте с не горшечными растениями. Он был готов вдыхать ее запах целую вечность, но его согнала разгоревшаяся драка и примчавший автомобиль с режущей уши сигнализацией. Доверившись интуиции и картинкам из прочитанных учебников, Барти счел, что от таких автомобилей впредь надо держаться подальше. Наверное, это и были полицейские. А его наверняка ищут родители. Забившись в угол под ступеньками крыльца многоквартирного дома, он попытался заснуть: так, чтобы сохранять бдительность, следить за ситуацией. Слышать и видеть одновременно в двух реальностях. Тело устало от непривычной нагрузки, и, увлекшись сном, он пропустил момент, когда на его плечо легла широкая, дрожащая, горячая рука с влажными кончиками пальцев. «Мелкий, а такой видок... Да? Настрадался? Настрадался, а? Мы с тобой одинаковые, малыш. Страдаем от противоречий.» Новый запах: перегар. Его гладили по коротким волосам и вдоль одного уха. На шее выступила испарина, слева слышалось хлюпанье. «Чувствуешь, как слабеешь? Это большой город высасывает тебя. Ошеломительно! Тебя берет силой сама земля, опускает в нижние слои, понимаешь? И остается только пить, и курить, и снова пить…» Чужое дыхание тяжелело, рука давно прижалась к Барти это не нравилось, хотя он не совсем понимал, почему именно. Мастурбация наедине с собой была хорошим развлечением, но подпускать к себе других людей нарастающие голоса перебивали друг друга, шепча, бася и повизгивая, половину слов изрыгая на незнакомых ему языках. ударь

прячься

убей

беги

Им снова пользовались и помыкали. Сколько можно это терпеть? …восемь, девять, десять. Барти вскочил и схватил первый попавшийся кирпичный обломок. Его руки сильно трясло, он был взвинчен. Оттолкнутый попытался встать, поправить перекошенные очки. «Ты чего, красавчик? Разве тебе…» Удар пришелся ровно по виску. Мужчина полз за ним, хватая за штанины. Барти правда думал, что убьет его. Хотел пнуть ногой в лицо, но не стал. Есть ли смысл бороться с существом без страха, без желания обороняться? Это же чистой воды садизм. А Барти не садист, в отличие от Барти-старшего. Да? И липкая скверна в сердце будет зазря беспокоить. Беспокоиться нехорошо. Силы его покидали. Их правда высасывает город, или это очередная ложь? Слишком много новой информации. Узенькие улочки зажимались мрачными высокими зданиями. Где-то мяукали дерущиеся коты. Чем дальше он уходил в спальный район, тем больше воняло мусором. Спокойно заночевать удалось на пустыре со строительными материалами, в обнимку с обломком кирпича. Дико хотелось есть. Постоянно, каждую минуту все мысли занимала еда. Объедки из баков выглядели тошнотворно, и он тенью пробирался на задворки магазинов, куда выносили просроченные товары. Его гнали хозяева и другие жаждущие, сворачивая все до игры на выживание. Днем грязный и воняющий хуже облезлых кошек Барти ходил между шарахающихся прохожих, разрезая улицы, как ледокол, смотрел на бродячих артистов и выходки людей со странными глазами, направленными в небо. Страшно и весело. Вот бы стать бабочкой и посмотреть на все это сверху! «Ты хочешь есть? Я куплю все, что захочешь. Может, ты любишь кино?» ... «Книги? Я знаю отличный книжный магазин.» Он отъелся досыта, принял горячую ванну с душистой пеной, посмотрел сотню фильмов и получил разрешение брать любую книгу. Любое пожелание Барти тут же исполнялось. Мистер Кромвели был очень добрым пленителем. «Снаружи много плохих людей, разве ты этого не еще не понял? Тебя могут украсть. Или вернуть в прошлую семью. Ты же не хочешь в прошлую семью? Я вот боюсь тебя потерять.» «Можешь называть меня отцом, если хочешь». «Давай обойдемся без «мистер», Барти.» «Тебе здесь не нравится?» Апартаменты мистера Кромвели казались голыми и лишенными всякой жизни. Даже цветы были какими-то мертвыми. Он снова смотрел в окно, читал книги с комиксами и рисовал. На офисной бумаге, на страницах прочитанных книг, на стенах. Тогда новый папа подарил ему толстый альбом и все возможные виды рисовальных материалов. Барти ни в коем случае не должен был скучать. Но все же его любимым занятием оставалось многочасовое сидение у окна с высунутыми руками. Чувствовать ветер. Лондон был жестоким. Барти тоже, верно? А свои друг дружку не обижают. Мистер Кромвели научил его любви. Прошлые мама и папа никогда такого не показывали, даже между собой. Новые игры были немного скучными, но отказываться было нельзя. «Так люди выражают свою привязанность. Ты же любишь меня? Тогда потерпи немного, скоро перестанет быть больно, обещаю.» Не знавший другой любви, Барти принимал эту, извращенную и уродливую, как должное. «Ты же любишь меня?» Благодарность за содержание можно считать любовью? Похвалы, которых он так долго ждал, стекали от затылка по позвоночнику горячей карамелью. Ради них он решился снова приковаться к цепи и выносить пытки любовью. Любой. Жесткой и мягкой, щекочущей и обнимающей. В отличие от мистера Кромвели, любовь некого Уфира была совсем иной, и Барти не понимал причин таких правил. Для него она оставалась бесплотным отпечатком на лбу, вялым рукопожатием и потрепыванием плеча. Его любят меньше, чем мистера Кромвели? Завидно. Но после посещений книжного магазина или гостевых визитов в их дом с плеч сваливались пудовые камни. Пропадали кошмарные сновидения, телу становилось легче. Наверное, это тоже была любовь. Но её не хватало. Сколькими благами бы его не окружали, без лечения Барти становилось все хуже. В отцовском доме постоянный прием лекарств и бдительный надзор притупляли прогрессию хвори, глушили особенно яркие вспышки, смягчали особенно болезненные падения. Они служили искусственной средой, как дополнительные удобрения для цветка на затененном подоконнике. Раствор акварели и сахара никогда не заменит цветку минералов. «Тебе кажется. Перестань об этом думать.» «Вставай. Выйди, поздоровайся с Уфиром. Когда ты в последний раз чистил зубы?» «Барти! Оставь растения в покое!» А потом все стихло. Почти вернулось на старые круги, и только старые отголоски крикливого безумия изредка напоминали о себе неожиданными нитками странных мыслей. Мир снова укутался монотонной кисеей, правда, чуточку более ясной, чем в прошлом прошлом. Перепробовав все доступные способы времяпровождения, он откровенно смело попросил себе живых друзей своего возраста. Доставайте, как хотите. Все равно его не отпускали одного на прогулки. Может, заход с другой стороны окажется удачнее? «Хочешь видеть людей? Не знаю, не знаю...» ... «Тогда придется поработать. Ты же знаешь, что такое работа?» Клетка расширилась, вместив в себя еще одну локацию, полнившуюся избытком человеческих лиц. Мужских лиц. Может, прошлые родители не касались друг друга, потому что были разного пола? Грязные мужчина и женщина жили вместе, без стыда нарушая моральные устои! Это непростительно! Приходилось делиться любовью, предназначенной мистеру Кромвели, с другими людьми. Во благо. Ему ведь отвесили прямое разрешение, но сердце все равно коробило неправильностью. Как будто к нему могли подойти в любой момент и уличить в низменной измене. Однако этого так и не случилось. А другие папы, в большинстве своем, тоже были ласковы. Чего не скажешь о мальчиках. Он хорошо помнил, как кружащийся хлопьеватый снег обжигающе садился на горячие следы слез. Нос не шмыгал, дыхание не тряслось, но соленые реки били ключами, замораживались на бегу и покрывали нежную кожу красными трещинками. Кто знал, что дружбе надо учиться? Почему его не предупредили? Почему они не принимали, избегали, как прокаженного, игнорировали все попытки приобщиться? Что он сделал не так? «Что это за чепуха?» «Да ладно, он же вон как старался, ха-ха!» Наполовину скомканный рисунок шести разноцветных кошек неприкаянно лежал на вершине огрызков, чайных пакетиков, бутылок и использованных презервативов. Им был не нужен мусор. Не нужен. Тогда они тоже не нужны Барти, да? Выкидыши и недоноски, разбрасывающиеся любовью, жгущие жизнь свободой… Не нужны? «Можешь не ходить, если тебе не хочется. Это ведь необязательно. Не терзай себя.» Но он ходил. Лучше жить в таком обществе, чем вообще ни в каком. И вид с крыши каждый раз радовал, как в первый. Щемяще-недоступный. Сверкающий. Потом, значительно позже, появился Он. Он тоже его боялся, не доверял, слушал других. Держался поодаль. Количества любви в нем хватило бы на всех людей в том огромном доме, но она тоже была не такой, еще более не такой, чем у прошлых и настоящих родителей, чем у других пап и мальчиков. Дырявой, испачканной, вывернутой. Но ее было очень, очень много. И он безоговорочно делился ей с ним одним, не давая больше никому. Подбрасывал пахнущие дождем и асфальтом чудеса в карман. «Как ты не понимаешь? Я очень плохой человек.» И все же лучше других. Лучше чудовища-Барти. В плохого человека хотелось вцепиться, не отпускать, уволочь и закрыть в своей комнате, как домашнюю зверушку. Запрятать. Убить, чтобы никому не достался. Он растрачивал себя без остатка, как другие мальчики, чем Барти не преминул воспользоваться. Выразить свою привязанность, показать особое отношение. Но для Него та любовь оказалась неправильной, фальшивой, несущей конец. Оказывается, правильно любить тоже нужно уметь. Как мистер Кромвели мог ему соврать? Столько месяцев морочить голову? Барти был готов отдать Богу душу за то, что Он от него не отстранился. Кланяться его воплощению на Земле, целовать темно-бежевую кожу ног. Просить прощения за все, что сделал и не сделал. Хотелось уйти в серые глаза, за пелену дождя, где скрывалась его спина в черной куртке, оставить прежний мир. Забыть все. Но память ведь не стирается. А вот люди очень даже. Когда он сидел дома в своем личном одиночестве, в сотый раз перечитывая одни и те же комиксы, в дом проникли незнакомцы. От них веяло знакомой праведностью, но в отличие от той, эта прошибала морозным холодом. «На тебя можно положиться?» Барти не считал себя хорошим мальчиком, однако послушно закивал. Пусть он в последний раз побудет пешкой, иначе гнить ему в этой клетке до самой смерти. Те люди руководствовались неизвестными мотивами, но их цель вполне была ясной. Непонятно только, почему они избрали для грязной работы именно Барти. Личные счеты с папой? Нет, с к р о м в е л и . у б и т ь у б и т ь у б и т ь у б и т ь у б и т ь у б и т ь Наверное, люди все-таки не умирают от эйфории.

Ангел

«Ты ведь не жестокий, Данталиан. Попробуй изменить свое отношение к землянам», — так сказал Уфир, лекарь ада. Чистую ложь: Данталиан был жестоким манипулятором, а все люди по-хорошему должны были гореть в аду, если б не функция отмаливания грехов. Они как-то случайно подружились. Друзья по работе. Объединение усилий увеличивает КПД. «Ты правда созвал демонов, чтобы открыть бордель с несовершеннолетними?» — удивленно спрашивал Уфир, в предвкушении заламывая руки. «Я должен подбивать на грехи», — терпеливо напоминал Данталиан "Кромвели", больно вцепляясь в его плечо и целуя в губы до тех пор, пока все вопросы не отпадали сами собой. Люди сами по себе охотно развращались, он же просто придавал их извращениям более интересную и филигранную форму. Начальство вновь его похвалило, а Карниван с Розье охотно согласились помочь в перспективном начинании. Любая затея Данталиана всегда оказывалась вершиной чертовой мудрости (не всегда намеренно). Он просто выполнял свою работу. Он — воплощение зла. Чувства были ему незнакомы. Сострадание — тем более. Набирая первоначальный состав прислуги, Данталиан исколесил Лондон вдоль и поперек. Пять было вполне достаточно, но шесть... Значимая цифра. Где пять, там и шестой — в большом городе полно бездомных, кто-то из них точно окажется подходящим. Сначала он подумал, что это очередной нерадивый ангел, только прошедший стажировку и спустившийся вниз, к людям. Потерянный вид, светлые одежды, приятное лицо. Если продолжит так вызывающе себя вести, его пошлют обратно наверх, разве не предупреждали? Дурак. Из любопытства (и желания подгадить), Данталиан проследил за его перемещением. Ковент-Гарден, двор продуктового магазина, Брик Лейн, сборная точка бродяг у ближайшего моста, строительный пустырь… Кажется, кто-то проспал все инструктажи. Ангелы не спят среди досок, идиот. Они снимают хорошенькие квартирки или возвращаются в свои воздушные замки. А это и не был ангел. Но именно тот, кого он так долго не мог найти. И пробудь белоснежный пустой холст в этом паршивом месте хоть минуту сверху — испортится, как выставленный на солнцепек йогурт. Разве может обычный человек быть одновременно и внеземным существом? Это правда, или розыгрыш клоунов из Рая? Первое невозможно, а второе… очень жестоко. Земной ангел был идеальным. Данталиан не видел в нем ни капли зла, он буквально источал святость, как мироточащая икона. Откуда он взялся? Кто его породил? Мальчик, как называли Данталиан и Уфир его между собой, был наивен и чист, не стеснялся наготы, не перечил, любил науку и искусство. Правда почти ничего о себе рассказывал, ограничившись именем и кратким «сбежал». От Данталиана он не мог сбежать. Не захотел бы. Демон давал все, что приходило в его маленькую голову, купал во всей заботе, на какую только способен заслуженный дьявол. Любить кого-то еще, кроме постылого спутника, скучного врачевателя, оказалось шокирующе приятно. Цепочка сигналов побуждала взрывы, не детонировавшие тысячи лет. Почему они не встретились раньше? Неважно. Теперь мальчик никуда не денется, и его залюбят до Судного дня. Мягким, обволакивающим теплом, не таким, как в Преисподней, невозможно было не наслаждаться, но его постоянно не хватало. Полное насыщение никогда не наступало, словно чужой бес втихомолку вселял в него жадность. Он так долго ждал пришествия, ждал, когда сможет прикоснуться — тысячи лет адского желания, и силы терпеть сладострастные муки кончились. Мальчика хотелось испить полностью, с макушки до пяток; чтобы их счастье и боль были общими, на двоих, как у самых переросшихся сиамских близнецов. Взгляд карих глаз прошивался прямо через ткани земного воплощения; тихое, ровное дыхание на близком расстоянии можно было ощутить на сухой коже. Робкие прикосновения, несмелые объятия, столкновения коленками перед тем, как заснуть. Данталиан хотел расшибиться в лепешку, лишь бы не разрушать их сладкую жизнь. Мальчик очаровывал, его хотелось опутать конечностями, задушить от переизбытка чувств, поселить в лучшем месте не свете. Мять розовые губы, зацеловывать припухшую нежность, глубоко и страстно, пошло, выбивая просьбы и признания. Переводить дыхание и начинать заново. Когда получаешь то, в чем так долго нуждался, — это переворачивает весь мир. Разрушает настроенные барьеры, глушит голос разума, отдает тебя без лишних мыслей и опасений, и даже понять не успеваешь, когда свернул не туда — сейчас или в самом начале? Не поздно ли уйти обратно? Он, не замечая, портил его собственноручно. Обвиняя людей во всех грехах, забыл, кем является: главным пороком. Опасностью номер один. Кроме него самого у мальчика не было примеров для подражания. Его не могут отнять. А ведь мальчик был доброжелателен ко всем, кто находился в его поле зрения, что ставило неприкосновенность под угрозу. Данталиан жаждал быть его единственным. Главной фигурой. Вечной любовью. Несмотря на приступы истерик, он был донельзя открыт, податлив, покорен и благодарен за все. Но не имел никаких представлений причины подобного обращения и не был способен на ответную любовь. Данталиан едва держался, чтобы не упасть на колени и не умолять об обожании. Разве он не видел, какая это пытка, страдание? Как это важно? Мальчик не понимал, что именно от него хотели. Как именно надо было понимать. Некоторые люди должны быть постоянно вместе, быть преданы друг другу навсегда. Он молился об этом, правда непонятно кому. И неудивительно, что его никто не слышал. Падшую скверну. И мальчик стал вянуть, как забытый, засыхающий цветок. Данталиан скакал вокруг него, пичкая тем и этим, водя в кино и театры, читая на ночь книги, выглаживая бока, как любимому коту. Неужели это его дурное влияние? Или человек изначально был сломан? Почему божественный замысел так сложен, а природа необъяснима? Тогда он попросил у своего врача одну услугу. Совсем маленькую, незначительную. Никто и не заметит, что одному спрятанному мальчику вылечат душу. Тайна на троих. Даже на двоих, ведь мальчик ни о чем не догадается. Но Уфир не сильно мог влиять на головы. Люди всегда были себе на уме. После первой уступки всё поехало по накатанной. Маленькая трещинка разрослась до полноценного ущелья. Плач, отказ от еды, ультиматумы. Мальчику хотелось больше свободы, и Данталиан не мог его винить. Как и отпустить. Был еще один неприятный вариант, бывший меньшим из всех зол. В «DDevil Lover» он мог немного пообщаться со сверстниками, там же мог сильнее раскрепоститься. Единственный недостаток — придется делить его с грязными людьми. А еще п********ки могли навязать ему неправильный образ мыслей. Хотя второе решалось демоническим щелчком пальцев и половинкой подстрекания: с остальным злые подростки успешно справлялись сами. Ментальное состояние мальчика не улучшалось, но и не ухудшалось. Возникла следующая проблема, о существовании которой он даже не догадывался: физическое истощение, не сходящие синяки, царапины, слишком растянутые мышцы заднего прохода. Мальчику бы пришлось принимать ванны из святой воды, чтобы излечить все, и такое Данталиан не вписывал в рамки своей жизни. «Я сделаю все, что смогу. Но нам нужно думать и о других подчиненных». Уфиру приходилось почти безвылазно сидеть в глухом кабинете на вершине небоскреба, в медитации распространяя целительную энергию. Каждый юнец, переступавший порог дьявольского филиала, уходил оттуда целым и невредимым, как бы страшно над ним не измывались. Кто знал, что это обернется ужасными последствиями, и люди, гибнущие в пожаре, будут мучиться куда дольше, чем им полагалось? «Они собираются прикрыть вашу… лавочку. Будь осторожен; я слышал, они собираются освятить спринклеры, хотя не знаю, зачем…» Что ж, рано или поздно любой его пакости приходит конец. Это был славный Лондонский период, и он обязательно туда вернется. Посеяв в грядущей битве как можно больше хаоса, можно будет хватануть Мальчика в подмышку и уехать куда-нибудь в Новую Зеландию. Это место не пользуется в Аду большой популярностью, что позволит ему монополизировать его. Главное подгадать момент и не попасть под святую руку. Подрыв сердца пентхауса был грандиозным, а крики — лучшей музыкой. Только вот Мальчик. Пропал. Где он? Где его Мальчик? Где?.. Огонь облизывал тающую воском кожу, опалял перья, отражался в глазах. Он отшвыривал руками воющие тела, вглядывался в лица. Но Мальчика не было. Нигде. С писком сигнализации он вылетел в разбитое ударной волной окно, едва не угодив в лапы Смерти. На крыше уже ждал ангел, вооруженный синим полыхающим мечом. Еще трое обступили его с боков. Это конец? Все решаемо. Взмах черных крыльев. За тачкой он еще успеет вернуться. А Мальчика сможет навестить в Аду.

***

Я горю. Мясо сползает с моих костей. Мне очень плохо, они выворачивают меня наизнанку. Грязь дегтем впивается, её не смыть, она останется, даже если исчезнуть, растянуться в триста шестьдесят измерений. Это хуже, чем смерть. Я вижу их, слышу их, знаю, о чем они думают, что чувствуют и что предпримут. Они всегда в голове. Давят, пригибают к земле. На улице, в душе, перед сном. Воспроизводят худшие сцены и заставляют выливать их в мир, как рвоту. Кислотно-яркую, обжигающую, живую, снова и снова. Они смеются, плачут, кричат, стонут. Просят меня о помощи. Они не могут любить. Как и я. Безнадежность, выеденное яйцо, истерический смешок неверения 00 громкого отвращения, единственного во многом доступного мне сильного чувства. отвращение играет дурную шутку: если его не запереть в буквах, оно съест тебя. Я не плохой человек и не сумасшедший. Вокруг происходит слишком много ужасного, гораздо хуже, чем издесь. Мне просто очень дурно от всего. Ненавижу насилие.

Райские цветы

Здесь всегда душно, грязно и жарко. Ей не нравилась нескончаемая тяжелая работа, но очень даже нравились местные сигареты, не похожие ни на что, выкуренное за недолгую жизнь. Они наполняли лёгкие безвкусным кипятком, да и в голову давали плохо, но другого выбора не было. За неимением развлекательных альтернатив бросить курить в этом месте не мог никто. Болтовня быстро надоедала, хотя раньше она любила поболтать — просто пока встретишь сверстника, умеющего говорить по-английски, погонят работать обратно. Смертельная скука. Разве она заслужила такое? Ее друзья, должно быть, до сих пор нихуя не делают. Конченные мудаки. Она была такой же: проебывала молодость, сидела в кровати и ждала, когда с потолка свалится судьба. Потому ее сюда и занесло. Что ж, лучше так, чем обернуться и увидеть в зеркале запеченое старушечье яблоко. Жить и одновременно умирать. Когда вдалеке мелькнул Сахарок с загнанными глазами, едва ли не плавящийся под рукой одного из главных, её радости не было предела. На нем была шёлковая рубашка с цаплями и эклектичные джинсы, что в корне отличалось от вековых нарядов местных работяг. "То, что надо", — быстро смекнув, она сцапала мальчика в свой угол, только губы кривились. "Такой молодой, что здесь забыл? Совсем ведь домашний." Он не пил и не курил, не употреблял наркотиков. Все его тело, за исключением прекрасного лица, было изуродовано красно-малиновыми рубцами. Лицо ему вернули главные — залюбовались, хотя по правилам должны оставлять все как было. Вот ей, например, приходилось таскаться с вывихнутой челюстью и переломанными костями: очень неудобно, но со временем привыкаешь. И наказывали Сахарка спустя рукава. По её мнению, с него вообще было нечего брать, просто верхняя контора не принимала пе*****, вот и возникло нечто вроде вынужденной ссылки. Сахарок оказался не особо общительным, но, изнывая от скуки или отлынивая от работы, соглашался на игру в «города» или что-то в подобном роде. Кроме друг друга у них не было никого. Пока что. Молли очень ждала старую компанию.