Дневники Бродяги

/ Новая стопка выглядит гораздо тоньше предыдущих. Листы серые и гладкие от сырости, клеточной печати практически не видно. Почерк относительно ровный и читаемый, буквы лишаются завитушек и прямеют с каждой страницей / Вариантов куда податься в разгар рождественского вечера было не то чтобы много. Раньше, с год-два назад, я бы мог ткнуть пальцем в абсолютно любом направлении, и там определенно бы нашелся безликий приятель, согласный приютить парочку бомжей до утра. Но сейчас — не год назад, и путей отступления не было. Ночевка на улице (приравнивалось к воспалению легких) категорически исключалась. Так что… Телефонный звонок стоил драгоценных монет, которых после подсчетов оказалось и без того мало. Пьюси всегда был понимающим человеком. Хвост тоже, но в отличие от него Уилл был взрослым взрослым и не жил с миссис Петтигрю. Почему-то я не подумал, что его может там не оказаться — праздник как-никак, но нам повезло. Что ж, зато не повезло Уиллу, оторванному от кульминации романтического ужина при елочных свечах. Не на шутку рассердившись, сверкая глазами, он с порога спросил: «Что, наигрался в мамочку?». Злобно так спросил, как оплеуху отвесил. Ага, наигрался. Знаете, семьдесят седьмой был очень даже неплох с его жизнеутверждающей попыткой соскочить: я не кололся, работал, как приличный человек, и вел себя, как приличный человек. Почти всегда. Но я правда наигрался. Устал от обманов и актерства. Может, тот отрезок времени пришпилил ко мне кусочков паззла, дополнил личность, но ничем, совсем ничем не помог. Люди, их советы, жизненные уроки — все прошло мимо, сколь отчаянно мои пальцы бы не старались это перехватить. Я, знаете, сравнивал себя с Гекльберри Финном с его вечными поисками непонятного чего-то, что могло бы облегчить боль, заполнить вакуум, образовавшийся в месте лопнувшего и выкорчеванного сердца. Постоянно пробовал себя в том и этом, но не находил единения, какого-то комфорта. Я сбегал от ответственности, обесценивал себя и все вокруг, менял, менял, менял… Друзей, партнеров, работу, дома. Слова «стабильность» и «Сириус» не имели права нормально сосуществовать в одном связном предложении. Пьюси гневно расчеркал бумажку адресом, всучил ее в мои руки и захлопнул дверь. Хорошо, что я не потратил деньги на звонок — мелочи хватило аккурат на еще один автобус, который пришлось ждать больше часа. Продрогшие, мы прибыли в какой-то грязный, пропитавшийся рыбным запахом торговый квартал, где над азиатской тошниловкой разверзся притон для таких отбросов общества, как мы. Вход был со внутреннего двора, где посреди размокшего грязевого водоворота торчала странная труба летнего душа. Внутри не лучше. Темное гнилое место с неоновыми отсветами за окнами. Была, конечно, там одна особенность, состоящая в превалирующем большинстве жильцов китайской национальности, которые в округе зарабатывали на жизнь, ели дурно пахнущую еду, кололись и плохо говорили по-английски. Что ж, самое то для Бродяги. Здесь жил один знакомый Пьюси: длинноволосый узкоглазый красавец, уроженный лондонец. Оторвавшись от одинокого празднования, он сориентировал нас со спальниками, электроплиткой и бездверным толчком. Кроме нас троих англоговорящих больше не было, но меня это не волновало — разговаривать ни тогда, ни потом все равно совершенно не хотелось. А красть у нас вообще было нечего, соответственно, поводов для скандалов — тоже. Я лишь иногда издалека смотрел, как Чанг влюбленно воркует над своей молодой женой, которая совсем недавно перебралась в Британию и заполучила гражданство через брак. Наивный паря, у него все еще было впереди. / Внизу страницы нарисован двухэтажный многоквартирный дом с вывесками, имитирующими азиатскую письменность. Выше — между строк и на полях — нарисованы звездочки, антенны и провода. / Внутри было всегда темно и влажно. По ночам в окно ярко светил фонарь, мешая спать, а на улице круглосуточно орали неугомонные ебланы. По сравнению с Шепердс Буш — сущий ад. Ну, в этом и заключается главный принцип наркомании: ничто хорошее не длится долго. А вот плохое очень даже. Таким образом я всецело осознал и скопировал периодическую хандру Барти, точнее ее проявления в виде абсолютного нежелания что-либо делать. Все, чего я хотел — валяться весь день в постели с ним в обнимку и пытаться прикорнуть. Во сне могло присниться что-то веселое. В жизни такого не было. Но я не мог себе этого позволить, взять и пролежать до окочуривания, пусть это и представлялось довольно заманчиво. Забивая организм наркотой, чтобы как-то с этим бороться, я продолжал ходить работать на фабрику, избегая столкновений с Викторией. Стыдно было в глаза ей смотреть, и сказать нечего. Вставать теперь, к несчастью, приходилось на час раньше, но так как я больше не расклеивал по ночам объявления, это не слишком влияло на работоспобность. Просто немного сместился режим. / Вставлен ровный обрывок листа с карандашным пейзажем с виадука над железнодорожными путями. С обратной стороны что-то неразборчиво написано и зачеркнуто тем-же карандашом. / Неприятно признавать, но без трат на ребенка денег стало водиться больше. Настолько больше, что после покрытия скудной части за наш угол, у меня оставалось еще дохуя бабла, которое я совсем забыл, как тратить. А куда, по сути, можно его спустить? Лавочка дешевого кокаина прикрылась, я перешел на старые добрые спиды. По проторенной схеме ими продолжала отоваривать Сиси, вернее, ее муж, с которым мы встречались у ближайшей станции метро раз в неделю. В модной одежде я сильно не нуждался, алкоголем не увлекался, по тусовкам не шарился. Можно было бы покупать здоровую вкусную еду, ага, и готовить ее на полуломанной напольной плитке среди мышей и клопов… смешно. Нелепо. Можно было бы разузнать у Барти, какие он раньше принимал лекарства и выменять у кого-нибудь рецепт, если бы он сам знал, от чего страдал и чем это лечилось. Можно было бы… Можно было бы переехать в нормальное место, если бы не мой страх, что скоро все непременно развалится и я снова окажусь у разбитого котла наперевес с Барти, который, кстати говоря, буквально через неделю после нашего переезда перестал выходить на работу. Обстановка очень плохо на него влияла, однако с уверенностью скажу, что там все еще было лучше, чем у тех цыган. Мы, катясь в жопу мира, как будто свернули по дороге и забились в маленький склизский закуток: не самый хуевый, но и не самый пиздатый. Люку в новом письме пришлось долго объяснять, на какой адрес надо писать в следующий раз. Да, я писал про деньги. Отвлекся. Таким образом, деньги, которые не тратились на наше с Барти худо-бедное содержание, я откладывал. И сразу — нет, их не украли какие-нибудь торчки, я доверил хранение серьезному лицу, Уиллу, а потом по нужде воспользовался. / Вставлена затемненная, почти испорченная фотография. Кажется, объектив расположен у пола. Человек у дальней стены руками прикрывает лицо. Подпись на обратной стороне гласит: «Чанг стесняется» / Из хорошего, я смог подарить Питу настоящий крутой подарок на день рождения — два билета на концерт какой-то начинающей, но очень классной банды. Для него и кого-нибудь еще, какого-нибудь хорошего друга. На само празднование я не смог прийти. Ноги не несли, мозг отбрыкивался. И там не ждали двух обдолбаных на грани отключки. Подавленный хуже овощного пюре, я брал и брал у порошка энергии взаймы, пока из меня издыхающей птицей не вырвался последний крик. До последнего я поглощал пакеты таблеток и не ощущал никакого движения, кроме падения. Рассыпаясь в прах, шлепался на окровавленную землю и ждал, когда меня, немощного и пришедшего в негодность, завернут в покрытый земляной коркой ковер и спустят по Темзе. На корне языка — гнойная горечь, в ушах — белый шум. От станции до станции. Тогда, когда я был больше всего себе нужен, я угодил в полнейшую отключку от реальности и целенаправленно шел, как во сне, с застывшей на лице улыбкой и дергающимися глазами, к своей могиле. И это сближение было слишком высокой ценой за возможность продолжать вести тот же образ жизни без качественных изменений. Принимаемые порошок (нос) и таблетки перестал оказывать на нас хоть какой-то эффект, но я четко решил, что не буду колоться, лучше уж забить гортань и задохнуться. Во мне теплилась надежда, что преодолеть зависимость в этот раз точно получится. Если вновь пустить жизнь по игле, то она не продлится долго, а я, хоть и малодушно мечтал поскорее скончаться, все же был достаточно труслив для настоящей смерти. / В серии вложенных фотоснимков хорошо проявлен только один: за закрытым окном с крыши свисает длинная и толстая сосулька / Погода в январе стояла жуткая. Все на свете покрылось льдом, даже пустыни, могу поклясться. Я постоянно грел руки о зажигалку и сигареты, но высосанное подчистую из тела тепло не возвращалось. Оно и было источником холода, началом нового Ледникового периода. Однажды в сумерках, когда город избивал стеклянный колючий ливень, после работы я застал Барти сидящим на ступеньке перед нашим жилищем. Он бездумно курил потухшую мокрую сигарету и наблюдал за сражением двух кошек и вороны за рыбью голову. Я присел рядом, не обращая внимания на воду, ведь и сам был насквозь промокшим. Мы сидели так неизвестно сколько, пока совсем не пропитались осадками, а я к тому же не зашелся свербящим носоглотку чиханием. Тухлая голова досталась грязной белой кошке, самой крупной из бойцов, но и ей пришлось бежать наутек: из-за угла, где стояли мусорные баки, вывернуло несколько оголодалых собак. Проклятый дождь. Небо намеренно мочилось на нас. Перед уходом на нас снизошел дождливый ледяной поцелуй, очень печальный, долгий и промозглый. Губы к губам, ничего сверху. Делясь каждый своим холодом, мы жались как под тюремным душем на перемоловшей нас свободе. Я ни о чем не думал, кроме как о пульсирующем, стонущем… Отвезите меня домой

Заберите меня с этих улиц

Защитите меня Направьте меня

Поставьте на ноги

Спасите меня

Снова и снова, снова и снова

Птица кричала, била крыльями. И наконец-то сдохла. Дни лишились своего смысла, как и мои мысли. Я существовал в атмосфере бесконечного разложения, но не мог никак догнить, зацикленный кошмар. Мой мет, сколько бы ни весила доза, не давал даже кратковременного притока счастья. Только эхо и новые незнакомцы. Я не мог дышать. Я не мог спать. /Вложен обрывок волнистого белого листа бумаги. У вас складывается впечатление, что его роняли в воду. Кривым почерком под кляксами написано: Привет Меня зовут Бродяга. Мне 18 лет. Я закончил среднюю школу NN. Я работаю на швейной фабрике BB. Мои лучшие друзья Питер Петтигрю и Уильям Пьюси. Я л лю мне нр живу с Барти ???. Я наркоман. Я ни на что не годен. Мне сложно жить. Я скоро умру, я это чувствую и знаю. Перед этим я бы хотел сказать своему брату, что люблю его. Прощайте / Иногда в своем хламе я случайно натыкался на ожерелье, которое сплели для меня Мира, мистер Макнейр и Барти. В уголках глаз сразу начинало щипать. Это мне? Это сделали специально для меня? Глупые люди. Я ведь ничем не заслужил ничьих подарков. Черт! Я снова всех подвел. Не приведи Господь когда-нибудь мне кровных детей. Клянусь, я больше не трахну ни одну женщину, чтобы не подвергать никого рискам. Проклятию моего отцовства. Я был бы даже хуже, чем Курт. Намного хуже. / Между страницами лежит ворох мало связанных между собой газетных вырезок. В основном это политические новости, касающиеся гражданских раздоров внутри Соединенного Королевства, и некрологи, где мелькают знакомые имена / Когда муж Сиси сказал, что наши передачки слишком ненадежны, потому что Сириус, видите ли, может запросто сдать их копам, которые и так в последнее время слишком пристальнно за ними следили, я не стал искать нового дилера. Не было смысла. Пора завязывать. И Барти с этим, пусть строптиво и не сразу, согласился. Застрявший в теле горелый катализатор энергии вымывался достаточное количество времени, чтобы я потерял всякую волю, свалился в беспросветную апатию и оказался уволен. Похуй, если честно. Это принесло даже своего рода облегчение. Я ведь не мог без приступов внезапной паники долго находиться на одном и том же месте. Постоянные перемещения, стресс и тревога стали полноценной моей составляющей. Без них я бы попросту исчез. Мы постоянно лежали, неспособные ни на чем сконцентрироваться и в целом пошевелиться, словно два живых мертвеца. Барти предлагал переключиться на крэк, который в нашей берлоге курили тоже в неебических количествах, но я уже научился говорить твердое нет. Нет. Нет. Нет. Нахуй крэк, Барти. Разве тебе не хватает его отвратного запаха вперемешку с каннабисом, парашей и уличным мусором? Разве ты хочешь продолжать жить так и дальше?

Он не знает, как по-другому. Это же ты собственноручно приучил Барти к такому говну.

Вопросы отпадают. Думай башкой, Бродяга. В общем-то, в короткий период безработицы мы и потратили все отложенное с той последней зарплаты. «Это твой первый раз?», — тихо спросил меня Барти, когда мы впервые преодолели рубеж лежания на одном боку в одни сутки. Да, наверное, это было в первый раз. Я совсем потерялся и запутался, не мог вспомнить, случалось ли такое до этого. Может, этой весной или прошлой осенью? Или еще раньше? Не могу с уверенностью сказать, так как из-за ярких, сносно-счастливых воспоминаний тоска стиралась из памяти. Из-за этого уже через пару недель после выхода ты думаешь: «А было ли это на самом деле? Я, должно быть, все придумал. Почему я просто не могу всегда радоваться, как сейчас? Дальше так и сделаю». А дальше, а дальше ты проваливаешься одной ногой в меланхолию и, не успеешь оглянуться, как захлебываешься в тоске, не в силах достать до поверхности и кончиком ногтя. Лень даже моргать. Лень дотянуться и взять в руки нож. Я бы взял. Тогда бы точно взял, если бы мог. Брал до того, как слег, но не смог и царапины оставить. И в канал не смог кинуться, и броситься под поезд. Плох, как же я плох. Мои пластинки снова оказалась не у дел, хотя мне очень бы хотелось переслушать тот злополучный альбом. Но все слушали слушал то, что шипело в местном, дышащем на ладан радио — весьма странном, состоящем из рекламы и сплошном новомодном эмбиенте. Пока мои пластинки и кассеты ютились в вещь-мешке у Хвоста, я безысходно приценивался к новому жанру. И вообще-то находил его не таким уж хреновым. Та музыка кардинально отличалась от всей, когда-либо мною услышанной. Это замечательно, потому что старые песни всегда возвращали к тяготам прошлой жизни, жутким ассоциациям и остальному дерьму. А с этими… треками можно преспокойно лежать, ни о чем не думать и записываться по-новой, как чистая пленка. Но от того, что я лежал, а не несся куда-то в привычном бешеном темпе, было совсем худо. За жалкие пустые восемнадцать лет я пресытился столькими исполнителями, один ярче и нахальнее предыдущего, да так ничего из них не извлек. Рег же, наверное, до сих пор слушал только классику и морщил нос, вспоминая плакаты в моей комнате. Пай-зайка, черт. И правильно. Слушай, Рег, Шопена и сиди, гоняй чай с Нарциссой дома. Один из нас должен стать гордостью семьи. Ты не сын мне. А я и не против, папаш. Лучше быть сыном подзаборной собаки, чем твоим. Мы никогда друг друга не понимали, да даже с Вальбургой у нас было больше общего, чем с тобой. Как я могу быть сыном человека с денежным сейфом вместо головы?.. Я никому не был нужен. Ни дома, где все видели во мне белую вшивую ворону, тусовщика и упертого ребенка, сделающего все что угодно, лишь бы наперекор семье. Ни в школе, где был для всех таким же, как мой отец для меня — чуваком с кучей бабла. Ходячей кредиткой. Даже для Пита и Рема, думаю. И все, все видели мое неоднозначное положение — ни туда, ни сюда… Когда я подсел на наркотики, большинство ребят в классе, наверное, об этом знали и об этом шушукались, но ни для кого это не было проблемой. В Лондоне ни для кого детская наркомания не была сенсацией, тем более мы тогда не были игловыми. Может, мне могли бы помочь учителя, но я, если и приходил на занятия, то беспросветно дрых на задних партах. Я и Рем, картина маслом: глаза закрыты, головы на руках. Если мы гасились перед школой, из нас вообще лучше слов было не вытаскивать — мы бы до участка себе наговорили. Да, учителя все видели, замечали, что некоторые ученики не в порядке. Но никто не пытался поговорить с нами, со мной, поинтересоваться моими проблемами, и это несмотря на нихуевые ценники за обучение. Наверное, туда все же не входила детская психотерапия… Для взрослых я оставался обленившейся сплюшей, славшей нахуй «F-» и звонки родителям. Да ладно, учителям-то тоже несладко — поди еще запомни имена тысячи человек и проверь столько же домашек… Понятно, что я сам планомерно довел себя до нынешней точки. Было бы славно, если бы я поведал себе, как из нее уйти. Из-за трясины апатии моя внешность стала примерно такой же, как у Барти в мае. Запах соответствующий. Ну, не только из-за апатии — там, на N-стрит в целом невозможно было собраться в приличный кусок человечины. Одна голая труба в бетонном углу вместо душа чего стоила. Из нее перманентно текла ржавая, еле-теплая вода, пить которую было опасно для жизни. Я как-то попробовал, а потом с очка не слезал полдня, там и заснул. Мне не было неловко даже перед орущим китайцем. Одежда наша засалилвась, как и волосы; щетина перерастала в полноценные бомжарские бороды. Многострадальный обломок черного карандаша потерялся при переезде, и вместе с тем утерялось последнее доказательство моей принадлежности к лондонской подростковой нарко-сцене. Страшно подумать, что бы было со мной, не прогреми тот взрыв и не унеси мой рабский контракт в небытие. Даю руку на отсечение, что к этому времени меня бы вытрахали вдоль и поперек до выпада кишки на целый фут. Меня бы сломали, как марионетку, и выбросили на помойку за ненужностью. А потом нашли замену, какого-нибудь другого молодого мальчика, только-только выпавшего из материнского гнезда. Как бы обернулась моя судьба, если бы два года назад я не повстречал сэра Данталиана? Был бы Барти со мной рядом? А Ремус? Я много думал о суициде. Мое тело постоянно болело, но не как от ломок. Из меня будто выдрали все органы, здоровски надругались над оставшейся оболочкой и выкинули все вместе на обочину. Выжался весь потенциал, рассчитанный как бы на много лет вперед. Проблемы неравномерно меня подзадавили, и они продолжали наваливаться одна за другой снежным комом, додавливая окончательно. Я бы и рад был умереть, да только под их тяжестью пошевелиться не мог. Тошно. Достойная плата за выход. 21 января 1978 года Я лежу на боку, глядя в бывшую когда-то красной, старую, мокрую от кожных выделений футболку Барти. Буквы на ней облупились, и можно только додумывать, что же там изначально было напечатано. Растянутый до невероятных размеров спальный мешок, в котором мы, два скелета, запросто помещаемся, тоже мокроват, особенно в области стоп. Всем вокруг плевать на двух разлагающихся под подоконником п*****сов. Пальцы Барти битый час механически перебирают мои волосы, свалявшиеся колтуны. В уголках потухших глаз настоящее собрание всякой дряни, только букашки не бегают. Поначалу он много плакал, безмолвно заливая по ночам нашу подушку. Я тоже заливал, но мой запас слез быстрее израсходовался. Его лицо постепенно приближается, путается темными ресницами с моими, ненавязчиво и неспециально щекоча. Носа смазанно касаются засушенные лепестки губ. Касаются и отдаляются. — Погладь меня, пжл-ста, — он давно не издавал каких-либо звуков, слова в каркающих хрипах едва угадываются. Делаю вялую попытку сдвинуть затекшую руку, но проигрываю. Несколько мужчин неподалеку снова раскуривают крэк и громко переговариваются. Утроенная вонь. Наверное, сейчас обед, раз из приоткрытого окна тянет рынком больше обычного. — Извини, — в горле сухо, как в Неваде. — Не могу. Он никак не реагирует, только смотрит куда-то сквозь пуговичным взглядом, забыв обо мне напрочь. Даже не говорит, как ему хреново. По-правде, скажи мы это друг другу еще хоть раз, я бы нашел в себе силы дотянуться до отломанной ножки стула неподалеку и ебнуть по голове сначала его, а потом себя. Живот давно прилип к спине, но от еды тянет блевать. И отлить хочется — в последний раз я поднимался около пятнадцати часов назад, тогда же пил воду. Какой сегодня день? Как много мы их потратили? Барти из последних сил перекладывает свою руку мне за спину и прижимает к себе. Тело сдвигается на прохладную и чуть более сухую часть спальника, но даже такое микро-изменение в моем пятнадцатичасовом укладе доставляет глобальный дискомфорт. Вроде бы перемещаюсь на какой-то жалкий десяток дюймов, а трагедия в душе разворачивается до масштаба целого континента. Вскоре (?) домой возвращается Чанг и снова врубает радио. Что ж, с ним куда проще погрузиться в транс, замотаться в кокон и не чувствовать ничего, кроме колючих волос на лице Барти своим лбом. Его ладонь — один большой палец — переключается с колтунов на выпирающие лопатки. Я концентрируюсь на этом ощущении и засыпаю, как под колыбельную. Жаль, что не в последний раз. ----------------------------- Сначала Уилл пытался вытащить нас через Чанга, дистанционно сыпля угрозами и присылая йоркширский пудинг с овощами, который до нас все равно ни разу не дошел. Несмотря на отправку в клоповник, я совсем не держал зла на рациональный с его стороны поступок. Тем более он продолжал печься о нас несмотря на наше нежелание. Я не хотел принимать его помощь, так как чувствовал себя недостойным самозванцем, и внутренний критик, тоже еле живой, говорил мне закопаться в землю и перестать третировать Пьюси своим состоянием. Ведь мы не могли ему ничем отплатить. Когда ближе к концу зимы деньги совсем кончились, а моя гормональная система дала-таки чутка сил на совершение примитивных действий, я позвонил Уиллу и замогильным голосом сообщил, что наша вечеринка мертвых окончена. Ну, на словах, конечно, звучало легко. На деле я весь остаток дня потратил на то, чтобы смочь заставить себя выйти на улицу. Выйти и не шагнуть обратно, выйти и не сесть на землю, не закрыть глаза, не расплакаться. А Барти вообще так и не встал. Я смог. Проще всего было устроиться в стремительно разрастающуюся сеть «МакДональдс» — там не требовалось никакого опыта, да и брали всех, кому безнаказанно можно платить ниже прожиточного минимума. Нищие, эмигранты, непалящиеся торчки. Идеальное место, но не для меня. После месяца отключки стояние за кассой МакДональдса было сравнимо с надетой на голову фритюрницей и биению по ней половником. Шумно. Все тобой недовольны — как коллеги, так и гости. Все кричат. Быстрый непривычный темп. Горячие штуки, о которые я боялся обжечься. Вечный стресс, вечная белка в колесе. Почему-то больше это не приносило мне удовольствия. Протянув там два дня, я уволился и, схватив удачу за край хвоста, урвал место кассира-укладчика в минимаркете неподалеку от дома. Помните, я уже работал кассиром в магазине миллион лет назад, да и извилины, отвечающие за элементарную математику, к тому моменту еще не атрофировались. Место оказалось малопроходимое, незаметное и глухое. Прекрасное. Когда маленькую рыбку переселяют из пластикового пакета в аквариум, ее не сразу вышвыривают в новые воды, а дают привыкнуть, пока температура и состав внутри и снаружи не сравняются. Вот и со мной так же. Я коротко подстригся, выстирал воняющую ядовитым потом одежду в кипятке, греть который пришлось аж в несколько заходов. Отмыл себя от запаха лежалого репчатого лука. Барти, подхватив слабый огонек моего запала, с титаническими усилиями следовал тому же алгоритму. В итоге десятка собеседований его красивый почерк оценили в библиотеке, где заставили переписывать старые карточки, архивные документы и заполнять новые. / Низ страницы разрисован рыбками и водорослями. Ни одна деталь не повторяется дважды. / 10 февраля 1978 года Мне непривычно без старых пател, служивших занавесками и носовым платком, и руки по привычке норовят выправить фантомные пряди из-за ушей. А натыкаясь на пустоту, отправляют тревожные сигналы о сбое системы. Я закрываю кассу — уже почти десять, день пролетел незаметно, моргнуть не успел. У стеклянной двери тусуется Пит, подавая мне всякие смешные знаки: мы договорились немного прогуляться, пропустить по пиву, как в старые времена. В этом учебном году он так себя загрузил, а я — так разгрузился, что пересечься никак не удавалось. Помимо редких вандальных вылазок и весьма унылых репетиций (не приводивших никуда за пределы подвалов или гаражей, в общем-то. То выступление на разогреве полтора года назад было их единственным, и я диву даюсь, как они до сих пор не распались) он готовился к выпускным экзаменам и каким-то другим, вступительным. Миссис Петтигрю настаивала на колледже, но сам Пит не горел мечтой о дипломе. Зачем ему прогибаться под какую-то жесткую систему, когда вокруг столько дорог для реализации?.. Но я бы тоже хотел, чтобы Пит попал в какую-нибудь шарагу и дорос до нормального человека. А не это все… — Ну че ты, как? — его аж трусит от нетерпения, когда я выхожу на улицу начинаю возиться с дверью, разбухшей от зимней влажности. Надо сказать начальнику, что такими темпами она скоро вообще перестанет закрываться. Засунув ключи во внутренний карман куртки, достаю пачку сигарет и зажигалку: — Да пойдет, — во рту мусолятся сразу два фильтра. Раскурив обе сигареты, передаю одну Питу. — Не смею жаловаться, относятся ко мне по-божески. — Это хорошо, — с толком кивает Пит и откидывает свои эльфийские локоны назад, открывая обзор на пухлые прыщавые щеки. С наслаждением затянувшись, эхает: — Давно не курил! Понимаю, что слишком откровенно пялюсь на прыщи, и отвожу взгляд на дорогу: — А что так? Мы идем вдоль проулка к главной улице, похрустывая подмороженной грязью под ботинками: у Пита совсем новехонькие, мои же опять чавкают внутри проступающей водой. В одном квартале отсюда есть один замечательный паб с дешевым (и непохожим по вкусу на мочу) лагером, где мы и собираемся, вроде бы, засесть. — Вредно для связок, да и с мамой не хочу ссориться. Она и так вечно меня попрекает… — И давно ты поешь? — пропустив конец реплики, ухватываюсь за более-менее интересное начало. — В смысле? — Пит обиженно поворачивается ко мне и тыкает локтем. — Уже год как. После того как нашего вокалиста, того самое… В ушах всплывает смутный телефонный разговор, в котором Питер сумбурно рассказывал, как их вокалиста поймали на систематическом надругательстве над животными. Не знаю, держат того под домашним или под настоящим арестом, но, судя по всему, обратно в группу ему ход заказан. Мимо нас проносится копская тачка с включенной сигнализацией, и я инстинктивно вжимаю голову в плечи. — Да, что-то подзабыл, — отвечаю ему через некоторое время, когда ответ, в принципе, уже и не требуется. Когда мы вваливаемся в переполненный узкий бар, увешанный желто-красными гирляндами, и занимаем последний свободный деревянный столик, Пит увлеченно треплется об одном парне, с которым недавно познакомился. Вроде бы, на том самом концерте, на который я подарил ему билеты. — И вот, значит, заканчивают они играть, уходят в гримерку, пока эти важные петухи выплывают к озверевшей публике, — я замечаю, что Пит тщательно подбирает и выговаривает слова. Если до конца вечера он не выдаст очередную деревенскую рифму, должен пойти град. — Я — к ним, в гримерку, типа, Робби же меня заранее позвал, а потом… Я бы рад слушать, да только концентрация внимания на нуле. Только и могу, что поддакивать. Из колонки вопит то Клифф Ричардс, то Шейкин Стивенс. Никакого вкуса, лучше бы поставили Slade на худой конец. — Он такой крутой, ваще не поверишь… — Пит отхлебывает сидр из стакана и оставляет белую пенку на светлых усиках. — У них совсем другая музыка, обязательно достану тебе кассету с их демками. — Мне не на чем слушать, — вяло покачиваю свой стакан, наблюдая за движением коричневых пузырьков. — Тогда приходи ко мне, — Хвост скованно улыбается и слабо хлопает меня по плечу. — Сто лет вместе не зависали, а? Ты просто не можешь их не послушать! — Может, как-нибудь… Пит заверяет меня, что новый музон совсем не похож на хард-рок и отлично сочетается с моей унылой рожей. Давлюсь сидром и все же соглашаюсь навестить его в эти выходные. С Барти, куда ж его девать… В мигающем свете синячки под глазами у Пита не так заметны. Если расфокусировать взгляд, то не подумаешь, что он штудирует учебники каждую свободную минуту. Красно-белые бугры покрывают кожу вдоль и поперек, мне искренне его жаль. От стресса он не худеет, как я или Рем, а набирает вес, округляется во всех местах. Словно прочитав мои мысли, он отправляет в рот сухарик и спрашивает: — Скажи, Бродяга, — могучий глоток, сдержанная отрыжка. — Почему ты всегда такой тощий? В чем твой секрет? Я уже пять минут ворочаю в потной руке свой сухарь, и теперь его попросту противно класть на язык. Незаметно откладываю закуску на стол и спихиваю на пол локтем. Допиваю остатки сидра и щелчком пальцев отодвигаю стакан. Повторить бы, только не за свои денежки. — Героин, — сурово буркаю и выдавливаю нервную улыбку уголками книзу. Немедленно загоняюсь и неосознанно прикрываю рот. Моя рваная мимика окончательно и бесповоротно повреждена. Со стороны глупый я тщеславно и самонадеянно кажусь себе Дэвидом Боуи из интервью 74-76 годов. Наверное, и зубы у меня такие же отвратительные. Не раскрывай, Бродяга, рта. — Шутишь? — хмурится Пит. Неправильно понял. А на самом деле, как можно правильно меня понимать, если я сам не понимаю, где вру, а где говорю правду? — Конечно. Я в завязке. — Вот и славно. Пойду, отолью, — он спешивается с высокого стула и вразвалочку отходит к двери в толчок. Славно, славно… Да, очень славно. Хорошее слово, мне нравится. Славно, что Пит со мной общается. Я плохо о нем думал в прошедший период, когда решил, что его дружба со мной завязана на деньгах: какие деньги могут быть у Сириуса, что за цирк? И не на моих лидерских качествах: Пит сейчас куда надежнее и многообещающее меня. Столько начинаний, столько возможностей… Улавливаю кусочек своего отражения в окне. И правда, тощий, сама Смерть. Скулы выпирают треугольными линейками, мышцы вокруг рта — колесом. Похожу на некрасивого вампира, отщепенца их кровавого сообщества. Было бы интересно взвеситься. Хотя нет, слишком страшно увидеть над стрелочкой цифру меньше девяноста фунтов. Лицо выглядит удрученным, но это из-за моей новой стеснительности и робости. С кокаином я болтал и улыбался за троих; с другими наркотиками, в основном, тоже. Без химической маски я стал бледной тенью, никем. — Заебал киснуть, — Хвост возвращается, тюфяком запрыгивает на стул. — Еще по cтаканчику? Все с меня. — Да, давай, — натянуто ухмыляюсь ему, будто насильно растягивая рот пальцами. Так непривычно. Мы разговариваем о всякой ерунде, часто возвращаясь к футболу и новым веяниям моды. Я сижу вполоборота к столу, украдкой разглядывая людей в баре. Глэм давно умер (в наружности, но не во мне), дав место каким-то непонятным угловатым костюмам, которые лучше бы смотрелись в офисах, а не в синячных теплицах; у всех гладкие зачесанные волосы. Глэм давно умер, и я покладисто смирялся с этим, но теперь умирает и то, что из него родилось. Все знакомые мне вещи. Даже панк умирает. Что это на людях? Строгие рубашки, подтяжки, цветастые галстуки. Мода меняется, музыка меняется. Весь мир меняется и только Бродяга стагнирует, цепляется за прошлое, которого у него не было. Ностальгирует по небытию. От этого зрелища и нахлынувших мыслей мне становится очень страшно. Как так вышло, что в восемнадцать лет я думаю, как восьмидесятилетний? Разве я не должен быть на гребне волны с остальной молодежью, ловить момент? Надо бы брать пример с Пита. --------------------------------- / Неожиданно ваше внимание привлекает пластмассовая желтая папка на кнопке. Внутри несколько исписанных листов, большую часть занимают вырванные страницы журналов — модных и в меньшей степени спортивных. Вы долго разглядываете тщательно отсортированные по эпохам образы, статьи с главными трендами и интервью, прежде чем принимаетесь за чтение рукописи /

Заметки Бродяги о моде, неформалах и мотоциклах

Я, знаете, обожаю семидесятые всей своей гадкой душонкой. Вы скажете — естественно, ведь в шестидесятые ты ходил пешком под стол, а восьмидесятые с девяностыми застал… обрывочно, скажем, но нет, дело совсем не в этом. Семидесятые — лучшее, что происходило с человечеством, самое яркое, самое противоречивое и громкое за всю историю планеты. Мне искренне жаль тех, кто не поймет, о чем я толкую. Помню, когда мне было десять или одиннадцать, Нарцисса и Белла влюбленно не вылезали из черных атласных рубашек с кружевами на манжетах и глубоких вырезах. У нас с Регом тоже были такие, только более строгие, без оборочек — нас ведь часто брали на всякие «светские приемы», так что таких тряпок в шкафах было завались. Мне они не очень нравились, но Рег, повторяющий все за кузинами, был просто без ума от этой около-Викторианской моды. Я больше склонялся (завистливо глазея на улицах) к модникам с их полосатыми «Nehru» , полосатыми блейзерами, полосатыми хиппи-туниками и неполосатыми лаковыми ботильонами. Обожал полоску до тошноты, был готов даже себя раскрасить детскими красками. И эти облегающие сверху, но супер-расклешеные книзу брюки из всех возможных видов тканей (в том числе полосатых, даже блестяще-полосатых!)… Вельвет, плетеная солома (для ремней, не брюк, ха-ха), парча и кашемир, жатый бархат — я мог различить их по запаху, не то что на ощупь. Настоящие крутые перцы ненавидели черно-серое и щеголяли в бутылочно-зеленом, бордовом или темно-синем (не слишком отличается от предыдущих, но уже лучше). В целом, это было как бы более мрачное продолжение шестидесятых, отягощенное промышленными кризисами, так что разойтись особо никто не мог. Я помню, как чуть не описался от восторга, когда Меда подарила мне на день рождения клетчатую фланелевую рубашку с кисточками и тай-дай жилетку. Lа Maman выбросила это добро в тот же вечер, но я хотя бы успел разок его примерить и покрутиться перед зеркалом. Сама Меда — от нее как раз только-только отреклась семья — встречалась с каким-то молодым военным, не Тедом, и как настоящая боевая женщина начала семидесятых облачалась в грубо-миллитаристическом стиле. Н-да, хорошо, что это недолго продлилось. Старшеклассники в моей школе были самыми крутыми чуваками на свете. Заставшие конец шестидесятых, они носили самодельные ожерелья из пробок, ракушек, цветов и других безделушек; браслеты, красочные платки и ковбойские шляпы. Те, кто понапыщеннее, топтали вечно жмущие оксфорды, а те, кто посмелее — набирающие популярность казаки и туфли на платформе. Да-да, даже парни! Тогда никто не стремался каблуков, и я, будучи гномом, тоже всегда хотел пошататься на таких ходулях. Взрослые эту тенденцию категорически не принимали (я не про свою семью — это отдельный разговор, вы понимаете — а в целом про пост-военное поколение). Однажды, сбежав ненадолго из дома, я даже встретил группу бабулек с плакатами, требующих запретить парням красить ногти и носить каблуки, ебать-не-встать! Рассказал об этом Регу, когда вернулся, а он, дурачок, даже не понял, в чем проблема. Бедняга. Да, это было начало семдесят третьего. Парни и девушки смешались в одну попугайскую какафонию, ошибиться с местоимением было легче, чем плюнуть на асфальт. Дэвид Боуи и Элтон Джон сеяли в молодежных умах катастрофический по меркам взрослых хаос. Не только они. Slade с Kiss тоже вносили свою преступную лепту. Я был уже достаточно взрослым (э-э, ну, вы, наверное, помните, с чего все начиналось, но сейчас совсем не об этом. Я собираюсь расхваливать тут свои тряпки) для набегов на магазины и скупки всего понравившегося. Мать устраивала по вечерам неебические скандалы, но я успешно отвоевывал свое право одеваться, как захочется. Пока я оставался первым сыном, они ничего не могли мне сделать. Кроме телесных наказаний, конечно, но я стойко все терпел. Ради синего кожаного смокинга, бархатной облипочной майки стриптизера, страз, шелковых шалей всех возможных цветов и широченных брюк можно было и не такое пережить. Будь моя воля, менял бы образы каждый день, как Боуи, от белых трусов на голое тело до инопланетных металлических нарядов. Но Вальбургу было опасно злить слишком сильно — без ее денег не было бы и шмоток. ЗАТО в четырнадцать я наконец-то купил зимние сапоги на квадратном каблуке и вырвиглазные сандали на танкетке со звездочками. Где-то на два-три года планета забыла о существовании блеклых черно-грязных оттенков, завертевшись в шатре из красного, желтого и бирюзового. Смотря на людей вокруг, чувствовалось какое-то внутреннее тепло, нитями объединяющее души. Все казались добрыми и приветливыми, готовыми всегда улыбаться и помогать друг другу. Немудрено что я, раскрыв рот, ловил им колеса и верил всему, что скажут… Так, нет. Мы говорим о шмотках. Потом что-то пошло не так. Конечно, неформальность оставалась основным мотивом, но никто не чурался простых джинсов, объемных свитеров и футболок. И вестерн был на пике своей популярности. Но уже тогда виднелись проростки будущего классицизма: золотые вечерние украшения вместо смешного жемчуга, более приземленные туфли и цвета. Ебаный хаки, например. И Боуи со своим Герцогом только все усугублял. Все вдруг резко заностальгировали по пятидесятым; помню, Фенвик постоянно подбивал меня купить одинаковые рубашки Qiana, чтобы носить их с одинаковыми скучными брюками-трубами. Мне нравилась концепция расстегнутых до пупа рубашек, но покупать то, что носил весь Лондон… увольте. Хотя концепция приталенных силуэтов была-таки довольно симпатичной. Особенно когда к ней добавили подплечники, уже позже. Узость во всех местах была непривычна после клеша-где-угодно. И эта непроходящая, застрявшая строгость-утонченность-элегантность бесила до усрачки. Наш любезный Быдлунатик чуть ли не блевал при виде таких экземпляров. Он, как говорится, носил спортивки и велюр до того, как это стало популярным. И никогда не заправлял рубашки. Иногда я одалживал ему свою одежду или подбирал что-то на свой вкус, тогда он выглядел просто по-идиотски (или ужасно горячо). Кстати, уже тогда, под конец семидесятых начали появляться прототипы низких кроссовок, которые некоторые осмеливались надевать не только на тренировки. И эти ваши головные повязки. Я к этому никогда не прикасался, храня верность эпохе глэма. Помню, в семьдесят седьмом вышла «Лихорадка субботнего вечера» и все разом повернулись на костюмах-тройках и американских жилетах. Все в ту волну было каким-то американским: странные широкие галстуки, очки-авиаторы… Полная хуйня, мы все просрали. Нет, ну правда, загляните в стопку «77», что это, блять, такое?! В начале семидесятых все только и трещали, что о противостоянии «северо-соулов» и всех остальных: психоделов, хиппи и тех самых павлинов-денди. Они очень выделялись из толпы: еще бы, в их «Ben Sherman»-ах, облегающих брюках, черных перчатках и ирландских шляпах. Странные ребята. Им на замену пришли гаражники и прото-панки, но их отличие от предыдущих было в том, что они не гнались за винтажем ранних шестидесятых намеренно — просто они не могли позволить себе ничего нового. А потом это все как-то подхватилось в широкие массы, и вот, новая молодежная группировка в рваных лохмотьях готова. Часть из них (более адекватная и в то же время тупая) копировали образы Вивьен Вествуд, или она их, хуй знает. Да, воровка знала толк в прекрасном, но, блять, не вы ли, панки, выступали за полную свободу и отречение от всех норм и границ? Нахуя тогда одеваться под копирку? Я совсем не удивился, когда вскоре после смерти Вишеса движение изжило себя и превратилось в какую-то «Новую волну», смешившую народ хлеще хиппи в семдесят пятом. Их заклятыми врагами были Тедди, мальчики-зайчики в криперсах и бабочках, типа как Габи. Конкретно ваш покорный слуга бы не выделял их в какую-то отдельную субкультуру, потому что они менялись как хамелеоны с каждым новым сезоном. Однако это не мешало панкам до самой своей смерти их травить. Долбоебы сраные, ненавижу ебаных панков! Кто бы что ни говорил, но хиппи дотянули до самой середины семидесятых. Длинные волосы, Боб Дилан, юбки в пол и куртки-баха жили рука об руку с антивоенными плакатами, как бы их не вытеснял глэм и все остальные множащиеся подвиды кучи культур. В Лондоне их было мало, я знал только Ксено, в основном весь движ проходил в Америке. Хиппи, хиппи… Так-так-так, кажется, я упускаю что-то важное прямо перед своим носом. А, Хвост! Хард-рок и зарождение хэви-метала! Черные оттенки черного, Led Zeppelin и AC/DC (никогда не разбирался в движении, знаю только эти банды). Прочная ассоциация с байкерами, теми же панками и жестокостью, хотя Пит не был ни тем, ни другим, ни третьим. Судя по нему и его друзьям, носившим косые отцовские кожанки с заклепками и выцветшие джинсы, особенного стиля у них не было. Зато они могли похвастаться русалочьими волосами и суровыми бородами. Вообще много кто в начале и середине семидесятых носил бороды и длинные волосы. Восстание против старых социальных норм и все такое. Я тоже носил (а потом отрезал, придурок, ЗАЧЕМ Я ЭТО СДЕЛАЛ?!!). «Не-такие-как-все» типы, слушавшие психодел и остальную непонятную хрень, не делали акцента на одежде. Предпочитали не выделяться. Дурацкая философия у них была, типа, если не выделяться среди тех, кто стремится выделиться, то как раз и будешь выделяться… Сложнозапутанный бред в стиле Лунатика. Лунатик был даже против тех, кто был против норм или не-норм, помните, наверное. И снова он опережал время со своим коротким ежиком — они ведь стали модными только в конце десятилетия.

А о нациках я принципиально ничего писать здесь не буду.

Ко-сме-ти-ка. Я и Пит ограничивались черными карандашом и изредка лаком для ногтей, но это был воистину гигантский простор для творчества. Панк, глэм и «естественность» грызлись между собой, брызгая красками как на женщин, так и на мужчин, и я был только рад подставить под них свое лицо. Жаль, что был слишком мал, когда можно было без зазрения совести намалеваться всласть и пойти на танцы, не угодив в массовую драку. Отпиздить могли, куда без этого, но часто можно было встретить «соратников», тоже неслабых в физическом плане и готовых вступиться. А потом уже начались войнушки между панками и Классовой Справедливостью, не хотелось притягивать к себе внимание. Цветность в людях, наверное, спустилась на Британию вместе с цветным телевидением. У нас, Блэков, оно появилось еще в шестьдясят седьмом, но многие не подключались аж до самых восьмидесятых. Мы с Регом не пропустили ни одной серии «Доктора Кто», хоть Нарцисса и пыталась перетянуть нас в свой сопливый лагерь «Play for Today». Я, на самом деле, не так уж много смотрел телек — только с Регом за компанию, какие-нибудь бестолковые мультики и фантастику (его было невозможно вытянуть на улицу, и мне со стиснутыми зубами приходилось сидеть рядом, иначе провести время вместе было невозможно. Но оно и хорошо — свяжи я его со своей компанией, пропали бы вместе). Я обращался к говорящей коробке только для просмотра интервью со своими любимыми звездами и музыкальных клипов, ну и «Top of the Pops», если дорывался в пятничные вечера. А музыка… О музыке я и так много пиздел, в этот раз без нее можно и обойтись. Помимо всего прочего я обожаю мотоциклы. Было бы куда их трахать, непременно бы это сделал. Да как можно не стонать, когда залезаешь на мощный блестящий корпус настоящего стального зверя? Мотоциклов в 70-х было много разных, но все они были пиздец дорогими. Очень популярый японец Honda CB750, первый с четырехцилиндровым двигателем. Просто хит продаж, что ни байк на дороге, то он. Был у него брат — Kawasaki Z1, тоже четырехциллиндровый и еще более быстрый. И дорогой, соответственно. Но я мечтал о Yamaha XS650 или Suzuki GT750, в вырезке, подписанной «Байки», есть статья, расписывающая все их достоинства и недостатки. Она в самом начале, не пропустите. Парни — Лунатик и Хвост — не особо разделяли мое увлечение, зато Сохатый пиздец как. Мы могли весь день потратить в гараже, рабирая и улучшая наш общий байк. В целом, мотоциклы 70-х годов были символом свободы и приключений, и даже в 80-х не растеряли своей актуальности. Засим все. / Последняя страница предсталяет собой коллаж из вырезанных Дэвидов Боуи начиная с 1969 года до 1981 / ------------------------- / Фотография: Питер Петтигрю стоит в центре компании парней в черных одеждах. / Чтобы скрыть свою болезненную худобу и серую, изрытую кратерами кожу я начал отращивать короткую бороду и носить сверху рубашки, надетой поверх майки, блейзер. Многослойность в одежде визуально делала меня на пару фунтов больше. Подравнивая щетину, я гляделся в зеркало и воображал, что передо мной состоявшийся юноша, взявший от мира все, что тот предлагал. А потом замечал нахального таракана, заползшего на кран и приветственно машущего усиками, и возвращался в реальность. Та группа, о которой говорил Пит, Easy Cure, оказалась неплохой. Я не писался от восторга, как Хвост, но и не противился, как старый дед, бухтящий «раньше было лучше». Барти тоже понравилось, и мы даже сгоняли разок на их выступление (могу, наверное, с гордостью заявить, что пожал руку Роберту Смиту до его всемирной известности). Но ни стенание гитар или вокалиста, ни грохот барабанов ничего внутри меня не переворачивали, я просто смотрел на благоговение Пита с Барти, желая поскорее уйти. Кажется, я вообще перестал что-либо чувствовать. Поэтому, когда мы еще раз встретились с Хвостом в конце февраля, я с первого раза согласился отправиться вместе с ним на фестиваль татуировок. Поясню: фестиваль татух — это такое место, где ты безвозмездно можешь сдать любую часть тела и получить на ней картинку. Подвох в том, что в выборе у тебя нет голоса, приходится полагаться только на благоразумие мастера. Естественно, мы с Хвостом не могли такое пропустить! Бесплатные татухи! Людей в том подвале (ночном клубе, переорганизованном под студию на выходные) было дохуища. Ни о какой стерильности не шло и речи — не удивился, если бы иглы там меняли по мере их затупления, а не после каждой работы. Питу достался какой-то черт со змеей на руке под стать его образу, больше он не выдержал — кожа оказалось слишком тонкой для больших полотен, ему и ту мелкую ублюдину часов пять раскрашивали, постоянно подтирая салфетками кровь с вытекающей краской. / Прикрепленная фотография, вероятнее всего, сделана Питером Петтигрю: испачканный черной краской Сириус Блэк лежит на кушетке, но его почти не видно за пятью мастерами. На второй фоторгафии изображено полное боли и страданий лицо с раскрытым в крике ртом. / Я пролежал на кушетке все два с половиной дня, вставая только в туалет, даже курил лежа или сидя. Изначально, увидев гигантскую гусеницу очереди, я, подгоняемый жаждой острых ощущений и непонятной стратью во что бы то ни стало попасть внутрь, протиснулся через толпу злых девчонок и парней, схватил первого попавшегося лысого мужика с тачкой и крикнул в лицо: «Я весь ваш!». Он посмеялся, конечно, моим бесстрашной отваге и тупорылости, но провел к своему рабочему месту, где мной сразу занялись целых три пары рук. Испытывать боль после двух месяцев эмоционального затишья было лучше всяких райских наслаждений. Сменяющиеся художники выбивали на мне руны неизвестного значения, процарапывали цитаты и тексты песен на разных языках — без черновика и трафарета, так, по памяти, месьами с ошибками. Цепи, черепа, цветы. Абстракции, звезды и лица. Молнию на внутренней стороне левого бедра. Схематичный байк на лодыжке. Много, много партаков. Кожа облепляла кости очень плотно, и иногда иглы проходились острыми вспышками, от которых хотелось выть, что я иногда себе позволял. Питер несколько раз меня перекрещивал, чтобы я не сдох во время этих пыток, но ушел, когда его сеанс-таки закончился. Ему еще надлежало передать Барти, где меня носило, ведь изначально я не собирался оставаться настолько долго. И продолжить штудировать учебники. Вышел я полностью, с макушки до коников пальцев ног другим человеком — незапятнаной осталась только харя. Меня обмазали мазью, обмотали туалетной бумагой и скотчем, как мумию. Идти домой было сложно — защита с ягодицы сбилась, отклеилась и залезла под мошонку, с ребер и стоп тоже что-то вечно сползало, а шею и вовсе было не повернуть. Перед тем, как обрадовать Барти дома, я заглянул в забегаловку на первом этаже и обожрался всего, на что хватило денег. На тот момент очнувшийся во мне после спячки медведь был зверски голоден и накидывался на острые, горькие блюда, не прибегая к палочкам. Персонал очень косо на меня поглядывал, но мне было по-е-бать. Впервые с Рождества я хотел есть. Но не успела моя туша заволочиться наверх, как переполненный желудок пронзила резкая боль. Не говоря ни слова, я, забывший про пеленки начисто, ринулся к толчку и лишь чуть-чуть не донес блевоту до пункта назначения. Впихивать в себя столько тяжелой пищи после длительной голодовки было объективно хуевым решением. Когда я пришел в себя, то понял, что мне теперь больно не то что есть, а даже воду пить. Желудок беспощадно спазмировало, а меня выворачивало и выворачивало без остановки. / Несколько страниц украшены завитушками в стиле «трайбл» / Что сказать, Барти был в ахуе. Нет, сначала он спросил, где меня носило и какого черта я обмотан, как частный дом на Хэллоуин. А потом — нахуя я это с собой сделал. Хорошие, правильные вопросы, на самом деле. Когда пришла пора первый раз размотаться, в чем он мне с неудовольствием помогал, я сто раз пожалел о поспешности, с которой отдался под тату-машинки. Вся, абсолютно вся кожа, каждый квадратный дюйм горел, ныл и зудел. Я не мог лежать, не мог сидеть, хотелось до самого заживления стоять под потоком тепловатой воды, несмотря на низкую температуру воздуха. Но сделанного не воротишь, и, скрипя зубами (чуть не стерев их порошок), я покрывался корочками. Во многих местах выпала краска, образуя стремные плеши, и контуры поплыли в синие подтеки, которые ничем не свести. Да, я так и не выделил места под одну важную вещь. Как мне казалось, Барти очень раскаивался за свой поступок на Рождество. Но так как в его мозге присутсвовали некие врожденные поломки, то и его раскаяние выражалось… поломанно. Ему было все равно на бедного кота. Но не все равно на ситуацию, в которой мы оказались по его вине. Ну, на самом деле, думаю, я мог бы тоже тогда что-то сделать, как-то это предотвратить… Мог бы взять его с собой в магазин, мог бы не говорить тогда так опрометчиво о намерениях избавиться от животного. Объяснить доходчивее. В том, что искусственная машина выходит из строя виноват человек, который ей управляет, а не сама машина, или типа того, да… Мои рассуждения иногда убивают. В общем, я принял его извинения с первого раза, еще в декабре. И не жалел — ведь как можно его не простить? Потом, раздумывая над этим уже весной, я колол себя за потакания старым замашкам к игре «в мамочку». С хрена ли это я должен обо всех печься и заботиться? Барти ведь был таким же как я, с точно такими же проблемами, почему я брал за него ответственность? Однако видя… м-м, его неспособность, скажем, справляться с обычными вещами… ах, я ничего не мог с собой поделать! Не мог просто смотреть, как он копирует меня, пробуя взаимодействовать с людьми. Или, начитавшись чего-то, выстраивать собственную дурацкую манеру поведения, замыкаться в себе, а потом резко раскладываться перед всеми, как те же книжки. Не мог, не мог! Безвольный и мягкосердечный Сириус, плохо играющий в Снежную Королеву! Проблема была в том, что Барти больше не нуждался в моих опеке и заботе. 11 марта 1978 года Я и Барти возвращаемся в нашу ночлежку после просмотра вариантов, куда бы мы могли оттуда съебаться. Вчетвером с Чангом и его безгласой женой решили переехать на отдельную хату, желательно двухкомнатную. Так куда легче снимать жилье, это я просек еще в том году. Но пока что ни одна квартира нам не зашла — либо слишком убито (да, невовремя я стандарты-то задрал), либо неподъемно дорого. Завтра на поиски пойдут наши восточные друзья, а пока можно расслабиться и пострадать в притоне. На ужин у нас макароны с кусочками кровяной колбасы и консервированные груши — все, что мы пока можем себе позволить. Через остатки чернеющего снега пробиваются первые ростки будущего газона. С новой весной природа запускает новый цикл жизни; кто знает, может и у нас все заведется по-новой? Очередной чистый лист после кучи скомканных черновиков, звучит неплохо! — Ну, в предпоследнем доме было более-менее нормально, — рассуждает Барти, непоследовательно то обходя лужи, то рассекая их гладь напрямик. Придется драться за место у обогревателя, чтобы просушить его носки и ботинки. — Ага, если закрыть глаза на ту крысу на лестнице, — я иду по бордюру, избегая слякоти. — И на плесень в ванной. — Там были красивые обои, — не соглашается Барти, будто это как-то может сгладить два моих довода. Я шевелю плечами, стараясь передвинуть капустные слои одежды так, чтобы меньше терли саднящую кожицу, недавно покрывшуюся тончайшей склизской корочкой. — Ну, знаешь… — фыркаю и выставляю вбок руку, на мгновение потеряв равновесие. Барти ловит меня за локоть, случайно топнув и брызнув на джинсы водой, зато я не падаю лицом в грязь. Благодарю его и спускаюсь на тротуар, как обычная челядь. Мы почти на месте, когда он резко затормаживает, как вкопанный, и, удивленно раскрыв рот, тыкает пальцем в рекламный щит: — Ого, Сириус! — непонимающе останавливаюсь, и, обернувшись на четверть, все равно ничего не вижу. — Это же я, гляди! Окончательно сбившись с толку, разворачиваюсь всем корпусом и внимательно отслеживаю направление линии от его тонкого указательного пальца. Среди кучи старых, оборванных объявлений висит ничем от них не отличающееся, черно-белое и зловеще отдающее осенью. — Где? — хлопаю ресницами, силясь найти в ворохе букв и картинок нужную информацию. — Да вот же! — Барти хватает меня за запястье и подводит вплотную к щиту, кладя руку на левый угол. Все еще ничего не вижу. Барти раздраженно срывает приклеенную поверх желтую листовку. Теперь вижу. Надменного недоростка с нелюдимым взглядом, потеряшку богатой мадамы — любительницы ночных прогулок, лица которой уже и не вспомнить. — Серьезно? — переспрашиваю, не веря глазам и ушам. Он странно на меня смотрит, как на умственно-отсталого. — Так непохож? — вглядывается в фотографию, как бы сверяясь. — Да нет, тут даже имя мое. «Бартемиус Крауч». Пиздец, и правда похож же, если приглядеться внимательнее. — Ебануться нахуй, — удивляюсь и не отхожу от объявления, пока меня не утягивают прочь. — Пиздец. Я, понятное дело, знаю, что Барти сбежал из дома. Причем давно. Но два факта просто взрывают мне бедную головешку: 1. Мистер Кромвели с почти стопроцентной вероятностью не его отец. 2. Я встречался и говорил с мамой Барти. О самом Барти, блять! — Кажется, ты под впечатлением, — натянуто произносит Барти, взлохмачивая, а затем поправляя свои завивающиеся на концах волосы. — Еще бы, — о втором пункте решаю промолчать, а вот о первом… — Так Данталиан не твой настоящий отец? — Фу, нет, — Барти кривится, содрогается и через секунду возвращает себе нормальный вид. — Он подобрал меня почти сразу после побега, вообще-то. Не знаю, к лучшему это или нет, но так вышло. — Так вышло, — подтверждаю и, как бы невзначай, интересуюсь, ведь у меня самого часто проскальзывают подобные мысли. — А ты никогда не хотел вернуться… ну, домой? Он свысока смеривает меня презрительным взглядом, дескать, что я такое несу. Слишком резко сворачивает за угол, чуть не сбивая меня с ног. На ходу размашисто достает пачку новых серебряных «Benson & Hedges», только одну сигарету. — Нет, дуралей, — невнятно говорит он, покачивая ей. — Мой дом там, где ты. Да улица мне роднее, чем… — подпалив кончик искрой зажигалки, долго затягивается, выпускает дым через нос, как дракон. — И вообще, хватит меня о таком спрашивать. Напрягает, вообще-то. — Как скажешь. И больше я его об этом не спрашивал. --------------------------- Новая квартирка была сносно-непримечательной. Единственное, что могу о ней припомнить, это много света, зеленые обои в нашей с Барти комнате и две масляные картины там же. Одна с персиками, вторая с букетом пионов. Они жутко меня раздражали, потому и запомнились, наверное, но снимать их запретили. Хозяйка, грузная полуфранцуженка, была довольно нормальной женщиной, если не считать заскоков с изменением интерьера, к тому же заявлялась очень редко. / Фотография: Бартемиус Крауч складывает вываленные на пол вещи в высокий шифоньер, дверцы которого перекошены. Подпись на обороте: «новоселье.» / С нашими сожителями мы практически не пересекались. Новый дом располагался недалеко от прошлого, поэтому с работой проблем не возникло. Ага, точно, еще это был первый этаж — а я в своей жизни никогда на первом не жил, очень необычный опыт. Решетки на окнах угнетали. Не будь их, заходил и выходил бы через окно в нашей узкой комнате, минуя вонючий подъезд. Был и плюс: сорванный с выхода на крышу замок. Мы частенько там зависали, обсуждали всякие насущные и философские вопросы. Я и Пита разок туда притащил, весело было. Хотел предложить Пьюси, но он не отходил от своей девушки — она, оказывается, от него залетела. Счастье-то какое. Но Уилл, вроде, был рад. А вот его финансы, думаю, не очень. Это повторно натолкнуло меня на мысль не заводить никаких связей с девушками, как бы ни хотелось. И вообще, разве я не должен быть порядочным, типа, сохранять верность… э-э-э, ну, Барти? Мы ведь уже не работали в сфере торговли любовными услугами. Можно, наконец-то, начать вести себя, как нормальные люди. Если бы «нормальные люди» когда-нибудь сочли «гомосексуалистов» себеподобными, конечно. Боже, во что я только вляпался? Разве недостаточно было поиграться с Ремом в те счастливые месяцы и отложить розовые романтические сопли куда-нибудь в дальний ящик? Что бы было, если бы я пресек все на корню аж тогда, раз и навсегда забыл о своих *****вских наклонностях, не ходил бы к сэру Данталиану? По моему скромному мнению, развился бы один из следующих вариантов: 1) Я бы сторчался в конец и был одинок до последнего вздоха — путь к мальчикам закрыт по одной моральной причине, к девочкам — по другой, еще более страшной. 2) Я бы вернулся домой и стал прежним. Пролечился бы, возможно, в нарколожке, или что-то такое. Никогда бы не повстречал ни Уилла, ни Барти, ни Сохатого. Да и с Лунатиком и Хвостом пришлось бы прекратить общение. Эх, и зачем я только об этом думаю? Только в тоску себя вгоняю. 25 марта 1978 года В этом году рано теплеет. Поэтому в очередные выходные вместо того, чтобы тухнуть в нашей комнате, я намываюсь грязным мылом, облепленным чьими-то волосками, и тащу Барти на крышу. Они немного под наклоном, эти мокрые жестяные пластины, покрытые желтым мхом и трухой прошлогодней листвы. Но у краев есть загородки, и мы свешиваем через них ноги. Куда ни повернись — везде точно такие же английские коробки с одинаковыми дурацкими крышами. Возможно где-то, с невидимой стороны, сидят два точно таких же простака, как и мы, и о чем-то разговаривают. — Замечательно дышится, — подмечает Барти, красноречиво втягивая носом воздух, отчего ноздри плотно прижимаются к перегородке. Его ноги в подстреленных неоново-оранжевых брюках из мятого хлопка активно болтаются. Из-за этого десять минут назад с него слетел тапок, но он не сильно опечалился. Его вещи в целом частенько теряются. За материальное не стоит держаться, так считает Барти, рано или поздно оно само вернется. Его яркие штаны резко выделяются из землистых, серых и бледно-ледяных цветов Лондона, и моим глазам даже слегка больно смотреть в их сторону. — Согласен, — в подтверждение коротко киваю и тоже вдыхаю полной грудью. Несмотря на легкие нотки закопченности, воздух действительно свеж. Весна полноправно шагает по Альбиону, оставляя на следах зеленые ростки и почки, воду от растаявших сосулек и белые цветки сорняков. Я гляжу на это все, и думаю, что вот. Мое время пришло. Время жить по-настоящему. — Если бы ты был запахом, — задумчиво начинает Барти. Порыв ветра отбрасывает длинную челку с его лица, и он довольно подставляется погодным ласкам. — Был бы каким-то таким. — Думаешь? — мои волосы тоже треплются, но они слишком коротки и вовсе не мешают. — По мне, я бы пах бензиновой лужей. Или табачной пылью с кармана. — Ты себя недооцениваешь, — он шмыгает носом (снова простыл?) и, крутанув плечами, бодает меня лбом. — Пахнешь звездами. — Как скажешь, — хмыкаю и отправляю его на место легким щелчком в темечко. Барти пантомимно отлетает, как будто в него креслом швырнули, а не пальцами щелкнули, и высоко хихикает. Недолго. Потом мрачнеет, глухо бормоча под нос что-то еще про самооценку и звезды. Я скучающе разглядываю людей внизу: кто в пальто или плотной куртке, кто в легком костюме. Но эти шляпы одинаковы на всех. Шляпы, шляпы, идиотские шляпы одинакового фасона. Признаться, тоже хочу себе такую, просто не могу позволить. — На что смотришь? — спрашивает Барти, любуясь перистыми облаками. — Да так, на машины, — непонятно зачем вру. — Было бы прикольно когда-нибудь сдать на права. — Ты же грезил о мото-байке? — несуразно проговорив по слогам последнее слово, он медленно откидывается спиной на грязную жестянку. Поерзав на месте — задница уже порядком намокла, потому сомневаюсь, стоит ли добивать куртку — ложусь рядом. Воспаление легких, так воспаление легких. Похуй уже.

Кажется, кто-то хотел начать новую жизнь?

А я что делаю? — Так на него тоже права нужны, — отвечаю и не успеваю проконтролировать Барти, который цепко хватает меня за запястье и прижимает его к своим губам. Кажется, он совсем меня не слушает. Витает где-то далеко, даже не в себе — в запредельных сказочных фантазиях, не стоящих и рядом с человеческим миром. Где-то в межзвездном пространстве. В собственной галактике Барти Крауча. Как бы не зазывал с собой, доступа туда для меня нет и никогда не будет. Может, мое имя и «Сириус», но не быть мне в его мире звездой. Я не тот, за кого себя выдаю. Я — потерявшийся майор Том , я — мото-байк в открытом космосе. — А чем бы пах я? — теплое дыхание Барти касается кожи. Обведя языком вытатуированный месяц, он отпускает мою руку и вновь зависает взглядом в сизом небе. Вопрос ставит меня в тупик, хотя, как хороший друг, я обязан был начать раздумывать над ним в момент поднятия этой темы. Если ответить «звездами», будет выглядеть так, будто я тупо копирую его, ленюсь придумать что-то свое. Так можно и обидеть. Но ничего другого в голову, к сожалению, и не идет. А чем бы пах земной, некосмический Барти? Барти, который Томми Ньютон, упавший на нашу планету? Барти в полосатых свитерах, копошащийся в библиотечных карточках Барти, танцующий и улыбающийся Барти, Барти с фотоаппаратом и в бисерной фенечке. Барти с котенком. — Корицей, наверное. Это кажется наиболее логичным и подходящим. Не таким, как звезды, но… все-таки… — Ах, корицей, — он напускает на себя флер загадочности, немного настораживающей. Я осторожно угукаю, напрягаясь всем телом. — Интересный факт, кстати: раньше корицей маскировали запах ядов. — Интересный факт, это точно. И что мне с ним делать? И с фактом, и с озвучившим его Барти? Он слишком резко взмахивает ногой, и второй тапочек, подлетев, ухает куда-то вниз. Так и лежим молча — он безмятежно, я в недоумении. Думаю, я в любом случае бы удостоился чего-то такого. Например, скажи, что его запах сравним с сосновым бором, меня бы пригвоздили поленьями, которые собирала инквизиция для святых кострищ. Да-да. Иногда я забываю, какой он умный. А это, между прочим, очень опасно. Склонив голову набок, в мою сторону, он смотрит на меня большими влажными глазами. Холодными и серьезными, в изгибе губ — прозрачная тень прежней улыбки. Я не смею разорвать наш глазной контакт и просто увязаю, как в зыбучих песках. Его голос низок и абсолютно тих: складывается ощущение, что он транслируется прямо в мою голову через зрачки. — Хочешь кислоты? На мою шею с выпирающим кадыком и сухожилиями приземляется топор. Бах, бах. Лезвие слишком тупое, чтобы подарить спокойную смерть. — Откуда у тебя? — Есть разница? Да, черт побери, есть! В том, что ты шляешься где-то и тащишь всякую дрянь, не ставя меня в известность! У меня рождается слишком много вопросов, противоречащих друг другу, и ни один из них не вырывается вперед. — Нет, и выброси ее нахуй, — злобно говорю и сажусь, хватаясь за холодные прутья пятерней. — Пожалуй, я все же закинусь. Не хочешь, как хочешь. — Барти шуршит позади, пока меня распирает желчь. ЛСД. Как давно эта аббривеатура не болталась на слуху. Как там ее значение? Толпы людей, яркий мигающий неон, неестественно-голубой бассейн. Пухлые губы на члене, пропахший вином пыльный диван. Черные дыры, пальмы посреди зимы, Лунатик в смешной шапке. Последние уроки, туалеты, ночевки якобы друг у друга — в клубе с поддельными паспортами. Как давно это было? Неужели три-четыре года назад? Каково было жить в те времена?.. Каково вспомнить?.. Тело справа от меня тоже садится, приваливается к опоре. Сверлит взглядом достаточно равнодушным, чтобы разозлиться еще больше. Что-то мне это напоминает. Наверное, каждый торчок в своей жизни проходит этап «гениального манипулятора». Как жаль, что ты не сможешь меня понять. Мы же так старались вдвоем. Быть чистыми. А теперь человек передо мной обращается в монстра с расширяющимися зрачками. Медленно, по мере накрытия. Я не могу на это смотреть, на стеклянеющие белки с радужками и неосознанно морщинящийся от вздыбленных бровей лоб. Нет. Не приближайся, не приближайся ко мне! Лицо чудовища прикладывается к моему, ртом ко рту, но дальше ничего не происходит. Я бы назвал этот поцелуй нежным, не будь он настолько механическим. Может, для Барти в измененном сознании он представляет воплощение истинной любви, но для меня он сроден сексу с резиновой куклой. Возможно, таблетка подарила ему способность читать чужие мысли, потому что… Зачем он снова плачет? Капает своими слезами мне на щеки? Знает же, что я не смогу его не пожалеть! И вот мои руки снова его обнимают, поглаживают по затылку и позвоночнику. От одного раза ведь ничего не будет. Я ведь уже не наркоман, я знаю последствия. Меня так просто не взять.

Хлоп-хлоп.

Что еще за «хлоп-хлоп»?

Это звук капкана, который ты сам себе расставляешь.

Иди нахуй. Я слега щипаю его за нижнюю губу своими, коротко проводя языком по сухим корочкам, и отстраняюсь. — Ладно, давай. Барти хмыкает и отупело кривится: — Все уже. Я обе. Внутри рушится несбывшийся план на использование машины времени. И взрастает защитный анти-торчковский частокол. Так мне и надо. Но две таблетки после долгого воздержания… — Серьезно? — Сири… ха-ха! …езно, — он весело хихикает в кулак и в дальнейшем сосредотачивается на своих сжатых добела пальцах. — Нет, дурашка. Возьми в кармане, раз такой смелый. Пакетик с таблеткой плотно зажат тканью, и пока я подцепляю ногтями полиэтилен, чувствую твердую резинку его трусов. Рука подрагивает, и маленький кругляшок чистого смеха чуть не выпадает восвояси. Не решаюсь закидывать его в рот: аккуратно кладу на язык, как ценный клад, и глотаю с накопившейся слюной. — Чудесно, — улыбается Барти идеальной улыбкой и, настойчиво взяв меня за плечо, приникает с глубоким поцелуем, от которого во мне совсем ничего не трепещет.

О, ты об этом еще пожалешь. Во что ты опять влезаешь?

Этого больше не повторится! Это только один проверочный раз! С ускоряющимся сердцебиением меня накрывает купол трансцендентности. Я снова не я, я — эталон неуязвимости. Я — бог юмора и генератор идей, пусть даже ЛСД так не работает. Новый я уже здесь, но только на ближайшие двенадцать часов, как Золушка. Таблетки очень мощные, а может это я слишком отвык от подобного дерьма. Все, что вижу, мгновенно отпечатывается на сетчатке неприятной фосфоресценцией, и прогнать эти накладывающиеся друг на друга образы не получается. Реальность сливается в один большой поток розоватых пузырьков, напоминающих шампанское. Пока я мысленно пытаюсь заставить остановиться неугомонное сердце, мешающее думать и смотреть, Барти опасно свешивается корпусом через перегородку, радостно выкрикивая какие-то песенки. — Ch-ch-ch… — замыкается он, не способный выговорить слово. — Ch-ch-ch… — Changes?.. — помогаю ему, плавая где-то глубоко в детстве. — CHERRY BO-O-OMB!!! — рядом взрывается бомба хохота, осыпая меня разноцветным конфетти смешинок. Мы вышли на крышу до полудня, но уходим под вечер, когда пик галлюцинаций спадает, и очухивающиеся тела начинают вспоминать о таком явлении, как замерзание. Барти уже не походит на сверкающую нимфу, а город перед нами — на бескрайний теплый океан, хотя в воздухе до сих пор расплываются неоновые кружочки из абстрактной картины. За Барти тянется сиреневато-голубой шлейф, как в негативе. Выход с крышы — черная квадратная дыра под люком — пугает донельзя. Я висну над ним около пяти минут, не решаясь слезть на приставную лестницу. Только когда Барти исчезает в разинутой пасти и зовет меня снизу, закрываю глаза и спускаюсь в подъезд. Лифта в нашей пятиэтажке, естественно, нет, как и целых лампочек на большинстве площадок. Мы шагаем достаточно неторопливо, но спуск все равно как-то странно затягивается. Будто до первого этажа не десять пролетов, а сто-двести. Шаг, шаг, шаг. Шаг. Шаг.

Шаг.

Когда они, блять, кончатся? И почему с каждой ступенькой света все меньше и меньше? Кто спиздил наш свет? И где, блять, Барти? — Барти! — кричу я, обернувшись назад. Впереди лестница, сзади лестница. Вверху и внизу, сбоку тоже. Корявые, с дырами, как из кошмаров. Барти не отвечает: наверное, ловит последний выхлоп трипа где-то выше. Хочу вернуться, но почему-то чем выше я поднимаюсь, тем сильнее меня откидывает вниз. — Барти, бля! Ты где?! — перехожу на бег, но быстро запыхиваюсь. Валюсь ладонями на холодный камень и проваливаюсь в воспоминание годичной давноти. В голове начинает знакомо гудеть. — Помоги мне! Жарко.

Помоги мне. Помоги мне, Сириус! помогипомогипомогипомогипомогипомогипомогипомогипомогипомогипомогипомоги помогипомогипомогипомоги

Нечеловеческие руки и щупальца утягивают меня вниз, в Бездну Ада. Они обвиваются вокруг рук и ног, выше по бедрам, залезая в подмышки, рот и анус.

Ну и как тебе погружение в прошлое, Сириус?

Брат бы гордился тобой!

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Поможешь себе? Помоги себе, жалкий трус! Беглец!

Бетон прорезает и оббивает живая кожа. С течением того, как я все громче и громче кричу, не слыша себя, задыхаюсь от ужаса, она дырявится багровыми кратерами, в которых прорастают глаза. Голубые глаза с сильно нависшими веками. С большими и маленькими зрачками.

.говорят они — ,яслинемзи ен икьлепак ин ыТ —

— Я изменился! Глаза удивленно моргают, шушукаются, советуются между собой. Я замечаю, что больше не двигаюсь: щупальца и змеи уползли в щели лестниц. Теперь можно спускаться своим ходом. Я же спускался, верно? Где я, вообще? Как меня сюда занесло? Лабиринт устилают безликие руки, и пока я бреду по нему, они хватают меня за ноги, мешая идти. Их голоса отличны от звонких глазовьих — они совсем непохожи на человеческую речь, это скорее скрип мышиных гиацинтов, стрекот насекомых. Мысли о тщетности бытия придавливают меня к земле. Мне никогда отсюда не выбраться, я навеки погребен среди лестниц. Мой скелет не раскопают даже через тысячу лет, никто не тыкнет в мою фотографию со словами «Ого, этот человек столькое пережил!». Потому что на изнанке сознания нет никого, кроме Сириуса.

Это конец. Это конец. Это конец. Это конец.Это конец. Это конец. Это конец. Это конец. Это конец. Это конец.Это конец. Это конец. Это конец.Это конец. Это конец. Это конец.Это конец. Это конец. Этого ты хотел? Нетда Поздно отвечать.

Щелчок замка приводит меня в чувство. Желтая лампа исправно горит, даже не мигая; Барти пробует открыть заевшую дверь. Ну и хуйня же привидится! И как хорошо в реальности. Ни за что больше не буду принимать лизергин. И ходить по темным лестницам. — О, вы снова с нами, — язвительно констатирует Барти, пропуская меня вперед. — Да, — содранная глотка саднит. — Отсутствие было так заметно? Он снимает грязные носки и швыряет их в угол. От стоп несет плесневелым сыром — надо бы загнать его в душ. — Еще бы, — он фыркает и взлохмачивает мне волосы. — Орал, как резаный, еще и ебнулся башкой. На третьем этаже даже бабка какая-то вышла глянуть, что происходит. Стыдоба. На языке мгновенно проступает металлический привкус. Разбил ебло, получается. После короткого монолога о вреде веществ и вынесения строгого обета чистоты, я крепко его обнимаю. Как никогда прежде. — Ты чего? — изгибает бровь Барти, тихо кашлянув от неожиданности. — Провидение там обрел? Неуклюже прячу от него лицо. Это ведь он всегда со мной нежничал, а я так редко отвечал взаимностью. И еще реже проявлял ее сам. Бродяга — кусок черствого сухаря. — Нет, просто захотелось, — посасываю кровящую, поднывающую губу. — Л-люблю тебя, вообще-то. Барти еще раз кашляет, будто бы от смущения — максимально несвойственной ему эмоции. И не обнимает меня в ответ. — Ну, раз вообще-то… — оборвав фразу, он выскальзывает из моих рук и спешно скрывается в ванной. А я стою ни с чем. --------------------------- / Вложено письмо: Здорово, Бродяга! Ты так и не ответил на мое прошлое письмо, все в порядке? Блин, может ты напутал с новым адресом, и я зря это все пишу?.. Ну, может ты просто забыл черкнуть мне, и тогда я пишу не зря. Своеобразное напоминание, или типа того. Школа так меня заебала, просто пиздец. Иногда я завидую тебе, на математике. Думаю — вот, блин, Бродяга там, наверное, кутит во всю, зарабатывает бабки на свою собственную жизнь. А мне еще домашку делать и кур кормить. Такая хуйня, ты бы знал. Хочется сбежать, как ты, сесть на поезд до Лондона и вернуться. Не к дрочке — к простой работе, как у тебя. Но я держусь, ради своих. Понятно ведь, что сорвусь и сдохну через месяц в подворотне от передоза. Ты очень сильный, раз смог полностью бросить. Жду ответа. Люк. / / Изрядно помятый клочок бумаги: Привет Люк Привет Здорова Пиздец блять, Люк. Это пиздец. Хорошая жизнь никогда не начнется, как бы мы ни хотели. Мы все сдохнем, только я в подворотне Лондона, а ты в школьном толчке. Я так больше не могу. Сириус. / После той дурацкой таблетки я горячо зарекся ничего и никогда не принимать. Когда я пребывал в тишине, уши будто бы заполнял густой шум телевизионных помех, а грудь щемила непонятная тревога. Это прошло только через месяц, и то не до конца. Иногда в голову залезали мерзкие скрипы и тихие голоса тех голубых глаз. Определенно не моих и не Рега. Но чьих тогда?.. / Поля испещрены загогулинами, следующая страница сплошь состоит из них / Мной много кто помыкал. Я, как бы ни старался казаться главным, всегда был ведомым. В школьной компании за наши проделки отвечал Рем — как за план, так и за его осуществление. И за избежание наказания. Он был невидимым прожектором, а я — актером-исполнителем. Вне уроков нами двумя руководили старшие. Молли, Пруэтты — вообще неважно, мы смотрели на любого, кому посчастливилось родиться раньше нас, будто у них из задниц светило по солнцу. Я был очень доверчивым пацаном, всегда воспринимал все их слова и советы за чистую монету. А закрытый, но в той же степени наивный Рем только усугублял эту ситуацию: раз так делает он, значит, так правильно и круто. Вот как я думал. И потом расплачивался с этим, сидя на измене и видя в каждом человеке копа под прикрытием, дилера или наркомана. Реальность после той таблетки стала искажаться еще хуже, прямо как глянцевый лист золота: больше я никому не мог верить, даже себе. / Страница усеяна рисунками глаз, вырваных зубов и буквами "R" / Регулус, наверное, меня ненавидел. После моего побега и подавно. Когда вас двое, сопротивляться гнету родаков как-никак легче (хотя, в общем-то, он не сильно и сопротивлялся). Теперь на него, единственного сына и наследника рода, наврняка возложили сто и одну идиотскую обязанность. Наверняка он гонял во фраках по всяким мероприятиям, пил чай в пять часов и мирно заканчивал школу на отличные отметки. Получал водительские права, миловался с какой-нибудь красавицей. Ему точно было не до старшего брата-урода. А вот до кому меня было дело, так это до Барти. Может, в последние месяцы он убавил свой пыл, и наш секс был не таким жарким, как в декабре, его навязчивости можно было позавидовать. Теперь она была иной, совсем иной. Обжигающе-холодной, незаинтересованной, от нее самому хотелось подойти и навязаться. Может, он просек, что я не испытываю к нему тех же чувств, что он ко мне, и с помощью эдаких качель пытался возбудить с моей стороны… хоть что-то. И это, блять, работало. Теперь я бегал за ним, а не он за мной. Гребанный психопат. Я не знаю, что с ним делал Кромвели, чем конкретно он его пичкал, но полтора года назад поведение Барти можно было понять и предсказать. Может, значительную роль сыграл скачок роста, весьма запоздалый для его возраста, учитывая, что мы, вроде, ровесники. Но отсутствие лечения искореживало суть Барти до безобразия. / Страница забрызгана чем-то оранжевым / По моему возвращению он мог сидеть, обложившись пятью библиотечными книжками, и внимательно изучать все сразу. При этом на фоне обычно крутился проигрыватель — чаще всего отдельно переписанный на мусорный рентгеновский снимок инструментал дерьмового качества. На кухне бы шкворчала какая-нибудь жрачка, не пригоравшая только благодаря соседям, а комната перевернута от недоведенной до конца генеральной уборки. Выглядело все так, будто бы в комнате разорвалась бомба. Однажды я застал его, переодевшегося в летящее красное платье в горошек и обмазавшегося какой-то помадой. Он сидел на подоконнике, высунув руки через решетки и что-то невнятно напевая. По всему полу были разбросаны странные рисунки кошек, бабочек и еще хуй знает чего. Откуда все это достал так мне и не рассказал, и меня это жестко нервировало. Нервировала его сумасшедшая самостоятельность. Нервировали вещи, берущиеся из ниоткуда и пропадающие вникуда. Барти было нужно домой. По-настоящему домой, к родителям. Еще немного такой жизни, и он окончательно слетит с катушек. 20 мая 1978 года День рождения Барти приходится на середину мая, если верить его словам в прошлом году. Не помню точную дату (да он и сам ее не знает), так что поздравить его просто на выходных кажется мне хорошей идеей. Не сказав ни слова, утром я ухожу закупаться штуками для праздника. Людей на улицах практически нет, так что довольно быстро с этим расправляюсь. — Эй, старик, — захожу в нашу комнату с магазинным тортом наперевес. — С днем рождения и все такое. Барти сидит на нашей односпальной кровати и смотрится в маленькое круглое зеркальце. Спиной к двери, поэтому я не вижу, чем он конкретно там занимается. — Ага, благодарю, — монотонно отвечает он, что-то там себе поправляя. — Но мой день рождения не сегодня. Поджимаю губы, задето, но уперто выкладывая покупки на пол. Резонно спрашиваю: «а когда тогда, бля?» Барти прерывисто выдыхает, будто ведет переговоры с умственно-неполноценным. — Не знаю. Не сегодня. — «отстань, Сириус». — Как настанет, обязательно сообщу. — Заметано. Но торт все равно придется теперь хавать, — меня обижает его холодность. Я ведь так старался, встал ни свет ни заря, а он ведет себя как… как Люпин! — Я не люблю сладкое, — А вот Лунатик бы сожрал все в мгновение ока! Барти откладывает зеркальце и что-то еще, оборачивается ко мне с несколько надменным выражением. — Тогда будешь голодный, — грубо огрызаюсь и легко откупориваю бутылку пива, хоть сейчас только одиннадцать. Я в трауре, мне можно. Барти змеей сползает с кровати, ровной походкой приближается ко мне, развалившемуся на полу. Не знаю, это тот мартовский эксперимент так на него подействовал, или это его собственные сдвиги по фазе, но он меня не то, что раздражает, а пугает до чертиков. У него нет бровей и остальной растительности на лице, кроме ресниц: вот, видимо, что он делал на кровати. Глаза теперь кажутся еще больше, линии скул — выразительнее. — Что ты сделал? — продолжая играть в равнодушие, спрашиваю у него. Прихлебываю горькое пиво. — Сбрил брови, — Барти недоумевает, будто я реально тупой и не заметил. А ведь суть вопроса заключалась совсем не в этом. — Зачем? — А ты? — кивнув на мои татуировки, Барти самоуверенно улыбается, не сбавляя градуса холода. Я молчу, и он отвечает на мой вопрос: — Чтобы быть похожим на твоего музыкального любовника, конечно. — Не похож. Он не так выглядит. — отставляю бутылку и на всякий случай отсаживаюсь дальше к стене. В комнате немного душно, но пол приятно холодит задницу и ноги. Барти находится уже вплотную ко мне, опускается на корточки и угрожающе произносит: — Правда? Какая досада. По-свойски разводит мои ноги и вклинивается между, поглаживая внутреннюю сторону правого бедра, там где молния. У нас давно не было нормального секса — так, баловство, так что сейчас все чувствуется гораздо живее и острее. В горле пересыхает и першит, от давления его ладони внизу живота начинает пульсировать. Голодные, жадные глаза безбрового инопланетянина заставляют ребра екать, а звук пряжки и молнии — сложить руки и умереть. — Совсем-совсем не похож? — снова спрашивает он, проводя языком по голой шее и оставляя зубами пару отметин. Я не могу выдавить ничего, кроме тихих коротких стонов, которые ни в коем случае не должны слышать люди за стеной. Чанг знает, что нам восемнадцать . Мне хочется отодвинуться, спрятаться от него, заразного безумца, но пальцы до красных пятен впиваются в бока, не давая сдвинуться ни на дюйм. Влажное дыхание обжигает холодом, сползает к грудной клетке под оттянутым воротником футболки. И мне остается только закрыть глаза, запрокинув голову, повиноваться Барти и его манипуляциям с моим телом. — Н… не похож… — хнычу я, когда он больно зажимает мне соски, требуя внятного ответа. Барти, вздернув подбородок, грустно вздыхает. Отнимает одну руку от живота и, гладя мои губы двумя пальцами, мягко толкается внутрь: — Ну и ладно, мне все равно нравится, — пальцы копошатся вокруг мякого безвольного языка. — Оближи, дурашка. Я обвожу их по кругу языком, замедляясь на подушечках, прохожусь по всей длине. У Барти все же красивые руки. Утонченные, изящные, как у аристократа. У меня куда хуже, хоть я и Блэк. Они выскальзывают наружу, соединяясь с моими губами тонкой ниточкой слюны, и Барти брезгливо их стряхивает: — Никогда не понимал, зачем так делают. — Я тоже, — признаюсь я. Напряжение между нами трескается, обваливаясь средневековыми руинами. Он, в довершении вытерев руку об одежду, ласково треплет меня по щетинистой щеке. Может, тоже стоит побриться? Борода надоедает. — Так что, дашь себя сегодня трахнуть? — вкрадчиво интересуется Барти. — В честь дня рождения. — Он же не сегодня, — язвлю ему прямо в рот, увиливая от поцелуя. — Я передумал, — лаконично говорит он и впивается в меня, как упырь. Наши носы сталкиваются, и дышать становится проблематично. Лишь когда я закашливаюсь, кое-как отпихиваю его прочь: — Окей, только дай мне сходить в душ. — Буду ждать. Когда я возвращаюсь, распаренный и в одном махровом полотенце, Барти вовсю уплетает торт руками. Ну да, мы ведь не ели ничего со вчерашнего дня. Он весь в креме, крошках и сливках — и не скажешь, что полчаса назад вел себя, как конченый придурок. Заметив меня, он сразу откладывает еду и набрасывается, как хищник, заваливая нас на кровать. Сдирая свои шмотки(учитывая, что в большинстве случаев очень аккуратно их складывает), он вминает, втаптывает меня в постель, яростно зацеловывая испещренную краской черно-белую кожу. Мы полностью обнажены и покрыты испариной, когда он переворачивает меня на живот и неожиданно-варварски замедляется. — Давай уже, блять, — вымученно дышу я, подмахивая скользским от смазки задом ему навстречу. — Я же сдохну скоро! Барти хмыкает, неспешно притираясь к анусу, настоящий мучитель. Долго-долго водит членом вверх-вниз, заставляя меня вскипать чайником. Так что когда он опирается локтями по обе стороны от моего короткостриженного затылка и быстрым конем начинает вколачиваться в мое податливое тело, я верещу, как ненормальный. Вою в подушку от разливающегося по внутренностям огня, от плавящихся хуже, чем при ломках, костях, от разъедающих кислотой мышц. Как могу, отторпыриваю таз, чтобы Барти проникал так резко и глубоко, как только может, и обхватываю свой пенис кулаком. Толчки такие мощные, что рукой даже не надо двигать — я сам хожу ходуном вместе с кроватью под нами. Блять, надеюсь, на Чангов сегодня напал приступ глухоты. Над ухом дьявольски-приятно стонут. Наш ритм сбивается, держится из последних сил, но когда меня прошибают конвульсии, Барти, сильно сжав зубы на моем загривке, тоже глухо рычит и кончает внутрь горячим семенем. — С днем рождения, — сдавленно произношу я, перекатываясь на бок. Барти валится рядом, вытягивась в одну единую граблю. Хитро улыбаясь, он потирает большим и указательным пальцами безволосые надбровные дуги. Молчит. Я весь мокрый от пота, и перед тем, как второй раз сходить в душ — на этот раз вдвоем, желательно — добавляю: — Ты очень красивый. В сто раз красивее моего музыкального мужика. Меня звонко чмокают в нос и покидают, оставляя в противных одиноких простынях. Вся его спина, от плечей до ягодиц, в светлых веснушках. Подрываюсь следом — не дай Господь он запрется в душе один! Все-таки, секс лечит даже самые запущенные случаи отношений. --------------------------- / Абзацы обрамляют зигзаги / В июне почти не было осадков, на удивление. Каждый день я ходил по одному и тому же маршруту дом-магазин-дом, спасаясь от палящего солнца под каменными стенами. Оттого, наверное, весь этот месяц и казался мне каким-то сплошняковым черным пятном. Бессмысленным и беспощадным. Весенний подъем кончился. Я снова устал жить. Но это не значило, что я хотел умереть. Пару раз я забирался на крышу один, но так и не спрыгнул. Тут всего пять этажей, этого точно не хватит. В другой раз. Обязательно, в другой раз. Но потом, обдумывая это, я все-таки пришел к выводу, что умирать мне не очень-то надо было. Просто все было лишено смысла. Мне надоело стараться ради неясных целей, скрести мелочь из щелей, видеть счастливых людей вокруг, а самому еле передвигать ноги. Я думал, без наркотиков будет иначе, легче. Но нихуя это не было так. Все вокруг пиздели мне! Но я для себя подчеркнул одну главную истину: я еще не умираю, я должен жить, пока я жив. О жестокой реальности можно забыть, если говорить о непосредственной реальности жизни. Так вот просто — жить, пока не сдохнешь. Поэтому необходимо сделать свою жизнь как можно более полным и приятным переживанием. Хоть это и очень сложно. / Далее идут несколько пустых страниц, по структуре не отличающихся от предыдущих и будущих. Это странно, но вы это игнорируете. / Пьюси позвал нас на прощальный ужин — в связи с последними принятыми законами он, не совсем полноценный гражданин нашей страны, решил перебраться во Францию. Так будет лучше и для него, и для его девушки, заканчивающей университет, и для их пока что нерожденного ребенка (хотя что мешало им пожениться, я не понимал). «Париж, город любви», — скалился Уилл в одну из наших последних встреч. «Самое то для ребенка, может он (или она?) не станет торчком или про******кой». В общем, на домашнем сборище не предполагалось никакого веселья. Даже алкоголя. Простой дружеский вечер. Барти от моего предложения сразу отказался, сославшись на «более интересные дела, чем слушать ваш гундеж», поэтому они ждали только меня и несколько друзей со стороны девушки Уилла. Сам Уилл так заработался, что давно перестал поддерживать контакты со старыми знакомыми, а, как известно, во взрослом возрасте рабочему классу все тяжелее и тяжелее заводить новых друзей. / Между страниц вложена старая вырезка из газеты, где описывают перечень новых реформ, затрагивающих эмигрантов / 23 июня 1978 года Плетеное кресло в гостиной Пьюси покалывает все оголенные участки кожи, но стоит прикрыться футболкой и шортами, становится невыносимо жарко, так что я типа в замкнутом круге. Чашка теплого кофе никоим образом не разрешает ситуацию. Я пришел первым, но мне, как гостю, не позволяют помочь с немногочисленными приготовлениями: в духовке допекается мясной пирог, почти растаявшее мороженое спасается в морозилке. Уилл кудахчет вокруг своей девушки с внушительным животом — из-за недомоганий ей пришлось пропустить выпускной, так что он как может восполняет сию трагическую потерю. Поставив на кофейный столик поднос с простыми белыми тарелками, он в который раз оглядывает меня, цокая языком: — Никак не привыкну к этим твоим наколкам, — и смахивает назад свои тоненькие косички. — Ну, можешь уже не привыкать, — вздыхаю я, отставляя кружку с черным осадком. Во рту вяжет горькость — в последнее время полюбил простой кофе без сахара и молока. — И к усам твоим, — не слыша, продолжает Уилл, у которого, между прочим, тоже явные намеки «ван Дайка» на подбородке. Фыркаю и никак не комментирую его выпад. Борода как борода, не особо длинная, не особо мешающаяся — в ней даже кусочки еды не застревают. Тем более я за ней ухаживаю. Иногда. Минут через пять звонит телефон — две гостьи предупреждают об отмене визита. Ну, меньше народа — больше кислорода. И мороженого. Приняв стакан с водой (очень уж жарко, не представляю, какого на кухне), поигрываю ногой с их маленькой собачкой и спрашиваю: — А кто вообще должен прийти? — Да так, — вошедшая девушка Уилла с громким «у-ф-ф!» приземляется на диванчик. — Мой друг с факультета и… ну, думаю, ты, Сириус, поймешь, он, э-э-э… — Он будет со своим парнем, — двусмысленно улыбается Уилл, садясь рядом и приобнимая ее за плечи. — Ставлю фунт, вы поладите. Ухватившись за тему для обсуждения, она, постоянно поправляя очки, начинает рассказывать мне какие эти двое милые люди. Насколько мне помнится, раньше линзы в них были тоньше. Бедняжка. — …Не очень-то хорошо учится — на самом деле, он на грани отчисления, — кажется, ее прорвало на болтовню. Ну, я не против послушать — вскоре ей в принципе будет не с кем поговорить на английском. — Но, знаешь, Сириус, весной его пригласили моделью на модный показ, представляешь? — Вау, вот это да, — «заинтересованно» киваю. Процесс создания одежды куда интереснее, чем демонстрация, и, как по мне, странно, что большинство людей придерживаются другого мнения. Ладно, вечер с п***ками-модниками обещает быть веселым, если те не окажутся слишком заносчивыми. Как по заказу, трель дверного звонка прерывает хозяйку, ужаленно подскочившую с места, чтобы встретить гостей. Из коридора доносятся гомон и возня, вежливые благодарности за цветы и прочие любезности. Букет красочных гербер помещается в вазу у окна, и я, не скрывая, любуюсь ими, пока уши не гнет нервный смешок. Какие люди. Старина Беллз собственной персоной. Интересно, он п***к-модель или п***к-подсос? Судя по замысловатой мелированой стрижке и еще более выступающим от худобы скулам — первое. Показавшийся в проеме обкорнанный Люпин, будто с помойки, это только подтверждает. — Добрый вечер, — я ничем не показываю, что мы знакомы. Не стоит портить настроение друзьям в такой момент. — Добрый вечер, — взяв себя в руки, Белл садится в свободное кресло, пока нас радостно друг другу представляют. Люпин мнется рядом, не зная, куда деться. Незнакомец этого бы ни за что не заметил — подумал бы, что тот просто молчалив и не любит компании. Но не я. Я вижу Люпина насквозь лет с восьми, хоть ему и удавалось пару раз меня одурачить. Под глазами синяки, хотя, в целом, выглядит он получше, чем полтора года назад. Набрал массы, сраный культурист, и наверняка проглотил еще больше заумных книжек. Я, кстати, и не знал, что Белл учится в универе. Пень пнем, как по мне. Как его вообще взяли? Весь вечер мы упорно друг друга не замечаем. По очереди говорим либо с Уиллом, либо с его девушкой (я вообще мало что говорю, как и Люпин), и даже не принимаем из рук друг друга кружки, вилки или тарелки. Натянуто улыбаемся, обсуждаем новости и проклинаем Тэтчер с ее реформами. Белл трещит о своих модных тряпках и подиумах, и все слушают его с восторгом. Рыба-Люпин за все время не роняет ни слова, уплетая мороженое и попивая кофе; кажется, его голодные глаза ничего другого в комнате и не видят. Из чистого упрямства не ухожу первым, сижу до последнего. Барти, наверное, без меня не скучает, так что могу позволить себе задержаться. И, о чудо, Белл-таки начинает закругляться. — Были очень рады приглашению, Мэри, — он, наклонившись кокеткой, обнимает девушку Уилла на прощание. Протягивает руку Уиллу: — Хорошей дороги, ребята. Люпин тоже пожимает ему руку, тщательно избегая при этом моего взгляда. Я так и не вставал со своего колючего кресла, и теперь жалею об этом: соломинки пропечатались на коже, а галлоны выпитой жидкости хоть и выходили с потом, так и гонят в уборную. Подождав, пока сладкая парочка уйдет обуваться в прихожую, выскальзываю в туалет. Дверь туда, к несчастью, тоже около сраной прихожей. — Классные усы, — тихо хмыкает Лунатик, и меня словно ошпаривает. Ненарочно громко хлопаю дверью, не справившись с бешенством. А вечером, пока Барти в обнимку со словарем читает Коран в оригинале, сбриваю нахуй и усы, и бороду. Теперь я снова похожу на Джима Моррисона, только волосы бы немного отпустить. А брови Барти, кстати, почти отросли до прежней длины. ------------------------------------ Я был вне себя. Как он посмел так просто вторгаться в мою заново отстроенную жизнь и все безжалостно крушить? Мой мир без любовных драм и наркотиков? Как он мог?! / Лист немного смят по краям, почерк в середине принимает угловатую форму. На обороте чернильными завитками нарисован человеческий силуэт, темно-синий в центре. / Ремус Люпин. Человек с ехидной кривой улыбкой, обнажающей торчащий клык. Исполосованный шрамами человек. С дурацкой стрижкой, скрадывающей природный цвет волос. Со светло-карими глазами. Я действительно ничего не понимал, хотя он, наверное, тоже, и я зря его винил. Неприятный сюрприз сразу для двоих. Для троих, учитывая Белла. Хотел бы я швырнуть в эту стеклянную иллюзию беспокойства камень, но, чую, разбился бы мой камень, а не прочное стекло, сковывающее всех. Нет, нас даже четверо — еще ведь был Барти, который сам по себе, вроде как, но и со мной тоже. Я ему ничего не сказал. Да и зачем? Что бы он сделал? Разозлился? Нет. Заплакал? Тоже нет. Барти плачет по совершенно иным и непонятным мне причинам. Может, тогда он бы разыскал и запустил в Лунатика нож? Вполне-вполне, но я все же верил в остатки его благоразумия. Как бы странно Барти себя не вел, он не походил на пациента психбольницы. Только летом я осознал, как чертовски Барти вырос за последний год. В росте не сильно прибавился — остался почти таким же, как когда я его нашел, но плечи его стали чуть шире, а черты лица слишком резкими и четкими, особенно нижняя челюсть. Нос стал чуть длиннее и загнутее, волосы жестче, а невидимые крюки в глазах с каждым разом цепляли все больнее. Он до сих пор оставался моим маленьким Барти в черной бабочке и огромнной белой рубашке, но он… изменился. Дело не только в поведении. Мне в мозг как будто вставили какой-то фильтр. Это новое незнакомое чувство зарождалось прибоем в моей груди, закручивалось валом и оседало густым жаром на щеках и ресницах. Странно. И затягивающе. Второе пришествие? / На обороте чернилами зачеркнута попытка портрета. На следующей странице, в линию, а не клетку, ручкой нарисован портрет тепло улыбающегося Бартемиуса Крауча с сердечками на манер нимба. К листу скрепкой прикреплено несколько совместных фотографий Бартемиуса Крауча и Сириуса Блэка, тоже портретных. Оба выглядят довольно счастливо, на одной из них они над чем-то смеются. / Тем временем, пока я увлеченно зализывал раны своего пострадавшего самолюбия, Люпин нанес новый удар, появившись в том же баре, где я увлеченно надирался с Питом (который напился до такого состояния, что даже меня с трудом узнавал). Мы лишь исподтяжка пересеклись взглядами, и мне два часа пришлось терпеть до похода в туалет, чтобы не дай бог с ним там не встретиться. Пережить еще одно «без усов ты тоже классный» или «классные татухи» я бы не смог. Не сдирать же с себя потом кожу. Я только перестал шарахаться самого себя. Он будто бы преследовал меня, этот Лунатик. Мы не встречались больше года, если не считать ту мимолетную осечку в парке (где он меня наверняка даже не заметил), а теперь я видел его чуть ли не пару раз в неделю. Его фигура пробуждала бурные и приятные воспоминания о наших прошлых похождениях, но я злостно блокировал эти запретные мысли. О нем нельзя думать, Сириус, говорил я себе. Это повлечет чудовищные последствия. «А может не повлечет?» — звенели голоски глаз, низкие и высокие. С каждым появлением их форма становилась все отчетливее, что не могло не пугать. Все, пора в дурку? Мои внутренние монологи, успокаивающие и наставляющие на правильный путь, обернулись против меня же. Когда-нибудь они-таки соберутся в единое существо и представятся по-человечески. Интересно ведь, с кем это я все время болтаю у себя в голове. Ебаные наркотики. Даже если их не принимаешь, долгосрочное влияние никуда не девается. / Верх и низ страницы заполнен глазами разного размера с большими и маленькими зрачками / Ремус, да. Да. С ним нельзя было заговаривать, если я хотел сохранять нейтралитет и жить, как жил. Но он продолжал и продолжал мозолить глаза своими усмешками, своими взглядами-дротиками, поражающими прямо в цель. Ну, мы ведь были и остаемся друг другу старыми знакомыми, и не просто знакомыми — бывшими лучшими друзьями. Похуй на несложившуюся романтику, мы столько всего вместе пережили! Неужели он меня простил? Простил, наверное, раз так пялился. Но кто сказал, что простил я?.. Блять, это просто смешно. Конечно, я давно на него не злился. Все проебываются, а такой патологический лжец и секретник как Рем, просто не может однажды не проебаться, все это знают. В душе маячило нехорошее предположение, что они с Беллом переехали и теперь живут где-то неподалеку. В очередную встречу у супермаркета оно закрепилось прочнее, сволочь. А в следующую я плюнул на все и решил, что гордость — жалкий трюк, мешающий наслаждаться жизнью. !!! 4 июля 1978 года Это очень необычный вторник, с какой стороны ни взглянуть. Не сказать, что месяц или полгода назад я не поверил бы, что буду сидеть за одним столом с Ремом и Нейтом — я не поверил бы в это неделю назад. Но интерес — вещь очень-преочень коварная. Я ведь не собираюсь прыгать к ним в кровать или что-то подобное, это простой разговор. Ковыряние старых ран, тихие разборки, да как угодно можно это назвать, черт возьми. Я ж не подсел на ЛСД после той единственной промашки, чем это отличается? — Так что, наигрался в мамочку? Они сидят напротив меня за круглым столом из желтоватой пластмассы, два ****а. Рем, зажав в зубах и без того изжеванную соломинку, потягивает «Пепси» из синего стакана. День клонится к вечеру, и постетителей в «Бургер Кинге» не убывает, даже на уличных местах. — Откуда знаешь? — стараюсь зыркнуть на него со всем хладнокровием. Стараюсь, правда. — Не ты один общался с Куртом, — ухмыляется Рем, показывая ряд желтых зубов с налетом у десен. — И с Уиллом, — поддакивает Нейт, хотя он, вообще-то, с ним не общался никогда — только с его девушкой. Кривлю лицо в подобие «отвалите» и отправляю в рот кусок картошки. Одна ее часть пересолена, и я ненамеренно кривлюсь сильнее. Но парни понимают намек и переводят тему: — Давно тут живешь? Отбираю терзаемый Ремом наш общий стакан и отпиваю, предварительно сняв крышку. — Нет, с весны. А вы? — С конца мая, — Нейт неопределенно машет рукой в сторону высоток, выглядящих гораздо презентабельнее нашей с Барти пятиэтажки. — Теперь можем чутка пожить, как белые люди. — Ой, заткнись, модник, — Рем пихает его локтем, и Нейт, только потянувшийся за картошкой, охает. — Заебал всем хвастаться. — Я не хвастаюсь, придурок, — белые пальцы, наверняка обмазанные сотней слоев солнцезащитного крема, хватают картошку и тащят к пухлым губам — лицо его странно-одутловато и знакомо-отекше. Пусть, пусть хавает. Выглядит, будто в любой миг может хлопнуться в голодный обморок. — Модник, — тихо повторяю за Ремом, посмеиваясь. — Клевая кликуха. Рем угодливо смеется, радостный, что я оценил его умственные потуги. Интересно, он до сих пор дрочит, в прямом смысле, на те научные журналы? — Один раз, — шипит вроде бы не на шутку начинающий злиться Нейт. Что, Рем так часто его третирует? — Один раз стоило сходить, и клеймо на всю жизнь обе… — Боже, Нейт, да кто тебя клеймил? — Рем подкатывает глаза, хлопая его по содрогнувшемуся плечу. — Ты! — он картинно вскидывает брови. — Ты постоянно надо мной подшучиваешь! — Ну, если на то пошло, — осаживает его Лунатик. — Ты… ну, выступал не один раз, и на следующей неделе собирался т… Нейт перебивает его, а я втихую подъедаю картошку с курицей, наблюдая за ссорой старых супругов. — А, то есть, хочешь сказать, тебе поебать на деньги? Если бы не я, мы бы так и не переехали, и… Они грызутся, не обращая внимания на поглядывающих на нас людей. За пять минут я выясняю, что Рема давно уволили с завода — застали со шприцем в толчке, и, начиная с марта (его дня рождения, если быть точнее) он живет на пособии по безработице. Маленьком пособии — почти все расходы покрывает Белл, от безвыходности забивший на учебу. Когда Рем припоминает амфетамин, без которого он «теперь жить не может» (да кто бы смог с таким сумасшедшим ритмом?), Нейт утихомиривается, напяливает лучезарную улыбку и обращается ко мне: — Прости, Сириус. Не хочешь мороженого? Я угощаю. — Давай. Ближе к восьми Белл укатывает на велике на какую-то позднюю примерку, а Рем вызывается меня проводить. Моя походка ровная, Лунатик же зачерпывает сланцами все, что валяется на тротуарах. Мы медленно идем, куря одну сигарету на двоих (мне не удается избежать с ним непрямого контакта): у него их ввиду бедности не водится, а у меня, как назло, последняя. По закону уличного этикета, я не могу не поделиться, так что… — Никак от тебя не отделаться, Бродяга, — ухмыльнувшись, он коротко затягивается и передает мне почти-что-бычок. Нахальная улыбка Люпина, не видел ее лет с пятнадцати. — Как сивамские близнецы, ты и я. Как магниты. — Предпочел бы с тобой не склеиваться, — хмыкаю я, докурив и пульнув окурок в ближайшую урну. От Рема несет кошачьей ссаниной, и я очень надеюсь, что с ними просто живет крайне невоспитанный кот (или запах Нейта распространяется на всю хату). Мне свою-то одежду после завязки с трудом удалось отстирать, хотя я, бывает, до сих пор чувствую отдаленный запах химозного пота. — Ты же больше не колешься? — настороженно спрашиваю у него, как только мы сворачиваем в безлюдный переулок. — Ну, нет, — с привычным оттенком недоговорок и утаиваний говорит он. — Нет. — Что ж тогда от тебя несет, как от бочки с мочой? — бросаю на него короткий прохладный взгляд и сразу отворачиваюсь. — Блять, — Лунатик вздыхает, засовывает руки глубоко в карманы. Несмотря на лето, на нем свитшот и брюки, скрывающие как старые шрамы из детства, так и, возможно, новые. От уколов или ножа — молюсь, чтобы не узнать этого. — Ну, нюхаю, да. Нейт тоже же. От нюхачей не так пахнет, но я не давлю на него. Не мои проблемы. Я-то с Барти чисты, нам не о чем беспокоиться. Это Рем сейчас уйдет и погрузится в приход, не я. Не я. Не я. — Мет? — Он — да. — Понятно. — Нихуя тебе не понятно, — ощеривается Рем, грубо пиная какую-то шишку. Она, срикошетив от стены, вылетает по колеса проезжающего мимо автобуса. — Я редко. — Да-да, — знаю, проходили. Редко, но метко, как говорится. Вдалеке показывается мой дом. Не хочу, чтобы Рем его видел — нет, мне не стыдно, просто боюсь, что он когда-нибудь туда заявится. Без разрешения. Поэтому останавливаю его жестом, не касаясь прокаженного тела. — Пизда, — обиженно рифмует он, оглядываясь по сторонам. — Что, пришли? — Ага. Можешь проваливать, спасибо за день, — вяло машу ему напоследок. Он тоже салютует и достаточно быстрым шагом сваливает в закат. Ну, нашу встречу нельзя назвать бесполезной — я много чего узнал. Например то, что моя жизнь не такое уж дерьмо, как любила говорить Молли. У меня есть работа, я ни от кого не завишу — ни от людей, ни от веществ. И с Барти почти не ссорюсь — это ведь практически невозможно… — Привет. На плечо ложится легкая тонкокостная ладонь. Не глядя, приобнимаю Барти за талию — по-братски, вдруг нас кто увидит — и он даже не отстраняется. Неужели к нашим отношениям близится потепление? — Это был твой бывший парень, не так ли? — пальцы больно сжимаются, а вкрадчивый голос в правом ухе заставляет волосы на голове зашевелиться. — Бывший лучший друг, прежде всего. Мы просто пересеклись, я не собираюсь иметь с ним никаких дел. Мы в кособокую развалку заплетаемся в приятно-холодный подъезд. Чанги дома — входная дверь приоткрыта, оттуда сквозит мерзкой жареной рыбой. Задерживаемся на пороге, чтобы закончить разговор. — Бывший на то и бывший, чтобы никогда с ним не видеться, — Барти задумчиво потирает подбородок в темных пеньках. В такие моменты его идеальный выговор становится еще идеальнее. — Ты так разве не считаешь? Перевертнутая страница книги и так далее. — Я… мне… я просто убедился, что он до сих пор в говне, и все. Он молчит, колюче глядя на меня сверху вниз; его рука на дверной ручке мешает войти. Такое ощущение, что мы неведомо как поменялись ролями, и теперь он играет старшего. Или ревностно-психованного, как Рем раньше. Ладно, хуйню морожу, забудьте — Рем никогда не сравнится с Барти, ни в одном параметре (кроме физической силы, может быть). — Ладно, забудем, — Барти разочарованно цокает и первым заходит в квартиру, по щелчку возвращаясь в нормальность. Ну видите? ---------------------------- / На вложенной фотографии Бартемиус Крауч абсолютно голый, кроме расслабленного галстука, самостоятельно снимает себя в зеркале. Подпись на обороте почерком Сириуса Блэка: «вот блядун» / В последующие дни я испытывал дикий дискомфорт, как в каком-то неправильном сне или загоне от марихуанны. Все казалось неправильным, не таким, как должно быть. Неровно выдранный кусок из прошлого взяли и прилепили на лобовое стекло моей машины жизни без всяких смягчающих предупреждений. Я не мог держать все это в себе, поэтому вываливал на бедного Барти все накопившиеся мысли и переживания. Рассказал все подчистую — о первой встрече, о последующих пересечках, об их проблематичности, о том, как сам боюсь оказаться в такой же ситуации. «Меньше видишь — меньше думаешь», — неустанно повторял Барти, но я не мог выколоть себе глаза или избегать общественных мест. Лунатик был везде, даже в моем сраном магазине. Узнав, где я работаю, он, безработный, стал захаживать туда каждый божий день. «Здоров, Бродяга!» «Как жизнь, Бродяга?» «Эй, чувак, смотрел последний матч?» «Прикинь, Нейта в журнале напечатали, вот, глянь!» «Че это за хрень на палочке? Как ее открыть?» «Есть сига?» «Ты с этим придурком живешь?» «Эм, Нейт не придурок, хоть я его так и называю» и т д, и т п… Барти был вне себя, но тщательно это скрывал. Просто его движения стали отрывистее, а шрамы от бритвы глубже. Слова — язвительнее, а бесконечные увлечения отнимали девяносто девять процентов свободного времени. Потепления не предвиделось, это был очередной обман жизни. Но я продолжал надеяться, освещая нам путь своим бесконечно горящим сердцем. Тем временем он вел себя все рискованнее и рискованнее, буквально бродя по острию ножа. Как-то ночью я едва успел остановить его во дворе, полностью обнаженного. Какие-то подонки в десяти ярдах нас освистали, но, к счастью, не запомнили лиц. Однако в другой раз, который когда-нибудь непременно случится, может не пронести. Он нуждался в профессиональной помощи с каждым днем больше и больше, и я разрывался на части, не в силах ее оказать. Оставался только один выход, и Барти бы он точно вогнал в неистовую ярость. 17 июля 1978 года Рем, заглянув в магазин перед закрытием (где меня уже дожидался Барти), пригласил нас обоих к ним с Беллом в гости. Банальная вежливость — не будь там Барти, он бы позвал только меня. Я подумывал отказаться, но, к неожиданности, Барти дал положительный ответ. — Думаешь, зря согласился? — спрашивает он спустя полчаса, тасуя колоду карт. — Наверное, он не хотел меня приглашать. На крыше свежо. За ночь нагревшийся под пеклом Лондон остывает, и иногда мы вылезаем понаблюдать за этим процессом. Иногда с бутылкой вина, знаете, как тупые подростки, но чаще просто с картами. Желто-белые огни завораживают, и я никогда не устану ими любоваться. — Похуй, что он там хотел, — принимаю пять карт и внимательно разглядываю улов. В заумных играх Барти тяжело разобраться, но и я не дурак — в десяти раундах на прошлой неделе взял четыре. — Ну, я бы правда хотел сходить, — Барти неопределенно пожимает плечами. — Узнать, чем он тебя так привлекает. — Он меня не привлекает. — Ага. Игра начинается. Ее суть — разгадать последовательность карт противника слева-направо, задавая односложные вопросы. Я слишком самонадеян, и высказываю предположение спустя одиннадцать вопросов, ожидаемо продувая. — О, — освобожденный от тасовки Барти тыкает куда-то в небо. — Кажется, это комета! Скорее, загадывай желание! — Это самолет, — возвращаю его в реальность. В Лондоне почти не видно никаких звезд, что говорить о каких-то кометах. Но желание загадываю — «чтобы все шло, как надо». Он разочарованно вздыхает. Раздаю карты — одну подхватывает и уносит порыв ветерка. Подпаленная солнцем красная кисть Барти машет ей на прощание. Надо бы купить ему какой-нибудь крем: на меня загар всегда безболезненно ложился, но его кожа слишком чувствительная. — Тогда загадаю тебе, если снова выиграю. — Играем на желание? — изгибаю одну бровь. — Играем на желание, — прищуривается он. Кажется, он очень хочет победить, и я даже могу прикинуть, что он мне загадает. Выкинуть Рема из головы. Справедливое желание. Как бы то ни было, я побеждаю: Барти, поторопившись, промахивается в одной карте и, соотвественно, предоставляет победу на блюдечке. Взлохмачивая влажные от тепла волосы, он поджимает губы в скованной улыбке, как бы означающей «ничего страшного, реванш не за горами». — Придумал? — нетерпеливо ерзает, собирая карты в стопку. Я придумал, давно придумал. Просто не решаюсь озвучить. Так. Ладно. Собрался, Бродяга, ты должен это сделать. — Барти, — откашливаюсь от неожиданно появившейся сухости в горле. Барти вопросительно мычит, ловко тасуя карты длинными пальцами. — Ты… тебе нужно вернуться домой. — Зачем? Принести воды? — видно, как он напрягается, даже карты откладывает. Все не так просто, ему это понятно. — Эм, нет. К… к Краучам, — задыхаюсь от жара, напавшего на лицо. Правильно ли я выговорил фамилию? — Домой. — Вопрос все еще актуален, — стальным голосом произносит монстр-Барти, готовящийся защищать себя до последней капли крови. — Зачем? Хочешь сбагрить меня в дурку и жить счастливо с Ремом? — кричит он в моей голове. Нет, нет, это не так! Я не хочу, это ради твоего же блага! Лжец! Мои губы безбожно дрожат, делая положение уязвимее: — Тебе плохо б-без ле-лечения. — Я когда-нибудь жаловался? — он смотрит на меня исподлобья, ужасно спокойный. — Хоть один чертов раз, а, Сириус? Я вот такого не припоминаю. «Да, ты не жаловался. Но скоро начну жаловаться я. Я наигрался в мамочку, Барти, и твоя напускная самостоятельность нихуя что-то не помогает тебе не вести себя как долбоеб!» — все это остается в голове. Сириус вырос из истерик и неосторожных фраз. Нам нужны трезвые, ясные переговоры. — Со стороны виднее, — тоже серьезно насупливаюсь, глотаю тупое заикание. — Да что ты, — его верхняя губа дергается, на кратчайший миг показывая кромку блестящих десен. — Со мной так тяжело живется? На крыше темнее некуда, и его бледный силуэт в выстираной пастельной футболке резко выделяется на фоне проводов и ночи. Ну, легче, чем с Лунатиком, наверное. Определенно легче, Барти хоть не торчит на героине и зарабатывает деньги. И не играет в недотрогу в большинстве своем. — Нет, прости, — отступаю, переходя не к обороне, а к постыдному бегству. — Прости, я зря это тебе наговорил. — Я прощу, — встав, Барти плавным движением руки выпускает карты в воздух, как стаю голубей. — Но буду помнить. Карты, кувыркаясь на ветру, плавно оседают на дорогу. Вскакиваю, чтобы поглядеть вниз: единственный мужчина, проходящий под фонарем, задирает голову и снимает шляпу, стряхивая трефового валета. Карты красиво летят, как в сказке про Алису из страны Чудес. Барти встает к перегородке спиной, угрюмо пялясь на люк. Обнимаю его сзади и, поднявшись на цыпочки, нежно, краешками губ, целую в шею. Вывернувшись, он утопывает прочь, а потом так же быстро возвращается, чтобы влепить мне пощечину. — Ты очень меня обидел, — шепчет он, сжимая меня в своих безумных объятиях. — Ты тоже. Я до сих пор помню всю сделанную им хуйню, от бровей до убитого котенка. Может, во мне хватит жалости на сто таких, как Барти, но я не всесилен. Когда-нибудь он сведет меня в могилу, возможно, даже умышленно. Мы одновременно извиняемся друг перед другом и покидаем крышу. …………………………… / Между страниц лежит квадрат акварельной бумаги площадью 5 на 5 дюймов. На нем нарисован огуречный кружочек, обведенный простым карандашом. / Дома у Белла (рука не слушается добавить «и Люпина», потому что это не его дом, черт возьми) не произошло ничегошеньки интересного. Я и Лунатик обменивались новостями, не обсосанными доселе, Нейт и Барти изредка вставляли свои пенсы. Ну, обычные разговоры — кто из знакомых сдох, кто сел, кто сторчался, кто обзавелся ребенком. Курт пока что лидировал почти во всех категориях — ему оставалось только помереть для срыва джек-пота. Статического напряжения практически не ощущалось, хотя Белл немного косо на нас поглядывал (не удивлюсь, если Рем пригласил нас, не уведомив его). А Барти, похоже, решил больше не закатывать сцен ревности, и просто мило себя вел. Кота, кстати говоря, у них не было. Их квартира не была роскошной, но у них были крутые панорамные окна и тяжелые бирюзовые занавески. И КОНДИЦИОНЕР. Такого не было даже у Блэков (хотя может уже и был, кто знает). На «обед» подавали салат из огурцов и помидоров — жижей из-под него пропахла вся хата. Думаю, они часто его ели. Ну, Белл ел, он следил за фигурой и все дела. В любом случае, я ничего против не имел, салат был вкусным. За июль и часть августа каждый раз, когда я встречал Нейта, он выглядел хуже и хуже. Если зимне-весенний я искренне боялся своей худобы, он, казалось, наоборот стремился стать скелетом. Я не видел, чтобы он употреблял что-то кроме простого кофе, того салата, яблок и кокаина, при этом, по словам Рема, тренировались они на одном уровне (хотя Рем, честно сказать, к концу лета подрастерял форму). На своих показах Белл не пользовался популярностью, так что тесал себя, как мраморное изваяние, упоенно и беспощадно. Я даже бровью не повел, когда Лунатик сказал, что (спустя несколько дней уговоров) Нейт лег в наркодиспансер на четырехнедельную реабилитацию (сбагрил парня, лучше б сам полечился). На это недешевое удовольствие — по квоте брали одного нарка из тысячи, не слишком конченого, но и не беспроблемного, хуй угодишь короче — наш Модник всадил все сбережения, отложенные на оплату нового семестра и проживание. Рему пришлось временно съехать в какой-то барак к другим малолетним бомжам, а на мое предложение временно пожить у отца он сказал: «Ты тупой, Бродяга?» Не понимаю, в чем я был тогда не прав: мистер Люпин в сто раз лучше Вальбурги и Ориона, тем более он Рема не выгонял. Еще я сказал Питу о нашем примирении: столько радости на его лице я видел лишь несколько раз. Один из них случился прямо на следующий день, когда пришло письмо из его вуза. Мы втроем очень бурно это отпраздновали, ну, только половину вечера — потом Пит поплелся к своим новым чернотряпочным друзьям. Кстати, насчет черного. Рему понравились мои татуировки, большинство из них. От цветочков он кривился, но мотоцикл и трайблы обозвал «зачетными». 9 августа 1978 года Серый «Шевроле» плавно выезжает со двора, увозя узника нарколожки обратно за решетку. Нейт, улучшив момент, сбежал сегодня утром «забрать кое-какие вещи» — нюхнуть дорогу от жуткой больничной тоски, ведь все нужные и ненужные вещи Рем мог спокойно забрать из камеры хранения и отбуксовать, куда скажут. Ему невероятно повезло схватить Нейта за шкирку и отправить обратно в лечебницу: не вернись он до вечера (в чем я уверен), его бы попросту вышвырнули, не вернув деньги. Лунатик позвонил мне с общественного телефона, попросил помочь проследить за этой огрызающейся шавкой. Скрепя сердце, я оставил магазин на перерыв, звякнув сменщице — за мной пока не водилось ни одного долга, так что она, поныв, все-таки согласилась меня подменить. В общем, Нейт в безопасности. Остаток дня полностью в моем распоряжении, и я задницей чую, что Рем сейчас что-то предложит. На ебале написано. — Хошь ко мне завалимся, — как бы между делом говорит он, закуривая. — Отвечаю, там ща никого. — Ладно, погнали. Я слишком сговорчивый. Может, это не всегда плохо, но в этом конкретном случае я просто сложа руки отдаюсь неизвестному течению. А как же… ай, будь что будет! Можно хоть раз не думать о последствиях? У меня скоро мозги вскипят. — Спасибо, что пришел, — снова благодарит меня Лунатик. — Думаю, ты бы и без меня его удержал. Не сказать, что он силач. — Моральная поддержка. Он как-то странно и обрывисто это произносит, даже без предлога . Героин исправно делает свое дело, разрушая человеческий мозг. Если бы у Нейта было достаточно денег, может, он и хахаля своего бы отправил на реабилитацию? На улице душно. Не солнечно, но по-августовски жарко, хотя Рем отчего-то весь в мурашках и постоянно потирает предплечия. Будь я метеозависимым, давно бы свалился с головной болью. Над крышами нависают плотные грозовые тучи, и, кажется, от уменьшения пространства между ними и домами вонь мусорных баков и разлагающихся объедков усиливается. Мы подходим к старинному зданию из красного кирпича, но не заходим внутрь: обогнув фасад, через дырявое полотенце, служащее занавеской, проникаем в пристройку из гнилых досок и шифера. Ай-ай-ай, Рем, с небес да на землю. Внутри типичное для притона убранство, немногим хуже того, где я жил зимой. Те же сальные матрасы, плитки-чайники (подключенные здесь к переносному электрогенератору), мухи с тараканами и клопами, сырость даже в самый засушливый день и гнетущий полумрак. Голые стены, полуземляной пол. Тут наверняка легче легкого подхватить какой-нибудь туберкулез. Рем падает на один из свободных матрасов: он напиздел — мы не одни, в углу крепко спит какая-то помойная парочка. После пригласительного хлопка сажусь рядом, на краешек, как привереда. Когда-то давно Рем воротил нос от лишней соринки, а я наоборот радовался грязи как свинья. Вот так вот жизнь меняет людей. Что будет через пять, десять лет, если мы доживем до такого срока? Покопавшись в подушечных закромах, он извлекает стандартный набор №1: ремень, ложку, зажигалку и шприц. Пакетик с серостью спрятан в потайном кармане, вделанном мною на внутреннюю сторону шитых-перешитых истертых джинс миллион лет назад. — Что ты делаешь? — скучающим тоном спрашиваю у Рема, высыпающего порошок по крупицам. Просто так, я ведь прекрасно все понимаю. Чисто позлить, отвлечь от готовки дозняка. Как давно это было… — А ты не видишь? — полурычит-полусмеется он, водя зажигалкой под ложкой, куда только что налил воды из сомнительной пластмассовой бутылки. — Наконец-то можно перестать ломать комедию. Ты со мной? Учти, тут так, в десна втереть. Он специально делает нажим на последние два слова, возвращая мне порцию яда. Помнит, с**а, как я подсел. Делаю вид, что мне крайне поебать на то, как он тут передо мной ширяется, но на самом деле испытываю лютую тревожность. Мне не хочется присоединяться, однако я так этого боюсь — того, что резко сорвусь и влечу в зависимость вперед головой, что начинаю мелко дрожать. Боюсь несуществующего желания, как смешно. Глаза не получается свести с капельки крови, попавшей в жидкость, и лишь когда она вся исчезает во вздувшейся вене, я выхожу из транса. — Иди нахуй, Лунатик, вот что. Какого черта ты меня позвал? — Ну уж точно не вдвоем колоться, мне одному тут едва хватило. — О-о-о, спасибо за откровение! — я уже на ногах, готовый выбежать и мчаться в сторону дома, пока не выплюну легкие. Смотрю на сидящего по-турецки слегка блаженного Рема — вместо лица одни глаза, выпирающий позвоночник виден даже через футболку неподходящего размера. Светло-серую от стирок. С языком «The Rolling Stones». Он так жалко выглядит, что я тут же успокаиваюсь и сажусь обратно. Он искал во мне поддержки, вот и позвал. Не из-за ебаного Белла. — Давно? — С конца июля, — он утыкается лицом в острые колени и прикрывает голову руками. После дозы ему, конечно же, станет теплее. — Не говори, я знаю. Оно само как-то получилось. — Я понимаю, — правда понимаю, сам ведь был в такой ситуации. — Но помочь ничем не могу. Да, это так. Жалость жалостью, но я, блядь пиздецовая, настопиздел писать и говорить всем, что я наигрался в ебаную мамочку. Отстаньте от меня! Рем шмыгает носом — кровь разгоняет вещество по телу, провоцируя выделение всех биологических жидкостей. Ну, кроме мочи. — Прости, что привел. И за то, что предложил, прости. Здесь ужасно, не знаю, зачем… — тихо бормочет он, лихорадочно комкая пакетик и запихивая в карман. Мягко гладу руку на мокрую спину, превозмогая брезгливость. Он ведь мой старый друг, как никак. Друзей в беде не бросают, даже если очень хочется. Руку помощи не протяну — укусит ведь, и с собой утащит — но дам знать, что готов выслушать. Это всегда пожалуйста. Когда его уносит в царство современного морфея, я тихо ухожу. Парочка в углу так и не расшевелилась; надеюсь, они там не сдохли. Не успеваю дойти до n-роуд, как начинается дождь. Не ливень, просто дождь из крупных капель, насмешливо бьющих по носу. Они окончательно добивают меня, мой почти переполненный кувшин со сдерживаемыми эмоциями, и я сажусь прямо на пустой тратуар, прямо в начинающую собираться лужу. И тихо плачу. Я бы лег от безвыходности, распластался по воде, если бы не растерял навыков настоящей Королевы Драмы. Потому что уже сейчас знаю, куда все идет. ……………………………. / Пять фотографий скреплены степлером. Фотография 1: Ремус Люпин в темном помещении варит героин, подсвечивая лицо зажигалкой. Фотография 2: пустая комната, похожая на заброшенный сарай. Фотография 3: католическая церковь из красного кирпича в ярком дневном свете. Фотография 4: Сириус Блэк говорит с кем-то в телефонной будке. Подпись на задней стороне квадратным почерком «заебал пиздеть два часа. потратил все деньги. ладно те, а с хвостом можно было бы и вживую встретиться». Фотография 5: черный квадрат с оранжевым засветом слева. / «Правда понимаю, сам ведь был в такой ситуации». В четырнадцать или пятнадцать, когда мать, сорвав голос от крика, избивала меня до полусмерти и сажала под замок. И я далеко не всегда сбегал: иногда это не представлялось возможным, если в дело впутывали сигналки в виде Рега и Кричера, иногда сам не хотел. «Тебе же не от дома плохо» — говорил Рег через замочную скважину моей двери, осмелившись выбраться на пару слов ночью. «Это от тех таблеток». Тех, не твоих. «Подожди немного, совсем чуть-чуть, и тебе обязательно станет лучше. Обещаю», — скулил тихий мальчишеский голосок. Будто это было простудой. Я исправно ждал, и мне действительно становилось легче. Но только до тех пор, пока я не выходил на улицу и, осчастливленный, не объебывался по уши. Дом и Лондон были двумя противоположными, конфликтующими мирами со своими законами. Дома я не мог по-настоящему торчать из-за семейных увещеваний разной тяжести и редких угрызений совести. На улице я не мог не торчать из-за своей любимой компании. Переступая порог, я тут же забывал обо всех тяготах и обещаниях. В Лондоне для меня не существовало ничего, кроме ребят, клубов и веществ. Тумблер переключался подсознательно, я это даже не контролировал: просто шел к цели, как тупой солдат. И приходил к началу — крикам родителей и слезам брата. В те времена, когда в барьере между этими реальностями начали образовываться прорехи, смешивающие пространство (если менее пафосно, то когда я начал воровать из дома и жрать колеса в комнате, чтоб не сдохнуть), я понял, что жить двумя жизнями дальше не выйдет. Придется выбрать что-то одно. Поэтому да, я прекрасно понимал Лунатика. От этого никогда не избавиться — сколько бы времени ни прошло, сколько раз бы ты не назвал себя полностью выздоровевшим, когда-нибудь в один хуевый день ты сорвешься. Я не хотел принимать такую участь, я яростно боролся, я избегал Рема как мог. Не только из-за проблем с наркотиками. Проводя время с ним, я чувствовал, как вода сквозь пальцы ускользает, отдаляется от меня Барти, а этого ни в коем случае нельзя было допускать. Лунатик был старым шрамом на сердечной мышце, а Барти занозой в заднице человеком, с которым мы прошли огонь и воду. Настоящие огонь и воду — мы прожили столько чистых дней вдвоем, радуя друг друга. С Ремом из хорошего были только трипы и старые компанейские воспоминания, все остальное занимала боль. Но я, как лох, напяливший розовые очки, это отрицал. 24 августа 1978 года Я слишком часто пропускал смены, сбегая гулять с Лунатиком. В конце концов меня вытурили (я бы на их месте тоже не вытерпел), и я решил устроить себе пару недель отпуска перед поисками новой работы. Барти об этом ничего пока не знает — и не узнает, если я хорошенько изловчусь. В последнее время его отчего-то подозрительно легко надурить; может, на самом деле он обо всем давно в курсе и готовит тайную, ужасную месть? Надеюсь, что нет. В общем, отложив все дела до сентября, я третий день подряд преспокойно отдыхаю в логове Рема. Он не кололся полтора дня, и сейчас сам не свой, хоть и старается этого не показывать. Мы разговариваем о всяких пустяковых бессмыслицах, и в один момент сворачиваем явно не в ту степь. — У меня опять из-за этой хуйни не стоит, прикинь? — беспечно делится развалившийся на матрасе Рем, покуривая дешевую сигарету. — Мгм, — дым идет не в то горло, я немного закашливаюсь и от неловкости закидываю одну ногу на колено, как бы ненавязчиво отгораживаясь. — Давно? — Да с середины июля где-то. Очень хорошо, что только стены с потолком видят мое смущение. Кроме нас здесь никого, и я могу занять любой матрас, какой пожелаю — на безопасном от Лунатика расстоянии. — И как ты это объяснил Нейту? — Да никак, — он усмехается через фильтр. — Он под коксом настолько поехавший в этом плане, что даже не замечает. Пыльные несмазанные шестеренки в моей голове туго приходят в движение. Кх-кх-кх. — Вот ты гандон, — почти взаправду надуваюсь я. Ведь тогда, давным-давно, не могло идти и речи, что Лунатик не будет в активной позиции. Все шишки мне! — Пришлось идти на жертвы, — отшутившись, он взмахивает рукой, не начинай, типа. Тот случай с порнофильмом остается по сей день неприкасаемым, и вряд ли мы когда-нибудь его обсудим. Это одна из тех тем, которые лучше никогда не поднимать, не ворошить, не баламутить и еще сто синонимов. Иначе будет только хуже. Обоюдные проебы прощены, на этом стоит остановиться. — А ты, ну, у вас типа серьезно, да? — спрашивает он. Да-да-да, Рем, да, вырви ты уже это слово из своего лексикона! Перевести тему кажется уместным, но он как всегда переводит ее не туда. — Сириезно, — смех его хриплый, булькающий и прерывистый. Как запись старой пластинки, намного хуже, чем два года назад. — Не собираешься отсюда переехать? Подхватишь еще заразу. — Собираюсь, — кажется, он кивает, ухватившись за подброшенную подсказку. — Но пока не знаю, к кому. Что-то все в последнее время жутко негостеприимные. Его сарказм побуждает меня тоже захихикать. Пролежав до нужного времени, я ухожу домой — в понедельник попросил Барти больше меня не встречать у магазина. Довольно подозрительно, но я сказал, что хочу проветривать башку после целого дня «добрый день, оплачивайте, до свидания» напролет, и он вроде бы даже мне посочувствовал. Вечер с Барти проходит как обычно. Пару недель назад он поостыл к своим безумным деяниям, теперь с ним можно поддерживать конструктивный диалог дольше двух минут. Но у меня нет ни желания, ни какой-то необходимости: язык устал чесаться с утра до вечера. — Все нормально? — спрашивает Барти перед сном, прочесывая пальцами мои спутавшиеся волосы. Длина дурацкая, до середины ушей — кудри толком не завиваются, пряди просто стоят в разные стороны и местами пушатся. Надо бы прикупить хороший шампунь, от кускового мыла им совсем нехорошо… — Все прекрасно. А что? — Да ничего. Когда я найду новую работу, обязательно свожу нас троих на прогулку. Они должны поладить — в том смысле, что обязаны это сделать ради меня. Ебучий мир опять пополамится, но я уже в курсе его игровых правил. Взболтать, но не смешивать. Слить их в одну вселенную, чтобы не пришлось выбирать. Может, когда Белл вернется, это будет еще проще. ………………………………………………………………………………………………..

Оборотни

— Ладно, скоро вернусь с джином, не скучайте! Сириус подмигивает и скрывается за дверью. — Чудесно, — говорит Бартемиус. — Чудно, — говорит Ремус. Гулкие шаги в подъезде стихают. Сириусу удалось собрать их в предпоследний летний день для качественного и долговременного знакомства, как он сам выразился. Несколько раз, усиляя эффект. Ремус в это даже немного поверил — и разуверился, увидев Бартемиуса Крауча на пороге. В свободной белоснежной рубашке без единого желтого пятна и черных брюках-трубах. Напряжение между ними можно пощупать рукой. Пощупать и отдернуть руку, настолько оно искрит антипатией. Дамокловым мечом, тяжелеющим с каждой следующей секундой, над ними висит молчание. Они не разрывают глазного контакта — светло-карие и темно-карие глаза. Светло-рыжеватые и густо-медные волосы, теплый и холодный подтоны кожи, широкие и узкие плечи, прямой нос и нос с горбинкой. Чистый и зависимый. Похожие и резко различающиеся. — Сириус говорил, ты очень умный. — Да, я очень умный, — Бартемиус растягивает губы в язвительной ухмылке. — Про твой ум он мне ничего не рассказывал. Ремус сам не знает, почему сказал именно это. Возможно потому, что считает себя намного умнее и готов выпрыгнуть из болтающихся штанов, чтобы это доказать. Лось против лося. — Сыграем? — он пригласительно проводит рукой над недоигранной шахматной партией, разложенной на столе между ними. Пока что Ремус живет в квартире с тремя студентами, его старыми друзьями с района. Один из них с подросткового возраста любил шахматы, особенно шахматы с Ремусом, и был даже рад ненадолго приютить стоящего противника. Утром они начали партию, но не успели доиграть: теперь ему, переставляющему фигуры в исходные положения, придется долго извиняться. Если он не нажрется джином, как мразь. Если они с Сириусовым недоноском не поубивают друг друга. — Сыграем. Бартемиус сидит в пухлом бордовом кресле как королева, нога на ноге, руки — чинно на подлокониках. Ремус плебеем приводит доску в играбельную форму: руки немного подрагивают от недостатка героина в крови, это одновременно отвлекает и хлеще заводит. Но ему нельзя рисковать, нельзя ударить в грязь лицом! — Прошу прощения, — душа валлийский акцент, он корчит извиняющуюся гримасу и достает из кармана жестяную коробочку, которую недавно умыкнул в магазине, с порошком. После одного вдоха, приблизительно равного полутора дорожкам, Ремус морщится, шмыгая носом, и сосредотачивается на игре. Первая белая пешка уже выдвинулась на тропу войны, ее полководец не выражает ни капли отвращения. Только пустое безграничное равнодушие. Кисти над фигурами двигаются стремительнее орлов — им нельзя медлить, если они собираются закончить до возвращения Сириуса. Ремус знает, что до ближайшего супермаркета почти тысяча футов, но так или иначе хочет поскорее с этим расправиться. С шахматами и с Бартемиусом. И с царящим напряжением, липким, душным и угнетающим. Никто из них не вырывается вперед. Бесясь от недоказанности интеллектуального превосходства, Ремус решается на отчаянный шаг — пытается провести пешку до дальнего поля, призвать на помощь вторую королеву. И подставляет себя под удар, лишаясь второй ладьи. — Грустно, — улыбается Бартемиус, элегантным лебедем сбрасывая черную фигуру с доски. Пешка Ремуса не добивается цели — ее съедает притаившийся на другом краю доски слон. На двоих у них остается девять фигур, почти все поля пусты. Наступает самый долгий и трудный этап. Загнать короля. — Ты ведь понимаешь, что тебе не победить. Я не сдамся, — самым низким своим голосом говорит Ремус, стараясь звучать вкрадчиво и пугающе. — Жаль расстраивать, но я тоже, — Бартемиус раздумывает над ходом больше минуты, и тикающие настенные часы начинают нервировать Ремуса. Сириус уже должен скоро вернуться. Бартемиус отлично играет, Ремус не может этого не признать. Сириус не кривил душой, назвав его одаренным во всех смыслах. Потеряв последнюю пешку, Ремус снова заговаривает, чтобы отогнать панику и не впадать в преждевременное обречение: — Отлично играешь. Не участвовал в местных турнирах? — О, нет, — Бартемиус поджимает губы. Может надменно, может боязливо. — Это, вообще-то, моя первая игра не против себя самого. «Пиздит!» — злобно думает Ремус. «Нагоняет важности!» Сириус говоил ему, что у Бартемиуса было достаточно проблемное детство, но Ремус не такой глупец, чтобы поверить в такую очевидную ложь. Хотя Бартемиус действительно трогает шахматные фигуры впервые с момента, как сбежал из дома годы назад. Иногда вещи в голове могут быть реальнее, чем наяву — даже без помощи химикатов, так он полагает. — Ясно. Ферзь на С5, — еще немного, и получится шах. Легко разрешаемый, но хоть какой-то. Скепсис плещет из глаз Ремуса, Бартемиус это видит и забавляется. «Какой идиот» — куражится он в своих мыслях. «Он проиграл на этапе предложния мне сыграть» — и давит противника морально, не торопясь с ходом. — Что же, что же, что же мне делать… — нахально тянет он, теребя паучьими пальцами белого ферзя. — Столько возможностей тебя прикончить… Бартемиус не сводит глаз с Ремуса, который вот-вот загорится алым пламенем. Вкус близкой победы отдает солью прокушенной от эйфории губы, кончик языка по-рептильи слизывает набухающую каплю крови. — Я знаю, чем вы двое занимались все это время, — мурлычет Бартемиус, чей угрожающий силуэт в кресле никак не вяжется с тоном. Ремус вспыхивает, заливается томатной краской — Сириус рассказал про тот пьяный поцелуй?.. — Безработные лжецы. Ферзь со свистом съезжает по диагонали, ставя короля под шах. Оторопело проморгавшись, Ремус поспешно уводит того в укрытие. Соображая на предельно допустимой мозговой скорости, он не продумывает тактику, а пытается осознать, где они могли оступиться. И даже не догадывается, что их засекли, рассекретили и подслушали в самый первый понедельник. — Сириус..? — начинает было Ремус, но его прерывают отрицательным покачиванием головы. — Нет, он в неведении. Смолкнув, Бартемиус продолжает довольно качать головой, улыбаясь как маньяк. На нижней губе скопилась новая капелька, и он с наслаждением ее смакует. — Удивительно, не правда ли? — белый король попадает в заточение его руки, обволакивается ладонью в блестящих бисеринках пота, трется об нее в недвусмысленном жесте. — Люди играют в это более пятнадцати веков. — Шашки придумали раньше, — противящийся каждому тезису Ремус с ненавистью смотрит, как верхушка фигуры исчезает в тонких обкусанных губах. — Но мы ведь не в шашки играем, да? «Если я сломаю все фигуры об твою заумную башку, то можем сыграть и в шашки» — приклеившись взглядом к влажному языку, проходящемуся по изгибам дерева, думает Ремус. «Ей же потом другие люди будут играть! — содрогается он, но не ругается вслух. Щеки втягиваются, делая скулы острее; розовеющий рот смакует фигуру с нежностью и обожанием, так сексуально, что Ремус впервые рад своей героиновой импотенции. — Короли — лучшие фигуры. Ради короля другие готовы убивать. Готовы расстаться с жизнью, — сладко выдохнув, Бартемиус с сожалением расстается с фигуркой, переставляя на соседнюю клетку подальше от вражеской королевы. — На доске каждая фигура важна, не только король, — Ремус скрежещет зубами, и вдруг находит неочевидное решение проблемы. Да, так будет лучше всего. — Шах. Тень сомнения на короткий миг мелькает на лице Бартемиуса, затуманивая взгляд. Но он быстро озаряется ликованием, оно простреливает его через спинной мозг лучшим оргазмом в жизни. Кристально-чистый триумф. Смех клокотанием вырывается из груди, но его нельзя показывать, нет, пока нет… — Грустно, Ремус, очень печально, вообще-то, — Королева, всю игру кружащаяся вокруг Короля, отлетает на четыре клетки влево, сбивая соперницу. — До этого момента было правда интересно. Шах и… Если бы Ремус до сих пор качался, он бы не оставил от Бартемиуса мокрого места. Не то взревев, не то всхлипнув, он подкидывает доску в воздух, переворачивая фигуры и не давая Бартемиусу вынести приговор. А потом подается вперед, смыкая руки на его худой тщедушной шее. Под пальцем быстро проступает живая венка с бешено бьющим пульсом, ах, столько предметов для зависти! Столько поводов размазать его по стенке! — Он никогда не будет с тобой, — хрипит Бартемиус, скалясь через силу. Воздух со свистом проходит через его зубы, кровь на губе давно запеклась в корочку. Ремус, переступив опрокинутый стол, одним коленом упирается в кресло, сжимая руки крепче и яростнее. Черные вены на сгибах рук, выставленные майкой-алкоголичкой, становятся темнее ночи от усердия. Белки наливаются кровью, как у быка перед матодором. Как у оборотня в полнолуние. Доказать. Доказать, кто тут главный.

Показать, чей Сириус.

Как он мог выбрать этого урода? Насколько надо опуститься, чтобы разглядеть в нем… что-то. Что-то положительное, что-то притягательное. «Да Сириус точно свихнулся!» — негодует РемусБартемиус, захлебываясь ревностью. Скучающий вид Бартемиуса сподвигивает свернуть тому шею, но до этого не доходит: солнечное сплетение настигает стремительный и крайне болезненный удар. — Черт, — отмахиваясь от звездочек, Ремус сгибается пополам. — Блять, ебаный ****р! Сердце пропускает удар, легкие сбиваются с ритма, да все идет наперекосяк! В рукаве у Бартемиуса запрятан дополнительный туз, уготовленный специально для Ремуса. Ради Короля. Ради Короля. — …цкие очереди! Эй, я… Ебаный принц Уэльский, что здесь происходит?! Они оба поворачивают головы в сторону растерянного Сириуса с прозрачной бутылкой в одной руке и белым пакетом во второй. Его присутствие в частично разгромленной комнате выбивается из ряда вон, его не должно здесь быть. Так думают и синеющий Бартемиус, и краснеющий Ремус. Хватка ослабляется, и Бартемиус беззвучно ловит кислород белыми губами. Они еще сразятся. …………………………………………………………………………………………. Мой план с треском провалился. Сначала мы надрались и поцеловались с Ремом, потом Барти и Рем подрались. Я был в ахуе. И оба ничего мне не рассказывали, не раскалывались. Таким образом у меня с Ремом были секреты от Барти, у меня с Барти — от Рема, а теперь у Барти с Ремом были какие-то секреты от меня! Что они не поделили, энциклопедию? Еще и стол перевернули, долбоебы. Рему стоило подумать над сдерживанием своей агрессии, он же чуть было не убил его! Посиделки, естественно, не задались. Джин остался у Лунатика, а мы двое слонялись по Лондону до ночи. Это был самый длинный вечер за последнее время — мы не сказали друг другу ни слова. Хотя я шел и думал, думал, что можно сказать и что он может мне ответить. Следующий день я снова провел у Лунатика, уже в его новой квартире. Я ведь до сих пор «работал кассиром», поэтому не мог оставаться дома. Мы обменялись парой бытовых реплик и попрощались до вечера. А вечером Барти лег спать на пол, не отвечая ни на один мой вопрос. Горный поток водопадом нес меня в пучину смерти, и я уже не мог повернуть его вспять. Все предрешено. Пиздец мчал скоростным поездом, пока я стоял на путях и ждал конца. Или нового начала. 1 сентября 1978 года Я и Рем лежим на полу его жилища, соблюдая почтительное расстояние. Осень подкралась к нам незаметно, и темень в девять вечера поражает. Сегодня последний день лунного цикла — самый краешек месяца с кривым лукавством заглядывает в распахнутые настеж окна. С улицы залетает мошкара, но нам слишком классно, чтобы что-то с этим делать. — Так странно, — говорю я после непродолжительной паузы. — Я готов был все поставить на то, что Пит не поступит. — Да. Неожиданно. Из нас троих — Пит, да? Рем выпил всего-то одну бутылку темного пива, и все равно отдрейфовал с ней в моря опьянения. Первое сентября снова шлепает подзатыльниками воспоминаний о школе: под пивас и гренки мы проводим несколько часов, перебирая старые истории. Даже Эванс всплывала мельком, но только совместно с Нюниусом. Рем до сих пор стыдится своей школьной влюбленности, и я тактично не углубляюсь в эту тему. Его соседи сейчас отрываются в одном из клубов Сохо, так что Рем не мог не воспользоваться возможностью пригласить меня. Барти я сказал, что буду праздновать с Хвостом, но он вдруг намылился пойти со мной. Инцидент с Лунатиком сделал его колючее и недоверчивее, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить его остаться дома. Смешать две реальности не вышло — может, в этот раз получится выжить в обеих по отдельности? Хотя бы протянуть подольше. Как плачевно. Какой я пьяный. — Слышал, они с Лили в одной учебной группе. Юриспруденция. Как глупо, — не выдержав, фыркаю от гомерической сатиры. Хвост-адвокат. Не сдержался и решил вытащить своего прошлого певуна? — О нет, если меня засунет за решетку Хвост, это будет настоящее фиаско! Около пяти минут мы смеемся, подкидывая идей, как это произойдет. — Господин Лунатик, вынужден изъять у вас этот превосходный экземпляр… — …междунорожно-опасного порошкообразного вещества… — …согласно закону… — …о превышении уровня сарказма над моей персоной! Руки за голову! — Ха-ха-ха! Ха! Ха-ха! Невовремя припирает сходить в туалет. У этих богатых сидельцев на родительских шеях отличный толкан — белый, чистый и совершенно невонючий. Даже туалетная бумага не самая дешманская: от черной зависти отрываю огромный ком, хотя подтереть-то надобно только конец. Когда я возвращаюсь, Лунатик все так же лежит на спине, но с возведенными к потолку руками — трогает кромку клеенки стола. Не рассчитав шаги в темноте, ложусь чуть ближе, чем намеревался. Рем неверно — или все же верно? — считывает мой знак. Поворачивается набок и сползает ниже, оказываясь со мной лицом к лицу. Бледная луна в рытвинах и шрамах. Сколько прошло времени с тех пор, как мы баловались ЛСД? Сколько веществ прошло через нашу кровь? В темноте он едва различим. Кажется, стоит мне попытаться его коснуться, пальцы наткнутся на пустоту. Но он здесь — здесь оседающее в центре лица хмельное дыхание, здесь теплая тяжесть — прямо тут, на моем плече. Мы так привыкли друг к другу. Сколько бы хуйни между нами не происходило, наше понимание, наша общая на двоих душа не погибает. Я думал иначе до того случайного, робкого, невесомого поцелуя, оставшегося влагой на губах. Думал, между нами все кончено раз и навсегда, но жестко ошибался. Разве можно так хорошо знать другого человека, его язык слов и тела? Я самой чувствительной антенной в мире настроился на каждое его движение, каждую реакцию, как на собственные. Каждый вздох, каждое моргание, каждое микродвижение — только не отстраняйся, только не бросай меня. И из-за этого отрываться от Рема сродни стягиванию с себя кожи. Даже оглядываясь на нависающую фигуру сторожа-Барти. Он наощупь находит мои губы грубой подушечкой пальца, терпеливо ждет разрешающего знака. Я его не даю, раздумывая и метаясь между моральными выборами, но он сам сдается, приникает с поцелуем. Темнота сглаживает углы, алкоголь убивает неуверенность с неправильностью. Моя ладонь, обретшая личный разум, ерошит короткие волосы на его затылке, притягивает голову ближе. Рем настойчиво толкается языком, и я осудительно прикусываю ему губу. Не так быстро, щенок. И не так инициативно. Если уж Беллу можно, то мне и подавно. Мы словно под водой, изменчивой и в то же время постоянной. Ночной свет сине-зеленый, цвета Северного моря, Рем в нем слишком привлекателен. Как искушающая сирена в своей стихии, без единого недостатка. Этой ночью волны утянут меня еще на пару футов глубже к родным края дна. — Не томи, — шикает Рем. — Заебал. И правда. Сам не знаю, чего жду. От желания сводит челюсть, окончательно темнеет в глазах и кружит голову. Забравшись на него сверху, ужом вклиниваюсь между приглашающе раздвинутых ног. На нас до сих пор одежда, но ведь мы и не собирались по-настоящему трахаться. Просто петтинг, прямо как в шестнадцать. Укладываюсь на горячее тело и тут же собственнически впиваюсь в шею, оставляя засос. Как же круто! И еще круче отгонять его от своей шеи — сдурел что ли, оставлять на мне компромат? Я наслаждаюсь его масляной податливостью, его еле-еле выпирающим из пижамных штанов возбуждением и пламенем похоти в широких зрачках. И это всего лишь от алкоголя! Какое польщение! Мы тремся, жамкаем друг друга как пара пугливых и ненасытных школьников, дорвавшихся до кладовки. С теченем времени ответная реакция Рема слабеет, он становится скованнее и зажатее. В один момент его передергивает, переклинивает. С досадным стоном длинное тело вытягивается в струну и скидывает меня обратно на пол. — С**а, как же… плохо, невовремя… где, блять?.. — Лунатик что-то бормочет, почти неслышно за шумом улицы. — Был же, сейчас, сейчас… С**а, спиздил?.. Урою… В свободном мире люди сами себе придумывают ограничения и называют их «настоящей» свободой. Ищущий по всему дому героиновую закладку Рем тому подтверждение. Я не смотрю, как он судорожно делает себе дозняк, проще вырвать и съесть собственные глаза. Отползаю к окну подальше от поднимающегося смрада — тонкого, но для меня смертельного. Свежий воздух за окном (относительно свежий в городских условиях) лечит, даже порция выхлопных газов не сгоняет меня вглубь комнаты. Это так ужасно. Желание подступает близко как никогда. Лунный хвостик оборетает переливчатый техногенный голосок:

Не присоединишься?

Идите нахуй! ИДИТЕ НАХУЙ! Я НЕ БУДУ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!!! Боже, надо было слушаться Барти и не высовываться. Надо было не засовывать голову в жопу, не переставать просчитывать последствия. Нет. Даже если бы я делал все правильно, дорога у меня одна. Я бы пришел сюда, какую бы сторону на развилках ни принимал.

В Лондоне нет другой жизни.

Одну за одной скуриваю три сигареты. Копошения позади прекращаются после первой, подвывания после второй, но я не возвращаюсь к нему. Наблюдаю за машинами, пока меня не окликивают: — Си-и-ус. Рем сидит так же на полу, прислонившись спиной к дивану. Голова откинута на подушку, лицо смотрит ровно вверх, на потолок. — Он ушел. Безопасно, — голос монотонный, как у робота. — Иди ко мне. Он не придет. — Кто ушел? Кто не придет? Черты лица Рема корежатся в темноте, и это пугает до усрачки. Так мы оба выглядели под героином? Он сто процентов увеличил дозу, в прошлые разы его так не крыло. Мыча что-то нечленароздельное, он отрывисто машет мне руками. Человек-инвалид из фильма ужасов. На непослушных ногах приближаюсь к нему, сажусь рядом. Руки вцепляются в меня с чудовищной силой, будто этот «кто-то» угрожал меня похитить. — Нада уходить, — доверительно-паникующе шепчет Рем. — Скоро. — Хорошо, — соглашаюсь на все, лишь бы он успокоился. Скоро попустит и мы непременно уйдем. В магазин за опохмелом и персиковым йогуртом. — Но я не могу! — он так и не отодвинулся от уха, так что зычный гарк оглушает меня до звона. — Я застрял, да?! — Нет, Лунатик, все хорошо. Мы скоро уйдем, честно. — Я не могу пошевелиться! — он взвывает, отшатнувшись, и валится на пол. — Сириус! Сириус!!!

Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус Сириус

Ты застрял. ………………………………… Ночь новолуния выдалась гнетущей. Барти продолжал играть в молчанку. С новой зарплаты он купил ворох новой одежды, какие-то писчие и рисовательные материалы и внушительную стопку книг, которую сложил в углу — у нас ведь не было книжной полки. Я пиздел без умолку полчаса, уговаривая его вернуться в кровать, и добился своего. Сначала он, конечно, отвернулся к стенке, но утром я проснулся в крепких руко-ножных объятиях. Я пока не знал, что невидимоя петля на моей шее затягивалась с каждой минутой туже и туже. 3 сентября 1978 года Вчера на нервах я содрал засохший кусок кожи с пятки и теперь не могу ходить, не хромая. Чертовски больно. И будет еще больнее через несколько часов: прямо сейчас я добриваюсь перед проржавевшим куском зеркала, готовясь отчалить в клуб. Отпразновав поступление с одногруппниками, Пит позвал потусить меня и Рема. Снова. Только вот нюанс… По легенде для Барти мы тусили в пятницу, и я так и не придумал, что ему сказать сегодня. — Куда собираешься? Легок на помине. Вздрогнув, мажу лезвием вдоль скулы, оставляя порез. Барти цокает языком, но не двигается, застыв в дверях и перегораживая мне остатки света. Хоть бы по выключателю стукнул. — К Хвосту. — Я, конечно, редко с тобой куда-то хожу, но мог хотя бы предупредить. — Извини. Мыло жутко щиплет рану. Вывернув ручку крана, как можно скорее смываю пену. Выпрямившись и вглядевшись в недобритый хлебальник, вижу, что кровь не собирается останавливаться. С руганью отталкиваю Барти с дороги и бегу в нашу комнату: кажется, у нас было что-то вроде ваты и перекиси. Сев на корточки, копошусь в нижнем ящике узкого шифоньера. Книжки, тетрадки, пустые ручки, какие-то обезболивающие, документы, ого — даже пластырь есть, один… — Нет уж, — Барти не семенит, а уверенно шагат по пятам. — Знаешь, ваши «тайные» встречи с Люпином изничтожили все мое терпение. Я устал. Тело пронзают сотни фантомных иголок. С глупой улыбкой, застывшей на губах, медленно поворачиваю голову в его сторону. На улице смеркается — и в комнате тоже. Барти закрывает за собой дверь и зависает рядом, как длинное охранное пугало. Нет. Очень серьезный и деловой манекен в черных рубашке с брюками. Непривычно монохромный, но такой же пугающий, как и всегда. — Тайные встречи? Необходимо потянуть время. Сколько он знает? Что ответить, чтобы не закопать себя глубже? — Ну, думаю, могу так окрестить, раз ты соизволил их от меня утаивать, — он присаживается на краешек высокого комода, настолько высокого, что ему почти не приходится сгибать колени. — Я не… — Нет смысла притворяться дальше, я знал все с самого начала — мог даже не следить за тобой и не говорить с Люпином, все и так было очевидно. — Ты следил за мной?! — слишком резко встаю, отчего в глазах темнеет. Опираюсь на вечно приоткрывающуюся дверцу шкафа и щипаю себя за кровоточащую щеку. Мир проясняется. А Барти — нет. — Ты изменял мне? — почти тон в тон, но куда холоднее, передразнивает он меня. С**а б***ская, почему именно сегодня закончилось его молчание? Почему не завтра, когда я полностью свободен?! Да даже вчера эта тупая ссора была бы уместнее! Злясь как черт, двигаю к нему и хочу пробиться в коридор, но он заслоняет собой дверь: — Ты никуда не идешь. Мы должны это обсудить. — Что обсудить? Да, я тусил с Ремом, он мой б****кий друг детства. Я знал, что ты воспримешь все в штыки, вот и молчал! Мне нельзя общаться со старыми друзьями?! — толкаю его в грудь ладонями, но он не сдвигается. Подкатываю глаза и отхожу к кровати, пнув по дороге какую-то его коробку на полу. — Он твой бывший. И вы целовались. — Блять! — Так хочешь вернуться к зависимости от наркотиков? Он с лихвой тебе это обеспечит. — Я стою к нему спиной, но слышу приближение голоса. В конце концов он звучит прямо у левого уха: — Поэтому ты отправлял меня «домой», Сириус? Наигрался со мной? — Не неси хуйню, — будь его рука на моем плече, я бы ее стряхнул. Но он совсем меня не касается, только его напряжение покалывает хуже татуировочных игл. — Ты тоже, дорогой. Леденая усмешка обмораживает ушную раковину, но остальная часть головы загорается лавой. Хочет поговорить? Ладно, бог с ним! Придется задержаться на ебаных десять минут, так уж и быть! Резко поворачиваюсь всем корпусом: — Что ты от меня хо… — и замираю на полуслове. Это точно не зажигалка. Это, блять, настоящий револьвер наставлен прямиком в центр моего лба. Металл холоднее ярости в глазах Крауча и одновременно горячее нетерпеливого, безумного кончика языка, скользнувшего вдоль верхней губы. У него самого от меня столько секретов, почему правда требуется только от меня? — Что я хочу? — пустая ненастоящая улыбка растягивает его рот прищепками. — Я хочу, чтобы ты был только моим, Сириус. Такого аргумента достаточно для того, чтобы ты остался? Отрывисто киваю один раз, почти не двигая головой. Ком в горле мешает издавать какие-либо звуки. Дождался. Ты дождался, Сириус. Ты успешно проигнорировал все знаки и ничего не сделал. А мог бы не оказаться сейчас в такой конченой ситуации. И Барти, легший бы на лечение, тоже.

Он ведь не понимает, что делает. И ты в этом виноват. Ты за это поплатишься. Поделом.

Ага. Какая глупая смерть. Смерть от рук приревновавшего любимого.

Зато не от передозировки. Дездемона.

— Ты совсем не замечаешь, куда ведет тебя этот отброс, — приторно-ласково говорит Барти, склоняясь надо мной ниже и ниже. Я, напротив, отодвигаюсь и в итоге бесшумно приземляюсь на кровать, полыхая углем. — Отчего краснеешь? Неважно, твой чудесный румянец прекраснее рассвета на любой планете, клянусь. И глаза, о, Сириус, твои глаза ярче белых сверхгигантов, разве я не говорил этого раньше?! Он снова быстро облизывается. Тихая хрипотца льется, проникая через старые шрамы под кожу и вызывая изморозь мурашек. Мое дыхание частое и поверхностное; я и вовсе перестаю дышать, когда он наклоняется до упора и прикусывает мочку со старой сережкой. — Барти, — совладав с собой, пробую призвать в нем голос разума. — Давай остановимся и вместе подумаем, что нам делать. — Давай? Почему-то когда это предлагал я, тебе было совершенно плевать. Давай поменяемся местами, как тебе? — дуло смещается со лба на висок. Это конец? Я столько бежал, чтобы встретить смерть в темной пыльной квартире на первом зарешеченном этаже? Ради этого? И ничего уже не изменить? — Я был неправ, — закрываю глаза: может так, без созерцания этого ужаса, легче будет думаться. — Прости меня, пожалуйста. — Ох, — дурашливо вздыхает он, забираясь ко мне на колени. Тяжелый, *****. — Мне надо подумать… Курок щелкает и полностью отключает все рубильники, отвечающие за мои мысли. Остается только первобытная паника, диктующая замереть, притвориться мертвым, ни на что не реагировать… Сама по себе из уголка глаза скатывается скупая слеза. Барти неудовлетворенно шипит, покачиваясь на моих коленях взад-вперед, намеренно притираясь к паху. Сжимает двумя пальцами мне щеки, достаточно неприятно для появления второй слезы. Ну, он хотя бы не велит затолкать их обратно, как я когда-то одному человеку… — Что, не хочешь умирать один? — насильно раскрыв мне одно веко, он перемещает револьвер к своему виску. — Умрем вместе! Будем вариться в одном котле, разве это не здорово, Сириус?! Громкий хлопок отдается эхом от стен, задерживаясь звоном оконного стекла. Оторвав себе половину ресниц, я успеваю зажмуриться. Боже милостивый, пусть Чанги побыстрее вернутся домой! — Не повезло. Холостой. Продолжая восседать на мне, Барти разражается неистовым хохотом. Вырывающийся воздух лает, свистит и слетает местами на чаячие крики. Томми Ньютон дошел до своего закономерного, финального этапа развития. Логическая кульминация. Я реву, не сдерживаясь, и он легким толчком в плечо опрокидывает меня на кровать полностью. Затылок прочесывает стену, но мне сейчас вообще не до этого. — Твоя очередь, любовь , — дуло возвращается ко мне. — Насчет три? Или ты хочешь внести еще больше непредсказуемости? — За-зачем ты это делаешь? — всхлипываю я, пока он проводит языком от моего подбородка к виску и выше по револьверу. — В смысле? — оскорбляется Барти. — Я же псих, психованный психопат, как ты этого до сих пор не понял, глупый? — Я верил в тебя, — в противовес его истерическим визгам говорю очень тихо, почти не размыкая губ — их все залили сопли. — Сколько раз я повторял, что я чудовище? Чудовище, настоящее чудовище! Почему ты не верил мне, мистер Жалостливость? Взрывается второй холостой. Барти страстно впивается в меня, кусая губы и язык. Где носит Чангов? Моя удача не бесконечна! — Не убивай меня, пожалуйста, — он тяжело дышит мне в шею, а я выосвобождаю сдавленные его бедрами руки и закрываю лицо. — Могу трахнуть тебя этим чудесным стволом, как тебе альтернатива? Тогда я точно тебя прощу. Барти стонет и кудахчет, теребля меня за волосы, ухо; оттягивая кожу шеи и лица. Металл съезжает по торсу и с трудом залезает под пояс джинс. Если сейчас будет реальный выстрел, я останусь без члена. Ну, лучше без члена, чем без мозгов, да? Хах… Звук открывшейся входной двери отвлекает Барти буквально на долю секунды. Перед моими глазами проносится яркая призывная вспышка: «сейчас или никогда!» Сосредоточив в кистях все силы, спихиваю его вперед. Рука соскальзывет и снова жмет на спусковой крючок, но, к счастью, снова мимо. — Что у вас там? — испуганно интересуется Чанг. Барти в максимальном бешенстве округляет глаза, выливая на меня поток неаристократической ругани. Со всей дури пинаю его, лежащего на полу, в бок и в один прыжок достигаю коридора. Он злобно воет, пытаясь подняться. Сердце колотится с гулкой болью, от адреналиновой гипервентиляции кружится голова. — ПРЕДАТЕЛЬ! Я успеваю отскочить, и пуля разносит часть косяка в щепки. С разбегу влетаю в шлепанцы и выбегаю в подъезд. Барти продолжает сыпать проклятиями; судя по нарастающей громкости, он догоняет. И вот я снова в бегах. На улице темно, хоть глаз выколи, только правый край новой луны освещает мне путь. Я, петляя, специально выбираю как можно менее освещенные улицы с выбитыми фонарями. Содранная пятка не дает быстро двигаться, и Барти почти ловит меня, когда я прыгаю в закрывающиеся двери отъезжающего автобуса. Как во сне оплачиваю проезд, даже не глядя на его наверняка ошарашенное уменьшающееся лицо. Я спасен. Меня колотит, как припадочного. Люди косятся, точно думают, что я наркоман. Идите нахуй, посмотрел бы я на вас… Автобус идет по неизвестному мне маршруту, но я не схожу на следующей остановке — вдруг Барти сможет добежать туда? Перестраховавшись, встаю ровно через семь остановок где-то в Плейстоу. Спускаюсь в метро — там-то уж точно не заблудишься, с таким количеством указателей на каждом шагу. До клуба добираюсь через час, выдохшийся, как гончий пес. Далеко не сразу нахожу Лунатика и Хвоста. Толкаясь между потными, дрыгающимися телами, я, не в том месте и не с тем настроением, как сбежавший сумасшедший вглядываюсь в лица незнакомцев. — Бродяга! — Пит цапает меня под локоть и утягивает к барной стойке. — Давно не виделись! — Боже, Пит, я так рад тебя видеть, друг! — крепко обнимаю его, как в последний раз. Он неловко похлопывает меня по спине и отстраняется, занимая руки интересного вида лиловым шотом. Я бы сейчас нажрался до беспамятства. — Что с тобой? Марафон пробежал? — Рем, порядочно наклюкавшийся, смеется со своего барного стула. Перед ним два пустых стакана и один пустой наполовину. Глядя ему прямо в лицо, заражаюсь сначала лучезарной, кривозубой улыбкой, а потом заливаюсь смехом. Мы втроем ржем с самой тупой шутки на свете, трое старых друзей, собравшихся заново в одно целое. Все вернулось на свои места. Как и должно быть. — Есть че? — предостерегающе оглядываясь, пододвигаюсь к Лунатику. Минуту назад я хотел набухаться, но от запаха алкоголя выворачивает. Нужен другой способ расслабиться, и я знаю, что у Рема он всегда с собой. Мне жизненно необходимо это сделать, иначе я от страха двину копыта прямо здесь и сейчас. Рассказ подождет. — Ну естественно да, — Рем ныряет ладонью в глубокий карман, украдкой доставая маленький блестящий конвертик. — Только чуть-чуть, мне оставь, — видя мою трясучку, он сам разворачивает его. — На, нюхни, успокойся. Прикрываясь руками и спиной Хвоста, я, под строгим контролем Лунатика, чуть-чуть отнюхиваю из его запаса. Как давно меня не бил по голове ебаный успокоительный обух! Господи, пусть это длится вечно! Героин. Моя жизнь и моя жена.

Теперь понимаешь Лунатика?

Еще как. Сижу, втыкая на лыбящегося Рема, несколько минут, а может быть и часов. Пит с кем-то разговаривает, иногда пытаясь вовлечь меня в беседу. Я не слышу ни одного его вопроса. Они в закулисном пространстве, значит их не существует. — Кстати, — вздергивает брови Рем и вытаскивает непойми откуда тощего и лохматого очкарика. А потом моя жизнь разделяется на «до» и «после». — Это Джеймс.