Дневники Бродяги

5 сентября 1978 года В подвале темно и сыро. Тусклые белые лампы, висящие на большом растоянии друг от друга, дают очень мало света. Коридор кажется полосатым. С потолка капает. Эти звуки, по идее, должны успокаивать, но меня лишь пробирают мурашки. Капает сильно — пол местами залит на целый дюйм. Это хорошо, потому что по хлюпам я могу отслеживать шаги. Его шаги. А он — мои. — Сириус. Он не растягивает слова. Он никогда не коверкал это имя, священное звездное имя «Сириус». Зов тверд и резок, почти как у отца в противовес визжащей матери. Сириус. Сириус. — Тебе некуда бежать, Сириус. Только успокоившееся сердцебиение вновь ускоряется. Я думал, что оторвался. Ну, насколько это возможно в длинном извилистом коридоре без развилок. Зачем я вообще сюда полез? Господи, вот бы выход оказался неподалеку, из-за бега пропала всякая чувствительность в ногах. Продолжаю путь вперед. В лужах валяется старый хлам: какие-то бумаги, ненужная мебель вроде разодраных тумбочек и голых кроватей на пружинах, битое стекло и сломанная электроника. Что это за место такое? Стены резко сотрясает приступ хохота. Громкое эхо волной ударяет меня в спину, уносясь дальше в полосатую бесконечность. Кажется, даже лампы закачались. Сжавшись в трусливый ком, я заставляю себя двигаться дальше. Ступор замораживает, но стоять нельзя. Медлить тоже. Голос совсем близко. Срываюсь на бег, преследователь за мной. Он больше не зовет, слышно лишь чавканье обуви. В темноте я постоянно натыкаюсь на препятствия — больно ударяюсь голенью, потом коленкой. Притаившаяся поперек узкого коридора кровать сваливает меня плашмя, но я быстро поднимаюсь и продолжаю бежать. Будет забавно, если впереди ждет запертая дверь. На очередном повороте непослушное тело заносит и впечатывает в холодную стену. Мельком оглядываюсь назад — зря — он выныривает из мглы в лужу света, скаля рот с острыми зубами-бритвами. Высокий, тонкий, как макаронина в смокинге, с зализаными назад мокрыми волосами — красными в кривом освещении. С блестящим языком. — Сириус. Ноги заплетаются, тяжелеют и не желают переставляться. От страха я будто бы превращаюсь в желе, такое же аморфное и беспомощное. Падаю на колени и упорно ползу на четвереньках. На удивление, у меня получается немного оторваться; возможно, он запнулся о ту же самую кровать. Немного успокоившись, я карабкаюсь по комоду с выдвижными ящиками и кое-как встаю в полный рост. Стесанные локти с ладонями саднят и щиплют, все в какой-то пыли и паутине. Стряхиваю их, но грязь как намертво приклеилась. — Умрем вместе? Срываюсь с места потревоженной ланью в очередной участок темноты. Бежать, нельзя стоять! Он близко, он дышит в затылок, он почти схватил меня. Быстрее, быстрее! Нос улавливает порыв тонкого свежего ветерка. Учитывая, что почти весь коридор пропах какой-то гарью и типичным подвальным запахом, это хороший знак. Еще немного, и можно будет позвать на помощь. Совсем немного поднажать! Коридор перестает изгибаться, выравниваясь в точную математическую прямую. Чувство, что я бегу прямо не меньше четверти мили, когда черно-белая гипнотическая полосатость обрывается. Ну, вот и… Пустая стена. Не веря глазам, я подбегаю к ней вплотную, ощупывая и ударяя ладонями шершавый бетон. — Сириус, — голос залезает в левое ухо, вылезая из правого. Мне не хочется оборачиваться, но я зачем-то это делаю. Он не похож на чудовище из фильмов. Почти обычный человек, если бы не глаза — черные дыры Бездны. Безумно щерясь, Барти берет меня за подбородок, приближая к себе для последнего, убийственного поцелуя. — А-А-А-А-А!!! Подрываюсь вверх, отчаянно колотя кулаками воздух. Ног совсем не чувствую: ошалело оглядевшись, вижу, что на них сладко дремлет свернувшийся калачиком Рем. Мы на разложенном диване, застеленном детской простынью с мультяшками. Пит справа, с головой под одеялом — я знаю, что это он, по специфическому всхрапыванию, похожему на гул подводной лодки. Вот это мы уебенились вчера. — Тебе бы с Лунатиком кличками поменяться, — шутливо говорит задорный голос. — Во сне базаришь много. А он — как раз бездомный. Загорелый лохматый парень в очках набекрень полусидит на придвинутом к стене столике, попивая что-то из кружки. На нем только штаны из шотландки, так что теперь видно, что вчера я ошибался на его счет — нихрена он не тощий. Если бы меня не ебал шок от кошмара, я бы по достоинству оценил и квадратные сиськи, и бугристый пресс, и громадные бицухи. Вот кому-кому, а ему вообще не идут очки. — Я тоже бездомный, — сиплю так, что сам себя не слышу. Парень приставляет ладонь к уху, и я прокашливаюсь. — Неважно. Ты…? — Джеймс, ага. Хорошо вчера повеселились. Сползаю на пол и оглядываю себя. Блять, вот чем воняло во сне — кто-то опалил воротник моей футболки. Может, даже я сам. Пиздец. Ничего не помню. — А… э-э… — почесываю затылок и с холодком ощупываю недостающий клок волос. — А сколько времени? — Семь, — Джеймс потягивается, играя мышцами. В его подмышках черные кустики волос, ну и мачо. Я смущенно закрываю глаза. — Будешь кофе? Киваю, нетвердой походкой обходя диван. Лунатик, потерявший мишень для обнимашек, потихоньку стаскивает с бурчащего Хвоста одеяло. Во сне они такие милашки. В это время от них точно можно не ждать никаких бед. — А хули ты не спишь в такую рань? — потирая глаза руками, прохожу вслед за ним на малюсенькую голубую кухню. Обессиленно шлепаюсь на табуретку, пока он заколдовывает турку. — Проклятие жаворонков. Как бы поздно ни лег, всегда просыпаюсь с петухами, — крутанув ручку электроплитки, он поворачивается ко мне и складывает рельефные руки на груди. — Да и на занятия скоро. А ты? Точно, занятия. Это же, вроде бы, одногруппник Пита? В таком случае его тоже надо расталкивать, проебать первый день — хуже не придумаешь. — Кошмар, — уныло занавешиваюсь челкой, насколько это возможно. В рот будто насрали кошки, и голова раскалывается. Джеймс, помешав ложкой будущий кофе, садится рядом. Везде почему-то пахнет сигаретами, хотя я не вижу ни окурков, ни пепельницы, ни полупрозрачного дымка в воздухе. Неужели это от нас?.. — Н-да уж, — Джеймс зевает, заражая зевком и меня тоже. Снимает заляпаные чем-то очки и, о боже, протирает их оттянутой резинкой пижамных штанов. — Наверное, этот Барти очень страшный. — Невероятно, — поднимаюсь, как на измене, и быстро отворачиваюсь, пока мой член не пришел в боевую готовность. Странно, что этого не случилось ночью. А может, и наоборот. — А где тут туалет? — Та дверь справа. Клевые та-ту, кстати, — бросает он мне в спину. Мои уши пунцовеют, как две свеклы. Придется все-таки сдирать с себя кожу, видимо. ---------------------------------- / вы продолжаете листать предыдущую стопку. Новые страницы чисто-белого цвета, поля заполнены примитивными рисунками / Я попал в рай, и для этого даже не пришлось умирать. Дружба с Джеймсом вернула меня из восьмидесятилетнего возраста обратно в восемнадцатилетний. И жил он на одиннадцатом этаже двенадцатиэтажки — чем не секретарская Иисуса Христа? Почти что в небесах. Он был идеальной четвертой шестеренкой для нашей компании. Очень энергичный чувак, от него за милю разило богатством и мелкими правонарушениями. И эта типичная для жителей центральных графств манера говорить, разбивая длинные слова на слоги. Его родаки там владели целой резиденцией с садами и полями — ебануться, правда? — отправили любимого сыночку учиться в Лондон. Он не был сокурсником Пита, нет, сэр, Поттеры бы никогда не отдали его в настолько убогую шаражку. Джеймс поступил (во многом благодаря спортивным достижениям) в Имперский Лондонский Колледж и в ус не дул, обитая в подаренной мамой и папой квартире. Архитепический пиздюк. Классический представитель золотой молодежи. А видок какой у него! Будучи «почти профессиональным футболистом» он обладал отменным телом весом под сто восемьдесят фунтов (плюсом прилагался тупой и наглухо гетеросексуальный мозг); волосы цвета воронова крыла никогда не лежали ровно, сколько бы он ни причесывался. Машина для убийств в очках. Зачем он их носил — загадка, я ни разу не видел, чтобы он держал в руках что-то с буквами (кроме освежителя воздуха или порно-журнала, но там читать необязательно уметь). На учебу он, в отличие от Пита, с первых дней забил, целиком отдавшись спорту и развлечениям студенческой братии. Не могу сказать, что не повел бы себя так же на его месте. В свободное от колледжа время мы часто тусовались вместе. Он был крайне рад тому, что буквально в первые дни ему удалось обзавестись крутой компанией, которая могла провести экскурсии по всем злачным местам, недоступным простым обывателям. На тот момент он не сидел ни на каких наркотиках, но был горазд выпить: раньше он даже и не пил особо-то (вонючий спорт), но поступление и переезд — весомый нажираться каждый божий день. Характер у него тоже специфический. Джеймс был очень гордым и самовлюбленным, настоящий олень. Я бы нисколечки не удивился, если б он умел сам у себя отсасывать. Все всегда должно было идти именно так, как он сказал. Однажды у них с Ремом состоялся воистину легендарный диалог: они обсуждали музыку, и Джеймс в грубой форме обсирал всех исполнителей, о которых вспоминал Лунатик. Тогда Рем спросил, типа, что тебе тогда вообще нравится, эвфуистический ты кретин? «Ну, мне нравится Игги Поп», — подумав, ответил кретин. «Это потому, что его тоже зовут Джеймс, да?», — Рем не успел договорить, так как комната сотряслясь в громком гоготе. Да, да, за глаза мы кликали его «оленем», но при нем — ни в коем случае. Очень страшно он обижался, наш очкастенький гандон. Обижать Джеймса Поттера было недопустимо, потому что тогда он перекрывал нам доступ к своим несметным богатствам. Наконец-то я в роли подсоса богатея, какие непривычные чувства это будоражит во мне! В самом начале, пару стопок назад, я сказал, что он жил не в самом центре, но и не в трущобах (ага, наконец-то мы добрались до этого момента!), наш офигевший от большого города и свободы олень. Мы с Ремом, последние говнюки, почуяв сладкий аромат наивности, быстро набились к нему в друзья, да он только рад был. Мечтал поскорее приобщиться к «городской культуре». Бога ради, хотя позднее я скучал по старому Джеймсу, лишенному дурацкой нервной суетливости. / Низ страницы украшает рисунок оленя. Отложив ее, вы натыкаетесь на несколько фотографий Джеймса Поттера во дворе старого образца. На одной из них он гладит бродячего пса / Когда мы впервые покинули поттерово логово, проводили Хвоста до метро, то пошли вдвоем туда, где временно жил Лунатик. Ну, и я тоже. Временно пришлось держаться на плаву в сквоте, у меня ведь вообще не было никаких вещей, денег... Тогда мы, захлебываясь алчностью, пересчитывали поттеровский кэш и прикидывали, как раскрутить его на шмотки и билеты на концерты, которые можно впоследствии заложить. Проблема заключалась в том, что Джеймса не надо было раскручивать — он сам бросался деньгами направо и налево, не скупясь ни на что. До мерзости искренне хотел с нами подружиться. Тогда в баре его не Хвост привел. Он подошел к нему с Ремом самостоятельно, так как вообще никого пока не знал. По итогу мы так часто у него зависали, что в один прекрасный день он предложил попросту не уходить. Я и Рем, в край задолбавшиеся прыгать из хаты в хату, радостно согласились тот час же. Пит не решался съехать от родителей, но активно забегал к нам в гости. Джеймс ласково окрестил нашу-свою обитель «мародерским логовом» — что с него взять. Даже табличку на дверь повесил, идиот. Нельзя сказать, что мы хорошо на него влияли. Естественно. Спустя какой-то год новехонькая квартира превратилась в царство хлама: тысячи окурков, не влезающих в подобия пепельниц, бутылки, банки из-под консервов, шприцы столетней давности, чеки и всякий бытовой мусор. Засаленый (и местами зассаный ковер) вонял хуже смерти, потому что мы, не стесняясь, плевались и выплескивали промывашку со шприцев прямо туда. Неподготовленного человека этот запах застарелой крови и героина сразил бы наповал. И по всему полу, и на стенах были большие пятна засохшей крови, потому что когда достаешь шприц из вены, в нем остается кровь, которая быстро может засохнуть и испортить годную машину. Так что мы заляпали стены и потолок. Бе… кровь на потолке, кровь на стенах, большие пятна, словно место убийства. Это продолжалось долго. Не сказать, чтобы все было красным, просто большие бордовые потеки. И кровь стекала на пол и на стол, куда они бросали ватки. Полная деградация. Надо было бы сфотографировать все это дело, вышел бы шедевр, но я не смог. Какое-то время у нас была кошка, но она сбежала к соседской старухе Батильде, той ещё кошатнице. От ее двери несло мочой ещё хуже, чем от нашей! Что-то меня занесло. Надо возвращаться к основной нити повествования. / Между страниц лежит обывок общей фоторгафии Сириуса Блэка, Ремуса Люпина, Питера Петтигрю и Джеймса Поттера. Видны только их головы и вскинутые руки / / Почерк становится уже и мельче, но он все еще разборчив. Поля пустеют / Кто-то должен был забрать мои вещи из… паучьей норы, думаю, это подходящее словосочетание. Я не знал, пришел ли в себя Барти, или эта его сторона была им всегда, проверять на собственной шкуре не хотелось. Я связался с Чангом, как только протрезвел и добрался до телефона: по его словам, Барти так и не вернулся домой, хотя я был уверен, что он караулил меня где-то поблизости. Да я, бля, каждого угла стремался! Как бы я ни срался, пришлось попросить Чангов не заявлять в полицию о произошедшем. Если копы потянут за одно, всплывет все остальное: наши поддельные документы, наш возраст, не соответствующий двадцати одному году и даже, возможно, наша связь с Трэверсами. А там и мое с Куртом ограбление, и мое приторговывание, да дохуя всего. С властью мне ни в коем случае нельзя было иметь никаких дел. Благо Чанг оказался достаточно понимающим, чтобы сделать так, как я сказал. Мои вещи он, улучшив момент, отнес в ближайший пункт камер хранения, и, сообщив код доступа, сгинул из моей жизни. Вместе с Барти, так я думал. И все равно ходил, постоянно оглядываясь. Когда в его душе произошел переломный момент? Как я мог быть так слеп, чтобы ничего не подозревать до самой последней минуты? Почему, почему это случилось? Почему именно с ним?! И со мной?! Он был ближе родной крови и одновременно дальше самых далеких звезд. Это и являлось той самой взрывной смесью прекрасного, которой мне так в себе не хватало. И его страшная метаморфоза выдрала это прекрасное с мясом, глумлясь и куражась. Барти. Он свободно входил туда, куда был запрещен доступ Лунатику — запрещен им самим же. Мы с Барти пережили одинаково травмирующий опыт, прошли через десятки грязных члрук. Рем не знал этого — в его известности находился один процент из ста. С Ремом мы прошли через ужасающие героиновые отхода, а с Барти, с Барти мы восстали из мертвых, поднялись живыми из спидового пепелища. С Барти мы были чисты. Мы сражались. Но он проиграл — и я вслед за ним. Насчет пр прост хастл х работы в –хххх насчет dde До самой смерти я не мог нормально воспринимать взрослых мужчин. Барти, наверное, тоже. Рем в меньшей степени. Я пробыл в этой сфере не так уж и много, но этого оказалось достаточно для надлома, для полного извращения понятий любви и близости. Моя биография, описанная ранее, полностью это подтверждает. Пожалуйста, если перед вами встанет выбор, никогда не выбирайте проституцию. Даже если вам покажется, что это ненадолго или что вам это никак не навредит. Жизнь в страхе, отвращении к себе и паранойе — разве этого вы хотите? / Между страниц вложена пара автобусных билетов, на обороте которых записаны какие-то телефонные номера / Я так и не понял, с хера ли мы с Лунатиком помирились. Все произошло так быстро и стремительно (два с половиной месяца не подходят под описание «быстро и стремительно», но для меня так оно и было), что понять и переварить что-либо не представлялось возможным. Только после того, как Нейта положили в нарколожку, он понемногу начал раскрываться передо мной, по кускам рассказывать о тех полутора годах нашей разлуки. Белл был неплохим парнем, который (как и я) оказался достаточно жалостлив, чтобы не бросить Рема на произвол судьбы (несмотря на Ремово систематическое свинство) и попытаться помочь. Я думал, что у нас с ним взаимная вражда и ненависть, но, блять, именно Нейт после той встречи у Уилла накапал Рему на мозг, чтобы тот начал шагать в сторону нашего перемирия. Неприятный парень, но полезный. Просто в тот январский момент он оказался слишком эмоционален. Я очень бы хотел, чтобы между нами не вырастало больше никаких конфликтов. Потому что простил его даже за тот кокаин. Тогда, по молодости, я со злостным упорством винил в своей зависимости от тяжелых наркотиков всех подряд, кроме себя, и Белла в первую очередь. Как это так, он целенаправленно дал мне кокс и угробил мне жизнь! Вот только если бы не Белл, это был бы Боунс. Или Хлыст. Да кто угодно, вообще кто угодно. И сразу с героином, это мне еще повезло! Бродяге все равно, у кого брать стафф. Хорошо, что я это осознал. Может, мудачества во мне от того стало чуточку меньше. / Почерк выровнялся и вновь стал размашистым. В правом верхнем углу ручкой нарисована связка воздушных шариков разных оттенков синего / Кстати говоря, Белла в нарколожке задержали еще на несколько недель — он был яростно против, и чуть не сбежал во второй раз, но его родаки так или иначе решили перестраховаться и инвестировать в сына бабла. Хорошие чуваки, меня бы моя мать послала нахуй. Сдохни в канаве, так бы она мне сказала. Ну, может, в каком-то случае ему это пошло бы на пользу, не знаю. Я не лежал в нарколожках. И у меня не было заботливых родителей. Правда, Нейту пришлось взять академический отпуск из-за того, что "лечение" пришлось как раз на начало осени. Представляю его реакцию, не позавидуешь. Ну, при желании он ведь мог вернуться, в этом не было ничего такого. При желании мы бы все могли горы свернуть. А вот кто расстроился, так это Рем — думаю, он рассчитывал вернуться с ним в отношения или типа того. Навещать Белла ему (не родственнику, а значит хуй-знает-кому) не дозволялось. Та пара интрижек у нас с ним не получила продолжения; видимо, опомнившись, он решил до поры до времени побыть девушкой солдата, кто его разберет, этого Лунатика. Меня это не задевало. Я, честно, заебался от любви, слишком с ней сложно. Особенно с Ремовой любовью, с ней все вдвойне, втройне запутаннее. Для Джеймса, кстати, Нейт был «лучшим другом и бывшим соседом Рема». Да, именно так. Забавно как-то вышло — мы не успели вовремя предупредить Пита и он сочинил для Джима свою верисию, в которой Натаниэль стал Натали. Так Рем обзавелся девушкой, мифической сестрой друга брата нашего старого знакомого. / Следующие листы отличны от предыдущих — их цвет кремовый, черная клетка резко контрастирует. Почерк стал крупнее и круглее, простых рисунков — еще больше / Джим был клевым. Нет. КЛЕ-Е-Е-Е-ЕВЫМ. Ебать каким классным. Просто пиздец! И жить у него было очень клево, ебать как клево!!! Наконец-то и в моей жизни настала белая полоса! В кои-то веки можно было не думать об аренде, о счетах, о воде и электричестве, НИ! О! ЧЕМ! Джим платил за все. И был счастлив. Ну, за хавчик, сиги и наш дозняк не платил, но мы ведь не настолько наглые, чтобы поносить его за это? Деньги за еду мы вносили почти поровну — Джимми чуть больше, потому что (читайте елейно-приторным голоском) я не буду есть эти помои, это вредно. Если бы кличка «Красавчик» не была застолблена Диггори, который жил-поживал в тюрячке, она бы мигом отлетела Джиму. Но жизнь на то и жизнь, чтобы подкидывать палки в колеса, так что поиски подходящей кликухи стали главной загадкой семьдесят восьмого. В общем, он покупал свою суперздоровую еду для качков-красавчиков. Хотел и нас приобщить, забавно вышло. Наши с Лунатиком желудки настолько привыкли к дерьму, что сперва отторгали нормальную пищу, вследствие чего мы не слезали с толчка, сгоняли друг друга по очереди. И блевали, только мусорку успевай подставлять. Джим был в ахуе. Джим много с чего был в ахуе. Лунатик, ты жил ЗДЕСЬ? Я в ахуе. Сириус, ты реально сбежал из дома в шест-надцать? Я в ахуе. Вы се-рьезно начали торчать в ЧЕТЫР-НАДЦАТЬ? Я В АХУЕ, РЕБЯТА-А!!! Постоянное пребывание в ахуе вынудило его начать понемногу курить. Самые элитные сигареты, естественно, не более одной штуки в день. Наверняка его ебантяи из колледжа были в культурном шоке при виде такой длинной дымящей штуковины. Сига-что? Да, я язвительная мразь, завидующая богачам, и что вы мне сделаете? Порвете лист? Давайте! Недаром же Джим так и не нашел с ними общего языка, предпочтиая проводить внеурочные часы с нами. С Мародерами. / Неожиданно из страниц вываливается пучок засушенных кленовых листьев / 14 сентября 1978 Мы трое уже относительно переросли «фазу бунтарства», но Джима бесоебит каждый раз, как в первый. Мы его не сдерживаем. Нам самим нравится побесоебить как мелким подросткам. Будто мы до сих пор в школе. Каждый раз Джим удивляется метро, как маленький. Хвоста его реакция забавляет; меня тоже смешит, но во мне хотя бы присутствует достаточно такта, чтобы это скрыть. После каждого восторженного «я в ахуе!» я наступаю Питу на ногу. Мы направляемся в центр, сегодня без бухла — половине из нас завтра чухать к восьми утра на занятия. Лохи. Хотя мне бы тоже не мешало пойти искать работу — долго на государственные шиши Лунатика мы не протянем. Я бы тоже такую схемку провернул, да ебаные документы… — Схожу в МакДак на неделе, — загнавшись, сообщаю Рему. — Поработаю малеха. — Ну пиздуй, — он незаинтересованно кивает, наблюдая за бегающим вокруг колонн Джимом. А может, и не в МакДак… Тяжело найти место, куда берут всех без разбору. Я завидую тем, кто знает, кем хочет стать. У кого есть нормальна мечта. Цель. Как они поняли, чем хотят заниматься, и почему я ничего не хочу? В целом, зачем мне о чем-то мечтать — все равно ведь ничего не получится. В МакДак, значит в МакДак. Эх, а на фабрике было так классно. На станции полно людей — газетчики, в основном частных изданий, несколько «музыкантов». Мужик с ручной обезьянкой, предлагающий моментальную фотку на «Полароид». Вот бы мне такую хренотень, заебался уже пленки проявлять! — Ебануться, обезьяна в метро! — ебучий-оручий Джеймс тормозит около обрадовавшегося деревенщине мужика. Незамедлительно тычет пальцем: — Не, ну вы видели? Видели?! — Видели, Джим, — Хвост усирается от смеху, согнувшись пополам и закрыв лицо руками. Поттер взлохмачивает и без того торчащие волосы и в следующую секунду переключает внимание на подъехавший поезд. Так же возбужденно. Мы забираемся в последний вагон, самый трясучий — самый кайфовый для Джима. Обезьяна в метро, ну вы видели? Старухи недовольно на нас косятся. Я, на потеху ребятам, повисаю на поручнях, корча рожи и хлопая пятками друг об дружку. Джеймс умирает, держась за бока, и вскоре тоже запрыгивает на поручень напротив. — Ебать пиздец, ха-ха-ха!!! — он перекрикивает бабульку, гневно потрясающую клюкой. Рем тихо закуривает. Хвост с дикой улыбкой смотрит на разворачивающийся цирк, не принимая участия, но и не препятствуя. Раскачавшись, пинаю Джима и получаю коленом в ответ. Нам так весело, что остальная часть вагона пересаживается подальше. На следующей станции нас ссаживает контроллер. -------------------------- / К углу листа скрепкой прикреплена маленькая фотография Сириуса Блэка размером 3х4. На его глазах кружки огурца, рот приоткрыт. Кажется, он спит. Подпись сзади новым, косым почерком: «ригинерирует» / Почти каждый вечер мы либо выбирались шляться в город, либо зависали у него дома. Его квартира была рассчитана на одиночное существование наедине с учебниками — по задумке его папаши с мамашей, но мы приспособили все под трех с половой человек. Хвост хоть и не был нашим полноценным жителем, вполне мог за него сойти: его длинные желтые волосы были ВЕЗДЕ, от подушек до слива в ванной. Да-а-а, у Джима была настоящая ванна! Я обожал ежедневно плескаться в ней дельфином, набирал почти каждый день. С того дня, как меня выгнала Меда, я не принимал нормальную ванну, обходясь коротким душем. / Низ страницы разрисован пузырьками. Перевернув страницу, вы видите фотографию Сириуса Блэка в ванной, пытающегося прикрыться горой пены / Найти что-то в Логове было нереально — если потерял, прощайся с этим предметом навсегда. Это с концами. Я много чего там посеял, от носков до бумажника. Жаль, ничего не взошло. На микрокухне было не развернуться, но в этом и не стояло соотвествующей необходимости — мы редко готовили, чаще разогревали что-то или варили кофе. Ну, Джим изредка варганил себе какую-нибудь безвкускую овощную хрень. Диван в единственной комнате был всегда разложен и вмещал до шести супер-плотно уложенных человек; мы сдвинули его в угол, рядом валялся матрас на всякий случай, как дополнительное сидельное место. Пустой книжный шкаф отвели под музыкальную дребедень и журналы — ну, бывало, Лунатик реально ставил туда книги, если попадал в особенную фазу луны и посещал библиотеку. Письменный стол оттащили в центр комнаты — за ним ели, играли в карты и травили байки. Неизменно всегда на нем лежала миниатюрная шахматная доска, которую Рему придарил друг — ни я, ни Джим играть не умели, так что он разыгрывал партии сам с собой. Скука смертная, но, как говорится, чем бы дитя ни тешилось… В случае Рема, лучше шахматы, чем героин. Он не бросал и завязывать не собирался. Нейт не был ему ни уроком, ни примером. Я тем более. Я нюхал в «режиме начинающего», за компанию, но как это бывает с давнишними героинщиками, игла не заставила себя долго ждать. Новая подсидка пришла как никогда быстро. 21 сентября 1978 года — Как думаешь, когда он сдастся? — Рем методично готовит себе ширево, сидя на полу в темном коридоре квартиры Джима. Поттер — на удивление гостеприимный человек. Нас ни разу не прогонял, даже в стельку пьяным он разрешал нам переночевать с ним на одном диване. Добрый хозяин двух блохастых песелей. Кажется, именно этого он и ждал от «жизни большого города». Приключений с бандитами вроде нас. — Ты про что? — я сижу рядом, теребя конвертик фольги. Мне срочно требуется ромашка или гадалкин шар судьбы: нюхать или не нюхать, нюхать или… — Ковда он уве вазвешит остаться ут насовсем? Мы и так пошти отседа не вылазим, — будничным тоном говорит Рем, затягивая ремень на плече зубами. Выплюнув кожу, он слегка нервно шмыгает носом. — Хороший вопрос, — меня тоже он достаточно часто посещает, несмотря на периодические угрызения совсети. — Тебе не кажется, что мы его тупо используем? — Не кажется, — хмыкает Рем, вводя рыжую жижу в синюю вену. — О-о-ох! Блять! — он откидывается на стенку, не забывая вытащить шприц и прижать кровоточащую дырочку. Спустя пару минут открывает глаза, пусто пяля в пространство: — Не кажется, Бродяга, мы и так его используе-е-е-е-ем. А что такого? — Ничего, в целом, — неуверенно пожимаю плечами. — Он вроде не против. — Конечно, не про-о-отив, — он с наслаждением вытягивает ноги в дырявых носках. Его слова замедляются, а тембр понижается. — У него сво-оя голова-а на плеча-ах, уже взро-ослый ма-альчик. Пусть де-елает, как хо-очет, нам же только лу-у-учше. Джим, на самом деле, ушел на пары больше трех часов назад, тогда как мы торчим тут со вчерашней внеплановой тусы. И уходить не собираемся. Он должен ведь скоро вернуться, и тогда веселье продолжится! Я, как загипнотизированный, смотрю на шприц с кровавой ваткой. Кончик такой острый, наверняка его не использовали и трех раз. Новенький. Джим пока не знает, что мы на черном. Интересно, разрешит ли нам остаться, если — когда — узнает? Может, он тоже подсядет? На сиги его вроде легко удалось подсадить… — Я, пожалуй, тоже уколюсь, — сглотнув, подбираю все причиндалы и поднимаюсь на затекшие ноги. — Да бога ради, — фыркает Лунатик. — Ку-уда погнал? Чем тебе тут не устра-аивает? Мнусь на месте, застыв между ним и дверью в туалет. И правда, что? — Хочу сделать это один. Есть что-то в первом после затяжного нуля уколе. Особенное, таинственное. Очень похожее на те времена, когда только-только подсаживался, мелкий и наивный. Настоящий ритуал. Эффект дежавю. О, Господи, как дрожат руки! Как в первый раз! Если меня и ебнет так же, как в первый, будет вообще космический улет. Я закрываю дверь на щеколду, вытираю туалеткой чью-то мочу с ободка унитаза. Джим, свинья, наверняка его. На самом деле гигиена меня сейчас не сильно волнует, просто эти блестящие капли бесят до мурашек. Раскладываю на алюминиевой раковине ложку для варки, шприц и, в самое сухое место, ватный шарик. Побыстрому промываю шприц, проверяю забитость иглы — нормально. Развернув фольгу, аккуратно вываливаю бело-коричневатый порошок в одолженный у бедного Джимми столовый прибор. Свет слишком желтый, оттого порошок кажется грязнее обычного, и я с трудом это игнорирую. Подставив ладонь, набираю из крана чутка воды и втягиваю в шприц, выпрыскиваю в ложку. Ох, как захватывающе! Как бы не смыть ненароком! Моя дрожащая рука по старой памяти двигается выверенным американским боингом. Щелкаю красной пластмассовой зажигалкой, подвожу пламя под ложку и размешиваю густоватый осадок кончиком иглы, пока его консистенция не становится приемлимой. Не проворонив ни капли, опускаю в ложку ватку. Вонзаю иглу в шарик, втягиваю ядовитую ржавчину в циллиндр. Пока затягивается ремень, внутренности во мне переворачиваются и сминаются в комок — это все реально взаправду? Я сейчас шир-нусь?!

А вот Барти точно до сих пор чистый.

Барти меня чуть не грохнул, так что иди-ка ты нахуй, дорогуша.

Как скажешь, ха-ха!

Закрепив ремень на худосочном плече, тяну его своими кривыми желтыми зубами — вижу эту картину в зеркале, и сразу отворачиваюсь. Ужасно. На коже сразу вздуваются жилы, нащупать здоровую толстую вену не составляет труда. Где-то в глубине души вспыхивает секундное колебание, которое тут же придушивает спазм желания. Организм, жаждущий удоволствий, находящихся в такой от них непосредственной близости, требует немедленного продолжения! Поршень опускается наполовину, внутрь попадает капелька крови. Готово. Ослабив ремень, впрыскиваю остальное и зависаю, закинув голову назад. Я чувствую каждый семидюймовый волос на своей голове, чувствую каждую ебаную пору, выделяющую пот и сало. Я всесилен. Я властелин своего тела. Я внутри и снаружи, я не отсюда, но я здесь. Это настоящее безумие. Весь мир безумен. — Ты охуителен, малыш, — широко распахнув глаза, глазею на свое неебически красивое отражение. Стекло холодное, но горячим губам приятно. Так вот как это, целоваться с самим собой. Ставлю десятку, что Джимми проделывает это каждое утро. Устав от скрюченной позы, слегка смещаюсь, прислоняясь к зеркалу щекой. — Пиздец, пиздец я в ахуе… — облизнув кудрявого нарцисса напоследок, отхожу и напяливаю на себя гримасу обыденности. Никто не должен знать, чем я тут занимался после укола. Странно, кстати, что Рем до сих пор не начал долбиться в дверь. Я бы начал, если бы он так долго не выходил. Рем спит, растянувшись в коридоре. Подрубив свет, мягко пинаю его носком в спину: — Подъем, земля вызывает Лунатика! — Отъебись, — он вяло отмахивается, но я-таки оттаскиваю его через силу на матрас, благо он в последнее время не слишком тяжелый. — Что скажет Джим, если увидит тебя в таком виде? — цокаю языком. Меня не особо-то и прет, доза была маленькой. А вот Рема прямо расп******сило. Сидит с отвисшей челюстью, как горилла, зрачков почти не видать. Остаток времени до возвращения Джима пытаюсь привести его в более-менее порядочный вид. Ух, надеюсь, он принесет пожрать чего-нибудь легенького. Я бы не отказался сейчас от йогурта или творожка, но в последнее время приходится от них отказываться — по неизвестной причине стоит мне съесть хоть ложку, живот скручивает адски. С молоком та же шняга. Хотя, может быть, в дальнейшем это как раз пригодится, когда кишечник встанет от геры. Рем предлагает покурить, но я не могу ему это позволить — разве что на балконе, куда он свой зад точно не дотащит. Джим ненавидит запах сигарет в доме, мы ни за что не успеем проветрить. — Ау, есть кто? — а вот и Поттер. Он такой громкий, боже. Думаю, в детстве Джим проглотил микрофон. Хлопает дверь, щелкает замок. Немного погодя в арку суется лохматая башка нашего друга — очки все в дождевых каплях, улыбка до ушей. Отвечаю ему такой же, Рем вторит отстающей кинопленкой. Пока Джим возится с пальто и грязными башмаками, тихо ругаюсь на Лунатика, ведет себя слишком неестественно. Но, залипнув на однотонные персиковые обои с вкраплениями блесток, он меня не замечает. — …мне тут подогнали одну вещь, — со знанием дела говорит откуда-то из прихожей Джим. — Крутая штука, говорят. Он материализуется перед нами, то ли реально не догоняя под чем мы, то ли давая поблажку. На раскрытой ладони, слишком светлой по сравнению с остальным телом, маленькая зипка с двумя колесами. Хуй знает, какими. Я миксовать сегодня не собираюсь, пусть сам проверяет. Вряд ли его империки могли подсунуть что-то опасное. Вежливо отказавшись, серьезно у него спрашиваю: — Джим, ты когда-нибудь пробовал наркотики? Может, мы с Ремом и собирались гипотетически его подсадить через какое-то время, но как-то это чересчур быстро. Нужны все стадии принятия... Смотреть на зеленыша со стороны оказывается так странно. Так себя чувствовали Молли и Пруэтты? Господи, если он глотнет, за ним же придется следить! Мало ли что, о, нет, за что? — При-ка-лываетесь? Конечно, я курил траву. — Именно, что прикалываемся, придурок, — у Рема чудом прорезается голос, сразу саркастичный. Джим непонимающе моргает, решив, наконец-то, протереть очки подолом белой рубашки. — На самом деле, — продолжает Лунатик доверительным шепотом, — мы и сейчас кое под чем. Даю ему осуждающий подзатыльниик, и он валится на свои же колени. Джим пожимает плечами, распаковывая пакет и изучающе вглядываясь в колеса. — Ну, сидите тогда, что ли. Куда пойдете в таком-то состоянии, — достав из рюкзака почти пустую бутылку воды, он закидывыается и запивает все водой. — Можете вообще не уходить, мне абсолютно похуй. — Правда? — Лунатик выпрямляется, вскидывая невзрачные брови. — Правда-правда, — усмехается Джеймс. — Будто от этого что-то изменится. Пока Рем переваривает новую информацию, меня распирает телячья нежность ко всем вокруг. Что довольно странно — во мне ведь героин, а не что-то, побуждающее к любовным действиям. Дело не в веществах, наверное. В ситуации. — Я так рад, что вы мои друзья! — налетаю на Джима с объятиями. Боковым зрением замечаю взгляд Рема, как бы говорящий: «ты ебанулся?» Мне плевать на него, потому что в данный момент, пока вокруг меня теплые, пахнущие кленовыми листьями руки Джима, нет в мире человека счастливее. Меня окончательно разъебывает переизбыток непонятно откуда взятых эмоций, и я всхлипываю. Неужели у меня снова есть свой дом? Рем — пророк? Может, устроить его на работу экстрасенсем? — Знал бы, что ты так от-реа-гируешь, господин Бродяга, предложил бы раньше, — похлопывая меня по вспотевшей под тоненькой футболкой спине, удивленно говорит Джеймс. — Твое предложение здесь ни при чем, Джим, — утерев месяцем с запястья нос, откидываюсь обратно. — Просто я рад. Я рад, что мы здесь втроем. Друзья. — Друзья, — эхом повторяет Лунатик. — Оке-ей, — тянет Джим, сто раз пожалевший о своих словах. — Но если спиздите что-то, я натравлю копперов. Просто предупреждаю. Он поднимает обе руки, согнутые в локтях, и все мы смеемся. А ведь прав, черт. С Джимом нельзя не играть по-честному, это против всех моралей, нах. Таких людей нельзя, попросту запрещено дурить сверх меры. Всему есть пределы, в конце-то концов! Джим — замечательный человек. --------------------------------------- Героин снова пожирал нас. Я кололся реже и меньше Рема, который на радостях перешел в турбо-режим. Но часто, жаря картошку и собирая заказы в бомждаке, я не мог думать ни о чем, кроме того, как бы вмазаться. Хоть чем-нибудь, лишь бы отпустило, чем угодно! Боясь повторить судьбу Лунатика, я не прибегал к наркотикам на рабочем месте, закидываясь пачками обезболивающих, только бы покончить с этим дерьмовым состоянием. Вместе со мной работала одна девчушка, может, на год младше. Она тоже сидела, я видел это по загнанным глазам и сухим мертвенно-серым губам. Ей недолго оставалось, судя по всему. Крайняя стадия. После работы я всегда возвращался домой через кленовый парк. Осенью там было очень красиво — дорожки устланы желтыми и красно-бурыми листьями, резными и сверкающими от дождевой воды. Я ступал по ним и не мог понять, легче ли мне оттого, что кто-то, как и я, угодил в ту же ловушку. И даже хуже. Думаю, нам непозволительно винить таких, как та девушка, за сорванные тормоза. По крайней мере, не только наркоманы виноваты в своей проблеме — не будь в мире наркобизнеса, не было бы и наркоманов. Взрослые совсем за этим не следят. Я имею ввиду, ответственные взрослые, а не те, типа Кромвели, которые только и делают, что наживаются на людях. Да, слегка однобокая позиция, яро-обвинительная. Спрос рождает предложение, говорил мне Лунатик, так что мы с тобой тоже виноваты и причастны к этому пиздецу. / Вложена фотография туманного дня, где перед прачечной стоят Сириус Блэк и Питер Петтигрю. У первого в руках розовый тазик с кипой одежды / На работе мне, кстати говоря, девчонки не давали проходу. Не гости — куда там, спускаться до такого тараканьего уровня, я про сотрудниц. Меня осыпали записками и скромными комплиментами, а также приглашениями погулять. Но я был тверд и обходительно от всего уворачивался. Дайте Бродяге передышку! Плюс, моя клятва... В целом, время текло замечательно, а потом из лечебницы вышел Натаниэль. Я ждал, ждал с большим нетерпением этого дня, едва ли дни в календаре не зачеркивал — ибо Рем заебал чахнуть, как забытый на год кактус. Колючий и сухой. Мне думалось, что после их воссоединения все будет нереально охуенно, но кто бы мог догадаться, что Нейт все испортит. 29 и 30 сентября 1978 года — Блять! Блять! Блять! — Рем скачет, трехногой кобылой пританцовывая вокруг нашего бордового телефона, крича в трубку, как умалишенный. — Где это случилось? Блять, вы серьезно, сэр?! Сегодня Нейт должен был преспокойно покинуть стены медучереждения и, проведя немного времени с семьей, встретиться с Ремом в городе. У меня выходной сегодня, так что я, по-королевски отмокая в ванне, ловил приход, пока Лунатик с два часа стоял, ожидая Белла в условленном месте. И вернулся он настолько злой, что я от страха чуть не ухнул под пену с головой. Естественно, у него не было мелочи для звонка с городского, так что наш домашний телефон третировался добрых полчаса, пока мистер Белл (как я думаю) не соизволил снять трубу. Я тихонечко вылезаю из воды, сразу обматываясь полотенцем — дверь на распашку, и сейчас не лучший момент смущать Лунатика. Трубка, гневно лязгая, летит в держатель; сука, не дай бог сломает, Джим же башку открутит! — Что случилось? — вытираю вторым полотенцем голову (было бы что вытирать). — Да все, блять, случилось, — цедит Рем, принимаясь мерить коридор шагами. — Сбежал нахуй, прямо с порога. Даже до машины не дошел. — Ебануться, — сочувствующе качаю головой, а про себя проклинаю Белла последними словами. Ну кто так делает?! — Ну, я тогда собираюсь? — Куда, бля? Он замирает, насупленно глядя на меня исподлобья. Смешной и злой. Запахнувшись плотнее, протискиваюсь мимо него в комнату, к огромному платяному шкафу. — Искать. Куда еще, блин? — стоит сдвинуть дверцу, на меня вываливается допотопная полосатая рубашка со школьных времен. Сойдет. Он не отвечает, но с его стороны сквозит безмолвная благодарность. Я уже научился ее считывать. Кашляя, начинает остервенело искать сигареты, чтобы чем-то себя занять, лишь бы не разговаривать. Пока я облачаюсь в поисково-походный наряд, сетуя на мокрые волосы, он на ходу сочиняет план маршрута: — Так, сначала, значит, поедем в Сохо, пройдемся вдоль Риджент-стрит до Пикадилли. Или, нет, лучше начнем с Пикадилли и пойдем на север… Да, свернем к Кинг-Кросс и до Пентонвилла… Вряд ли Нейт сейчас на Пикадилли или Кингс-Кросс, но я не спорю. Ему виднее. Мы шерстим одну улицу за другой, вечером подключаем даже Пита — Джеймса не втягиваем, ему это ни к чему. Белла знать не знает, пусть лучше проведет этот приятный пятничный вечер с кем-то кроме нас, оболдуев-нахлебников. Каждые полмили я оглядываюсь: не в поисках Нейта, а в страхе увидеть кого-то совсем сегодня ненужного. — Это бесполезно, — ноет Пит, придерживая для нас дверь непримечательного паба в сотый раз. — Мы так никогда его не найдем. Мы же в Лондоне! Кутаюсь в новое (для меня) черное пальто с крутыми подплечниками — естественно, под вечер меня пробрал жуткий холод, и я, осмелев после четвертушки дозняка, выменял его у пьяного в драбадан пари. Здоровее буду, без остатков порошка-то и бумажки на кружку пива. Сделка года, Джим будет в ахуе. — Хуендоне, — огрызается Рем, ускоряя шаг. — Хуле возитесь, двигаем жопами! — Лунатик… — устало окликаю его, еле волоча ноги. Нам давно полагается передохнуть. Хотя бы пять минут. — Что Лунатик, что?! — он гневно оборачивается, сверкая молниями из глаз. — А если бы я пропал, вы бы так же меня искали? — Нет, но… — Но, но, но! Он так же важен для меня, как и вы! Если вы так заебались, я пойду дальше один! Пит, уже смирившийся с очередным скандалом, давно уселся на ступеньку перед пабом и вовсю курит. Меня разрывает между тем, чтобы к нему присоединиться и тем, чтобы бежать за стремительно удаляющимся Лунатиком. — Постой! — кричу ему вслед, но он не останавливается. — Стой, сучара! Ты..! Глотнув холодного воздуха, захожусь кашлем. Пит встает и, докуривая без рук, хлопает меня по спине. Выпустив дым из носа, сплевывает бычок на землю и тушит ногой. — А у него нет контактов его друганов, там? — очень вовремя, флегматично спрашивает он. — О которых его родаки не знают. Гребаный гений. Почему мы сразу до этого не додумались? Надрывно ору во всю глотку Рему. Может, мое призвание — театр? Я бы неплохо играл драму. Да и комедии тоже, просто живу в них. — РЕ-Е-Е-Е-ЕМ! За ближайшим углом, куда свернул Лунатик, что-то неистово грохочет — на дорогу выскаивает и укатывается круглая крышка мусорного бака. Кто-то явно не в себе. Грохот не утихает: Рем срывается на полную катушку. Оставив Хвоста наскребать монетки для звонка, бегу туда, в эпицентр бури. Рем сражается с коробками и жестяными урнами, как король великанов с жалкими людишками. Пинается, топчет, машет руками — целая сцена. Его бы тоже в театр, главным лиходеем. В неровном свете фонаря — ровном, вообще-то, просто его силуэт слишком быстро кружится — лицо кажется как никогда изможденным, землистым и худым. Ноги-спички в зауженных брюках бьют, как в последний раз. Попасть под удар такой — однозначная смерть. Ноги или меня — вот в чем вопрос. — Рем, послушай меня, — моей уверенности позавидует кандидат в премьер-министры. — ЧТО-О ТЕБЕ НАДО-О?!! — подхватив бак, он швыряет его в сторону и, разбежавшись, впечатывает в кирпичную стену кулак. Клянусь, там появилась трещина. — Ты помнишь какой-нибудь номер его кореша? Может, позвоним, узнаем…? Крутанувшись на пятках, он шныряет по округе глазами и широко шагает напролом через перекресток, к красной телефонной будке. Благо машин нет. Выпрыгнув из-за угла, зову Хвоста, который на нервах курит уже вторую сигу. Мелочи нам хватает, чтобы обзвонить трех друзей Нейта и Рема. После первого звонка, когда Рем наорал на ни в чем не повинного мальчика-зайчика, я выкидываю его из будки и позволяю проникать только руке, набирающей номер. — Алло, — третий чувак взял трубку раза с пятого. Я очень настойчивый. Перехожу сразу к делу: — Это друг Нейта Белла, он не у вас? — У на-а-ас, — какая-то явно укуренная девчонка хихикает в трубку. — Но мы его не сдадим, нет, мистер! В панике оглядываюсь — время уходит, на четвертый звонок нам не хватит. Надо срочно импровизировать. — Я его парень, — авторитетно заявляю, не обращая внимания на громкий стук в стекло. — И у меня много кокаина, — стук усиливается. — А теперь сдашь, детка? — А-а-а, — расстроенно поник голос. — Ремус? Че за та-инствен-ность… Давай, подваливай, адрес знаешь… Показываю Лунатику и Хвосту большой палец, и первый возводит руки к небу. К хвостику убывающего месяца. Мы приезжаем в старый район с резными фасадами, украшенными колоннами и горгульями. Но дома, несмотря на красоту, не выглядят ухоженно — местами виды гигантские расколы, от штукатурки остались одни ошметки, окна везде деревянные. Внутри нужного подъезда ни единой лампочки — лифта, слава богу, тоже нет, иначе нас бы в нем и похоронили. Воняет хуже помойки, рамолоченной Лунатиком. Или это от нас с ним так пасет?.. — О, приехали, — открывшая дверь на последнем этаже низкая блондинка с некрасиво прорисованными черными бровями пропускает нас внутрь. На ней старый банный халат, челюсть беспрестанно жует жвачку. Голос принадлежал не ей. Сколько их там?.. — Приехали, — смущенно кивает Хвост, проходя первым мимо оторопелых товарищей. — Я Хвост, это Бродяга. — Полли, — когда она это говорит, внутри меня что-то неприятно урчит. — Очень приятно, — скалится Пит, вешая куртку на переполненную вешалку. Хорошо, что мы его взяли: блондины обязаны находить друг с другом общий затупный язык, скрашивающий напряжение. Это место так пропитано запахом травы, что ему не поможет ни одна клининговая служба. Несколько теплых бра освещают лютый бардак, царящий в квадратной комнатке с высоким потолком — такого срача даже мы с Лунатиком не разводили. Кучи мусора, мухи, перевернутый стол, неожиданно, разобранный на подушки диван — один дерянный каркас как скелет. Грязные окна, обклеенные скотчем. — Пиздец, камин, — шепчет мне на ухо Пит. Наверное, он никогда не видел каминов вне музеев. На Гриммо их полно, меня этим не пронять. Молча киваю ему, продолжая оглядывать помещение. — Где Нейт? — грубо спрашивает Рем. — Где-то, — Полли, засмеявшись, разводит руками. — Я, вроде, не няня, сам ищи свою деточку. Все, теперь можно наконец-то вздохнуть спокойно. Нейт, прислонившись к духовке, сидя спит на кухне. Или не спит, хуй поймешь. Присев на корточки (и не заботясь о сползших брюках), Рем тормошит его, потом, по очереди раскрывая глаза, проверяет зрачки. Реагируют на свет, отлично. — Нейт, еб твою мать, — ругается он, поднимая его за грудки, как тряпку. — Что ты тут забыл? — А ты?.. — Нейт щурится, неверяще вглядываясь в лицо Лунатика, будто бы в первый раз. — Ты… Рем, Рем! Он облегченно падает в его раскрытые руки, повисая на плечах бледной тенью себя предыдущего. Серый, волосы — тусклое, грязное золото. Оставив голубков миловаться, бочком возвращаюсь к Питу, который вовсю треплется с местным населением. Из рассказа Полли и еще двух одинаковых девчонок-воробушков мы узнаем подробности легендарных похождений Белла сегодняшним днем. Одичав в заточении и вырвавшись на свободу, он первым делом отправился в тур по точкам, начиняясь всем, чем угостят, и трахая все, что подставят, забыв обо всем на свете. Бедный Рем. Забившись кокаином под завязку, Белл чуть было не откинулся в толчке одной из рюмочных, но, к счастью, его вышвырнули на улицу. Там его, с кровавой мордой, нашла и отволокла к себе Полли, хозяйка «Вечно-вечериночной» — так аборигены называли это место. Удивительное, на самом деле. Вечное веселье, никогда не смолкающая музыка и уютные гирлянды. И дохуя наркоты. Здесь всегда кто-то да был, в этой их общине. Многорукая, многоногая и невероятно счастливая семья. Барти бы был в восторге. Если бы мы знали о существовании такого места, не утруждались поисками жилья. Хотя, может быть, долговременное проживание в этом притоне не шибко-то и счастливое. Пока болтающая компашка выбирает новую музыкальную кассету, обступив магнитофон, я рассматриваю людей. Глаза притягивает белая макушка — нет, даже две белые макушки. Надеюсь, у меня не двоится в глазах. Обхожу парня, откисающего с торчащим из вены баяном, и двигаюсь в их сторону. — Эй, — переступаю преграды в виде бутылок, лежащих тел и табуреток. — Здоров, Ксен. Я в ахуе. Так он жив! Ой, улыбается мне, неужто признал? Красные глаза говорят, что он всего лишь под травкой — значит, разговор потечет по относительно ровному руслу. Сажусь напротив, ноги приятно гудят. — Здоров, — он промахивается мимо моей ладони и бестолково машет рукой, прижимая ближе спящую спутницу. Я бы подумал, что они родственники — из-за белых волос, но она слишком на него не похожа. И волосы, кажется, искуственные — вплетенные крашеные дрединки. — Какими судьбами? Сирион, да? — Ага, — похуй, завтра обо мне он даже не вспомнит. — Да так, пришли с чуваками к одному вашему. Ксено недоверчиво на меня вылупляется. Ну да, странно немного прозвучало. Из уголка его раздраженного глаза стекает слезинка, но он этого не замечает. Девушка, сладко причмокивая, льнет к его оголенной груди и длинным грязным волосам, кончающимся в где-то районе пупка. Видел бы Пит, позеленел от зависти! — В смысле? Просто пришли или…? — Просто пришли, он сегодня откинулся с нарколожки. Мы не собираемся на вас стучать или что-то такое. — А-а, — одной рукой он играет с дредами, второй поглаживает девушку по носу. — К Беллу, да? Он же с этим, с Ремом, да? — Да, — коротко киваю, подтверждая каждое его слово. — Ну и хорошо. На этом он закрывает глаза, как древний гном из сказки, и превращается в спящее изваняние. Откланиваюсь неизвестно кому и отчаливаю на кухню, по дороге прихватив и Хвоста, цветущего в саду из девчонок. — Ну зачем, Бродяга, мы так мило болтали, — канючит он, мелкий угодник. — Мы не болтать сюда пришли, — поучаю его указательным пальцем и, засмотревшись назад, налетаю на двух курящих столбов. Шуганно извиняюсь: — П-простите, ненарочно. Парни фыркают и расступаются, как море перед Моисеем. Ну и добряки. — Меня несколько раз назвали милашкой, — довольно делится со мной Пит, поправляя волосы. — Поздравляю, — достигнув кухни, трогаю Рема, так и не отпустившего Нейта, за плечо, — Эй, мы уходим или как? Он поворачивается вместе с ним, пускающим слюну на шею и видящим десятый сон. Понятно, не уходим. Вытаскивать Нейта на улицу опасно для наших законопослушных задниц — копы будут только рады принять таких явных нариков. Нет, я с Питом могли уйти, оставив Рема нянчиться со своим горе-бойфрендом, но мы же друзья. Ближе к часу ночи мы укладываемся на свободные места. Хвоста утащили те темнокожие двойняшки во вторую комнату — хорошая награда за день нервотрепки. Я ложусь в закуток у холодного камина, рядом со слившимися воедино Ксено с девушкой, укрывающимися своими волосами вместо одеяла. Рем и Нейт тоже где-то рядом, возможно за креслом. Слышу глухое воркование Рема и волей-неволей исполняюсь досадой. Мне он такого никогда не говорил. — Я скучал, я так скучал, ты не представляешь… Ответы Нейта слишком тихи и не поддаются распознаванию. И все же они красивая пара, сколько бы желчи я не лил. Как бы ни вмешивался. Произошедшее между нами летом — вспыхнуло и прошло, я не должен был заранее обнадеживаться. Только страдаю теперь, дурачье. — Засыпай, завтра поедем домой. — Люблю тебя. — И я тебя люблю. Они молчат некоторое время, потом Рем вновь заговаривает: — Нам надо слезать, знаешь. — Знаю. Это было в последний раз, завтра начнем по новой. — С чистого листа, да? — Ага. Голоса замолкают. Я сворачиваюсь в клубок, прикрываясь ковром и частью волос Ксено, и пытаюсь заснуть. Отлеживаю бок, не смыкая глаз, не меньше двух часов. Как там Пити, уже выдоили беднягу? В комнате горит только одна красноватая лампочка, магнитофон поет на самой низкой громкости. На дальнем подоконнике кто-то переговаривается, обсуждает торчевские дела. Но большинство сопит, как ни странно. Вечная вечеринка оказалась не такой уж и вечной. Без лишних звуков ползком добредаю до середины комнаты, и только потом, когда тело перестает покалывать, встаю. Перед этим в лицо мне тыкается нога в зловонном носке, и миссия по бесшумной вылазке до туалета чуть было не срывается. По-быстрому отлив — в металлической ванне кто-то громко храпит, превосходная акустика усиливает эхо в сто раз — выглядываю на кухню: там в одиночестве, бренно глядя в окно, курит Пит. Хочется до него доебаться, но что-то подсказывает мне, что лучше его сейчас не трогать. Взгрустнув, поворачиваюсь и замираю от ужаса: могильной плитой надо мной возвышается Нейт, кутающийся в плед в крупную красно-белую клетку. — Ты че пугаешь? — сипло спрашиваю у него. Надо бы вернуться в ванную, промочить горло. И сменить трусы нахуй. — Извини, — он тихо прочищает горло и заговаривает чуть громче: — Это, Бродяга, а у тебя есть что-нибудь? — А тебе не хватит, дружочек? — скептически его оглядываю. — Нет нихуя, обменял все. — Плохо, — а его нехило так потряхивает. Ебануться, он валялся в лечебнице больше месяца и низвел все это время в пыль за один день! Какой же кретин! — А не знаешь, у кого есть? «У парня твоего, у него всегда найдется», — хочется фыркнуть ему в лицо. Но я вдруг осознаю, что его колотит не отходняк, а близящийся передоз. Он че, не понимает? — Слышь, Белл, — строго начинаю я. — Иди к Рему, проспись. Утром он тебе все даст, если понадобится. — А у него точно есть? — он переминается с ноги на ногу, и я потихоньку подталкиваю его обратно в комнату. — Точно-точно, а то ты его не знаешь, — успокоив и уложив Нейта, отхожу попить. По возвращении он уже лежит в прежней позе, ложкой забившись Рему под бок. Лунатик, сковзь сон почуяв вернувшееся тепло, крепко прижимает его к себе одной рукой. Я, довльный собой, возвращаюсь на свою лежанку и крепко засыпаю до утра. Мне снится эпизод из детства, в котором меня, Рега и Цисси отправили в гости к дяде Альфарду — его дом и без того всегда походил на цирковой шатер, а во сне на него фрагментами накладываются кусочки «Вечно-вечериночной». Я гоняюсь за маленькими братом и сестрой по всему дому; мы выбегаем во двор, на зеленую лужайку. Касаюсь Цисси у цветущей узловатой сливы — она оборачивается, открывает рот и кричит: — КАКОГО ХРЕНА, БРОДЯГА?! Мог бы и спросить сначала!!! Просыпаюсь, как ужаленный, и въезжаю Лунатику локтем в нос. Ксено и девушки рядом нет — отлично, иначе бы и им досталось. — Че орешь, как резаный, еблан? — рычу на него в ответ. Рем, баюкая ушибленный нос, параллельно отчитывает меня. У него, видите ли, ломка, а я спорол весь его героин. — Нехуй было менять свой дозняк! Че мне делать теперь?! Хуй, блять, приделать. Затрахал орать, и так башка раскалывается. Досыпающие люди начинают недовольно роптать, и ему хватает совести сбавить тон. Вместо разборок я оправдываюсь, отсаживаясь от греха подальше: — Да не брал я твой героин, с чего ты решил, что это я?! — Только ты знал, что он в кармане на обратной стороне брюк! — Да нахуй он мне нужен, я вполне мог дотерпеть до вечера. Сам не уследил, бля, а я крайний как всегда! — лицо Рема красное с фиолетовыми синяками вокруг глаз, мне противно на него смотреть. Грыземся, как типичные, лишенные человечности торчки, как две полудохлые псины. Мне противно и от самого себя тоже. Рем взвинчивается, оскорбленный моей подсечкой в сторону его рассеянности, но мне не стыдно. Пусть он вчера хоть трижды с ног сбился, но за свои вещи ответственность лежит на нем. Не на Пите, не на мне, не на… — Блять, — меня осеняет. Очень хуево прошибает до самых костей. — Нейт. — Че? — Рем уже готов мне двинуть по роже, чешет кулаки. — Нейт встал? — Не, спит еще, — он хмурится, когда я его сталкиваю с дороги. — Я тут как бы не догово… Заметив беспокойство, он правильно понимает мою мысль и бросается наперерез, первым достигнув вороха из пледов. Разносит гнездо своими граблями, испуганно будит Нейта. Нейт не будится — я, стоя за спиной Рема, наблюдаю за тщетными, неверящими тычками в спину. Не выдержав, он резво переворачивает его на спину и все в комнате вдруг чернеет на пару тонов. Нейт белее снега; засохшая, почти черная кровь покрывает всю нижнюю сторону лица и передние кончики волос. Пиздец. Пиздец. Пиздец. Пиздец. — Сириус, — жалобно зовет впавший в ступор Рем приблизительно через сто ударов моего сердца. — Сириус, сделай что-нибудь. Помоги мне. Сделай что-нибудь. Сириус. Не стой. Действуй. Сириус. Шевелись. Сириус. Сириус. — Сириус. Ноги не держат, но они и не нужны сейчас — упав на колени, прижимаю ухо к стылой груди. Ничего не слышно. Вдвоем с Ремом стягиваем с него пуловер, вслушиваюсь по-новой. Тишина. Позади собирается публика, но никто особо не волнуется. Здесь такое не редкость. К нам подключается Пит — проверяет зрачки, щипает за все доступные места. По очереди взываем к Нейту, уговаривая сделать вдох. Но ничего не меняется. По нулям. Мои глаза застилает пеленой, от которой мутнеет все, кроме кровавого пятна на лице и подушке Нейта. Когда-то он меня избил. Когда-то он впервые дал мне кокаин. Он угощал меня мороженым. Его фотографию печатали в журнале. Он был очень живым человеком. Настоящим. Его можно было потрогать и пощупать. Кто-то кричит. Я, закрывшийся от мира руками, не знаю наверняка кто, но могу догадаться, что Рем. Его крик застревает в ушах, сплетаясь в один ужасающий вой вместе с тем, который я услышал после взрыва. Приоткрыв мокрые глаза, в щелочки вижу, как он, избивая подушки по бокам, лежит на его груди, рыдая навзрыд. — Пойдем, — кто-то несильно берет меня за руку и тянет наверх. Безвольно поднимаюсь и ухожу через густеющую толпу на кухню влед за беловолосой девушкой Ксено. Но крики Рема не становятся тише. — Мне так жаль, — в ее глазах тоже слезы. Наверное, она хорошо знала Нейта. — Это так ужасно. — Это пиздец полный, — отрешенно качаю головой, снова закрываясь руками. — Он же только вчера вышел. — Да? Ужасно. Нет, наверное, она совсем не знала Нейта. Просто мимопроходящая, очень чувствительная девчонка. Она обнимает меня своими маленькими ручками, заливая рубашку слезами. Подошедший Ксено, босой и в одних трусах обнимает меня со спины, щекоча волосами. Нейт весь вчерашний день только и делал, что нюхал черт знает что. Гремучая смесь стимуляторов. Под конец дня организм, пребывающий в ахуенезе от такого резкого стимула, задал сбой системы, который истолковался им неправильно. На больную голову Нейт, должно быть, решил, что порошок в штанах у Рема — мет. Наверное, это было очень больно. И страшно. Умирать от сердечного приступа в тиши и руках любимого. Это я ему сказал. — Блять, — роняю в пустоту, и четыре руки сжимают меня сильнее. Это я сказал, что у Рема есть заначка. --------------------------------- / Слова сбились в почти нечитаемые строчки, но местами между абзацами мелькают слишком большие пробелы / В тот день умер не только Нейт. Рем тоже умер. Позвонив с городского телефона Беллам, я сказал, что мы нашли труп в общественном туалете утром. Мистер и миссис Белл прибыли и забрали его незамедлительно; Рем рвался ехать с ними, но его, вонючего торчка, естественно, не пустили. Нас обвинили во всех грехах, начиная с побега Нейта и заканчивая его порошковым проебом. Я не винил их, ведь, по сути, кто мы такие? Два будущих уголовника, два безликих человека из теневой стороны жизни их сына. Нам даже не сказали, где пройдут похороны — я вызванивал бывших сокурсников Нейта и узнавал от них. Рем ушел в тот же день и не возвращался домой почти неделю. Я и Пит ничего не рассказывали Джеймсу, соврали, что он уехал навестить родственников. Это было почти правдой, потому что Рем, как оказалось, валялся в отцовском доме, заливая горе алкоголем и проклиная наркотики. Кажется, он всерьез тогда намеревался завязать. Ну, удар вышел тяжелым, спорить не буду. Первым, что Лунатик выплюнул по возвращении, это тирада о ненависти к наркологическим лечебницам. Я тоже их ненавидел. Людей, попавших в беду, там представляли уродами, не заслуживающими слова доброго; каждый день по несколько раз им читали морали и проповеди, держа на коротком поводке в самых жесточайших условиях. И попробуй только пожаловаться. Сделают ведь только хуже. Родители Белла винили совершенно не тех. Я и Рем (у Пита тот день был забит) поехали на кладбище через полторы-две недели после случившегося. На церемонии нам бы точно не обрадовались. В мокрых черных костюмах из магазина уцененных товаров, с одним сломанным зонтом на двоих мы приехали к указанному месту и поцеловали запертые ворота. Закрытое частное кладбище. Но Мародеры не были бы Мародерами, если бы оставили все, как есть. Оставив бесполезный зонт, мы нашли самый широкий зазор между прутьями забора и проникли внутрь. Могила — целый семейный участок — была что надо. На фотке Нейту было лет семнадцать-восемнадцать, настоящий щегол. Простояв рядом меньше минуты, мы быстро ушли. Рем не мог долго выносить этой тяжести. Когда мы вернулись (как раз к горячему ужину, сварганенному Джимом), Поттер спросил: «что это вы, ребятки, как с похорон?». Глядя на мое вытянувшееся лицо и на убитого Лунатика, осекся, резко заткнулся. Я открыл было рот, чтобы как-то объяснить наш вид и отсутствие, но Рем меня опередил. «Моя девушка и мой лучший друг погибли в автокатастрофе. Мы ходили на кладбище». Джеймс молчал весь вечер. Вот так вот. Соображалка у Лунатика всегда была хорошей, как бы он ни насиловал ее химикалиями. Он неотрывно скорбел, упиваясь горем каждую минуту. Даже не ходил на свои собеседования для продления пособия и чуть с него не слетел. Это было первое его относительно близкое столкновение со смертью. С Молли он почти не общался, она — моя личная трагедия, плюс в прошлом году я пережил инцидент с Лизой Долоховой. Я думал, что, наученный, смогу как-то поддержать Рема, вернуть его обратно к жизни. Пришлось покопаться в воспоминаниях, выудить из них слова Виктории, которыми она успокаивала Миру. Хреновая идея, Рем ведь не был семилетней девочкой. Теперь он напоминал мне зимнего себя. Хорошо, что рядом оказались мы, его друзья, не дававшие заплесневеть окончательно. Я гонял его в ванную, брил его харю, пока он там валялся, запихивал в него еду. Был в этом единственный плюс — пережив ломки дома у мистера Люпина, он не кололся. Даже не нюхал. Просто жрал валиум горстями, но это был огромный, просто гигантский шаг вперед. Я был хорошей сиделкой, когда был дома. А дома я теперь бывал редко, и не потому, что хотел больше заработать. Я просто не мог смотреть Рему в глаза. Там, на кладбище, меня чуть не стошнило, да и в нашу первую встречу после того дня тоже. Это из-за меня Нейт взял тот героин. Это я сказал ему. Он умер из-за меня. Из-за моей неосморительности. Из-за моей глупости, из-за моей тупой башки. Какая ирония. Я собственноручно прикончил Натаниэля Белла. И посему не мог находиться наедине с Ремусом, не знавшим об этом, дольше десяти минут. Видевшим во мне верного друга. Не способный покаяться в содеянном, я лишь прикладывал все усилия, чтобы хоть как-то сгладить острые углы своей вины. Моя дурацкая помощь никоим образом ее не нивелировала, но хотя бы снимала частичку груза с души. Меня до сих пор мучил вопрос, простил ли он меня за ту ловушку с порнофильмом, а теперь вдобавок совесть изъедала нутро за молчание. Я сам был готов свалиться в очередную яму апатии, поэтому с головой нырял в труд. Сжег себе все пальцы в ебаном фритюре. / Половину страницы занимает детальный карандашный набросок лондонской улицы с мокрой крысой на переднем плане / Хвостик тоже грустил. Не знаю, что у него случилось с теми девчонками, но вряд ли это из-за них с того дня он ходил сам не свой. Весь осунулся, как-то побледнел, потускнел — даже его ангельские волосы. Пребывая в дереализованном потустороннем состоянии, он почти ни с кем не общался — только со своей бас-гитарой и кисточками, пощипывая струны и утопая в акварели. Его позиция насчет гомосексуальности — как Ремовой, так и, предположительно, моей (после моего увольнения из ш****дрома я не давал никаких намеков, делая из Барти простого приятеля), менялась день ото дня. То он, набухавшись со своими чуваками из группы, загонял мне ужасные гомофобские штуки, предлагая разверзнуть землю и незамедлительно отправить всех геев в ад, то, неузнаваемо, превращался в самого терпимого человека на земле, сыпавшего комплиментами, как конфетти, по поводу и без. Джим яростно сопротивлялся всеобщему унынию, восцарившемуся в Логове Мародеров (разок даже угрожал всех нас нахуй выкинуть, если не раскачаемся. Пустослов). Нашему оленю хотелось тусить, а не киснуть неизвестно по кому, так что он углубился в отношения с сокурсниками. Ему не очень-то это заходило — пару раз он приводил в гости некую Эммелину и выгонял нас “погулять”, но по большей части дружбы ни с кем у него не сложилось. Тут-то на сцене и появились одногруппники Пита из колледжа, вернее, одна из них. Она появилась в Логове, когда ни меня, ни Рема не было дома. Это Хвост ее притащил, сделать какой-то общий проект. И Джеймс, надрачивающий свои спортивные журналы, пришел в ахуй, в его крайнюю степень. Лили не была того же мнения. По словам Пита, Джим и наши стены произвели отвратительно негативное впечатление, проявив сто своих ужасных качеств из ста. / Следующий лист будто бы вырван из другого места — его цвет грязно-серый, от него отдает запахом плесени. / Лили всегда была очень напориста и трудолюбива, я никогда не видел ее за бездельем. При этом в ней присутствовала странная, едва заметная толика заботливости, тщательно скрываемая маской расчетливости и упрямства. Ее нельзя было переспорить совершенно ни в чем, даже будучи триста раз уверенным в своей правоте. Все свои силы она вкладывала в «дело», неважно какое. Юриспруденция, экономика, общая политика, карьера. Кажется, у нее не было даже какого-никакого хобби или увлечения: всегда в делах, всегда в практическом движении. И улыбка у нее была перевернутой, будто бы через силу. «Если не я — то кто?» — каждый раз, когда я предлагал ей расслабиться, она начинала злиться. «Не твое собачье дело, Блэк, куда я трачу свое личное время», «Личное — политичное », «Больше дела, меньше слов» и так далее по списку всех гиперответственных людей. Да, Лили высказывалась с крайней прямотой, не терпя увиливаний и всякого такого дерьма. Ее слова иногда могли даже обидеть, но они всегда били правдой. Ну, почти всегда. Ко всему она подходила с принципом качественного исполнения — никаких «спустя рукава», Блэк, не в этот раз! И похвалы от нее редко кто дожидался, чаще она помогала именно деятельно. А для узкой касты избранных вообще могла свернуть целые горы. Хорошо, что я какое-то время числился в ней, без Лили мы бы все пропали. Если она все-таки отдыхала, брала от этого короткого промежутка все, что можно, веселясь на полную катушку. Как какой-то чертов маятник. Кто организует самое отвязное застолье? Лили. Кто затеет самый дикий сюрприз? Лили. Кто преподнесет самый феерический подарок? Лили, кто же еще. Лили была нашей подругой и матерью. Она часто простужалась, но запускала болезнь и тяжело ее переносила, забивая на лечение, хотя если болел кто-то из нас, то ему запрещалось покидать постель до полного выздоровления. В споре она могла сильно разнервничаться и сорваться на крик, отстаивая свое мнение. Во всем, буквально — во всем, видела повод посоревноваться; часто она подначивала нас всех на какое-нибудь пари, оставляя без пенни в кармане. И никогда, ни при каких обстоятельствах никому не делала комплиментов. Это у них с Лунатиком было общей чертой. Неумение нормально проявлять ласковость. Но Лунатик просто был долбоебом, Лили же… Лили стала такой поневоле. Она так часто глубоко погружалась в учебу и политическую деятельность, что, если что-то не получалось или выходило из-под контроля, у нее случались срывы — поэтому ее никогда нельзя было отвлекать от работы. Хоть всегда ко всему готовилась заранее, Лили не умела предвидеть неожиданности. Соотвественно, ее главным стремлением было взять под личную гарантию как можно больше территорий. Курс будущего Лили в ее представлениях был весьма однозначен и походил на ровнейшую лестницу. Только уж слишком много в реальности оказывалось дыр и сучков. Бедная Лили. / Следующие страницы похожи на предыдущие. / В общем, Джим сошел с ума. Он выпытывал у Пита номер ее телефона, их расписание, адрес их корпуса колледжа, номер автобуса, на котором она туда приезжала. Я видал такой сюжетец — в письмах Люка, ничем хорошим он не кончился. Но Джим плевал на мои предупреждения, карауля девчонку и постоянно зазывая на свидания. Я впервые увидел ее вне школы намного позже — где-то летом семьдесят девятого, потому что из-за милого Джеймса она шарахалась от нашей компании, как прокаженных. «Она мне улыбнулась, в следующий раз точно согласится!» — с пеной у рта доказывал Джим. Кусок оленины. «Она сказала, что если увидит его еще раз, напишет заявление в полицию», — делился по секрету Пит. Вряд ли бы полиция, конечно, стала рассматривать такое заявление, но претензия была хорошей. Правда Джима даже таким не испугаешь. / На страницу приклеена фотография. Кажется, камера лежит на земле, потому что ракурс взят снизу. Четыре парня дурачатся, взяв друг друга за плечи. Питер Петтигрю одет в кожаную куртку и красные клетчатые штаны, его волосы уложены в устрашающей длины ирокез. Джеймс Поттер в пестрых рваных лохмотьях корчит рожу, его волосы собраны в колючки. Сириус Блэк в обычной одежде, но весел так же, как и первые два человека. У края фотокарточки стоит Ремус Люпин с сигаретой, криво улыбающийся: на нем узкие черные джинсы и берцы, куртка похожа на ту, что и на Питере Петтигрю. / Медленно, неделя за неделей подкрадывался мой девятнадцатый день рождения. Перед этим мы с большим размахом отмечали Хэллоуин, так что мой праздник с отходов ощущался каким-то вторичным эхом, но эхом домашним. Тридцать первого все, кроме меня (потому что после того года я терпеть не мог наряжаться на Хэллоуин), нарядились панками в честь уебы-Вишеса, днем ранее загремевшего за убийство. Кем надо быть — или как надо обдолбаться — чтобы по-настоящему убить человека? Не случайно, не в приступе психоза — намеренно? Убийцы должны получать по заслугам, так я думал, над ними должен вершиться самый страшный суд. И еще глубже загонялся, вспоминая Белла. Вы не представляете, как сильно меня мучила совесть. Это не описать словами. Когда-то, миллион лет назад, Рем давал мне почитать одну книжку — глаза сломаешь, если честно, я еле осилил около трех четвертей. Но суть уловил — убийство полностью ломает человека, даже самого уверенного и самонадеянного. Это преступление не только против человечности, но и против себя самого — себя, не являющегося более человеком. И только ненормальный не будет испытывать душевной боли от своей обретенной неполноценности. Боли до самой смерти. 1 ноября 1978 года. — Он мой герой, — развалившись звездой на диване, вяло тянет Джим. — Пойти на собеседование в таком состоянии. — Так это ему только на руку, — зевнув во весь рот, отвечаю я с пола. — Точно провалится. — Хитрый *******. Собравшись рано утром — уверен, к тому времени мы успели поспать меньше часа —, Рем выдул бутылку пива и, фоня перегаром и отвратнейшим настроением, почапал проваливать свое очередное собеседование. Заснув после его отбытия, мы проспали до двенадцати, но он до сих пор не вернулся. Наверное, очернять репутацию с каждым разом становится сложнее и сложнее. У всех нас раскалывается голова. У меня, вошедшего на пик отходняка, втройне. Вчера я потратил всю дозу: ну, там и было на один раз, просто вечером копперы устроили нежданную облаву на всех дилеров, так что закупиться получится не раньше, чем через неделю. А пока придется изрядно помучиться. Так мы и лежим, наблюдая за медленно ползущими в окне облаками. Пит, разбуркавшись, расчехлил свои краски и воняет тканевым акрилом где-то на кухне, расписывая для меня футболку. В подарок, типа. Он уже несколько дней этим занимается, но мне не показывает — сюприз, видите ли. — Эй, Джим, — мне виден только кусочек его стопы, и не будь я в таком хуевом состоянии, непременно бы ее пощекотал. После мычания, означающего «че», спрашиваю: — А ты, ну, уже ощущаешь себя взрослым? Чувство взрослости накрывает меня с головой еще с полуночи. Мне, типа, ебать — девятнадцать. Помню, когда Уиллу было девятнадцать, я считал его почти мертвецом. Дедом с песком в штанах. А теперь и мне столько же. И, вроде как, я пока без песка. Надеюсь. — Че за дурацкие вопросы, — нога исчезает: со стоном боли он переворачивается на живот. — Не знаю. Не думал об этом. — Ты ни о чем не думаешь. — Иди нахуй. Он говорит это совершенно беззлобно, не подразумевая реального оскорбления. Для нас это в порядке вещей — послать друг друга нахуй. Разве не все так делают? Улыбнувшись, я отвлекаюсь от странных мыслей, переключившись на раздумывание, что же там такое рисует для меня Хвост. Пейзаж с закатом? Мотоцикл? Молнию Боуи? Последнее точно нет, это даже я бы нарисовал за два часа, если не быстрее. — Вот, — демонстрирует он вечером широченную черную футболку, где, на первый взгляд, нарисована обложка альбома «the Beatles», где они переходят дорогу. Лунатик, оторвавшись от созерцания нашей с Джимом бессмысленной и беспощадной, нарушающей все правила, шахматной партии, с серьезным прищуром всматривается в его творение: — Это мы, что ли? Уйдя с бумажкой, подтверждающий продленный статус безработного, он несколько часов мотался по всяким важным-бумажным инстанциям. Получив ежемесячное пособие, нехилую часть он отвалил на две пластинки для меня — последние альбомы Queen и Kiss. Первый сейчас крутится на проигрывателе. Джим сказал, что его подарок — спонсорство сегодняшней пирушки, но я и не ждал от него больше. — Да, походу, — приглядевшись получше, отмечаю его правоту. — Это ты, второй справа — с коротким волосами. Хвост утвердительно кивает, потихоньку заливаясь краской. — А ты, Пит, самый левый, — тыкаю пальцем на длинноволосого коротышку, который немного тоньше, чем настоящий Пит. — Джеймс перед тобой — ха-ха, ну и прича! Джеймс, втихую сбив моего ферзя, кидается к футболке, чтобы рассмотреть ее поближе: — Совсем не похоже! Ни капельки! — его бурная реакция смешит всех, даже его самого. — Разве у меня такой нос? — он поворачивается ко всем профилем, проводя указательным пальцем по клюву. — Даже хуже, — оттолкнув его, возвращаюсь к рассматриванию картинки. — Блин, у меня тоже волосы идиотские, ха-ха-ха! Они похожи на вытянутый черный одуванчик — наверное, Пит поставил пятно и не смог его убрать, размазал и сделал еще грязнее. Но в этом нет ничего страшного — титаническая работа и без того прекрасна. Венчающая ее надпись «Мародеры» добавляет финальный штрих. — А это что такое? — притянув футболку за нижние края, уточняет Рем. — Это собака, — Пит вконец смущается. — Но у нас нет никакой собаки, — ерошит волосы Джим, фыркая, как кролик. — Может, когда-нибудь и будет, — передав футболку Лунатику, он встает и отходит к местечку на полу, где мы расставили еду: стол ведь отведен под игру. — Я бы хотел собаку. Они прикольные. — Не спорю, друг, — опережая его, Джим хватает с тарелки самую сочную куриную ножку, на который каждый из нас положил взгляд еще десять минут назад. — Но ей здесь месте точно не хватит. Поздно вечером, когда вся еда съедена, а весь алкоголь выведен с мочой, от нечего делать Пит берется учить Рема рисованию. Разомлевший и подобревший Лунатик не возражает; возможно, впервые за месяц он перестает походить на грозовую тучу. Я, не знающий, страдать мне от боли в пережравшем животе или от боли ломки вперемешку с зазряшным подступающим похмельем, забиваюсь в кресло перед столом и служу им натурщиком. Думаю, мое кислое лицо довольно забавно рисовать. Они по очереди показвыают мне свой прогресс: у Пита получается вполне сносно, мне даже хочется оставить эскиз себе, но Лунатик просто бесподобен, в переносном смысле. Не стараясь попадать в пропорции, он специально пишет что-то наподобие кубизма Пикассо, такое же нелепое и странное. — Не надо было, Пит, добавлять Джима на футболку, — говорит он спокойным тоном, невзирая на вскинувшегося с «Это еще почему?!» Джима. Улыбается. — Он ненастоящий Мародер. — С хера ли? — Джим обижен, как ребенок, у которого отобрали конфету. — У тебя даже клички нет. Лунатик, Бродяга, Хвост и Джим. Что это такое? — Есть у него кличка, — ехидно отзываюсь я со своего места. Все, как один, поворачиваются в мою сторону. Забыли уже, что живой. — Олень. Джеймс багровеет, поправляет очки и, замахнувшись последней, остывшей ножкой, громко говорит. Не кричит, не орет, просто громко говорит, как всегда: — Я не олень. — Тогда Сохатый, — вворачивает Рем, сдерживая смех. — Это еще кто? — подозрительно спрашивает Джим, все еще держа ножку, как занесенный самурайский меч. — Крутой парень из Сохо, — неожиданно осеняюсь я, и Пит с Ремом валятся от ржача на пол, подминая собой бумагу. — А че смешного-то? — Сохатый, успокоившись, откусывает здоровенный кусок мяса и продолжает с набитым ртом: — Звучит, вроде, круто. Я тоже начинаю ухохатываться, падая на парней сверху. ---------------------------- / Вложено два сильно помятых портретных рисунка Сириуса Блэка за авторством Ремуса Люпина и Питера Петтигрю. / Созависимость — отвратная штука. После моего дня рождения Рем потихоньку начал приходить в себя. Побрился вдруг налысо, снова стал качаться — на пару с Джимом, вдвоем они приделали к стене турник. К своему стыду, я так и ни смог ни разу на нем подтянуться. Ну, Хвост тоже, так что невелика потеря. Но Лунатиковское счастье не длилось вечно. Я продолжал подкалываться, а он никогда не был человеком твердой воли, как бы ни пытался его из себя строить. Я пробовал поговорить с Питом, чтобы он поговорил с Ремом и вправил ему мозги, но какой из Пита мозгоправ? Хуевый, правильно. Сам не пускался в тяжкие, и на том спасибо. По итогу Рем вернулся к исходной точке, и каждые несколько дней мы вместе выходили за товаром, спуская на него все деньги. Оставалось благодарить Святого Сохатого, покрывавшего остальные расходы. Он может и был туповатым, но к ноябрю все-таки стал что-то подозревать. Мы не говорили, на чем сидим, пуская туманные намеки и недоговаривая всякие мелочи. Его самого часто можно было застать под какими-нибудь колесами, а на правило не курить в квартире все забили еще до Хэллоуина — я и про веселые сигареты тоже. То, что когда-нибудь он раскроет наш «страшный секрет», было ожидаемо. Я ждал этого дня, даже не боясь, что нас могут выгнать. Выгонят и выгонят, не привыкать. Если можно оттянуть момент — лучше это сделать. 15 ноября 1978 года — Давай, давай быстрее, я уже не могу, — мычу сквозь зубы, перекатываясь по стенке у входной двери. Рем очень, очень долго возится с ключами и никак не может попасть в замок. Его руки слишком сильно трясутся. Взбешенно выхватываю связку с дебильным брелком в виде кошечки и отпираю сам. На скорости, предельной для наших иссыхающих тел, мы заваливаемся в ванную — ширяться в комнате слишком опасно. Вечереет, и Сохатый скоро вернется, так что надо наперед подумать о своей безопасности. Я научился варить дозу в считаные мгновения. Изъяв наш общий шприц, быстро нахожу вену на щиколотке, и колюсь туда. Порошок в этот раз что надо — приход действительно ударный, кровь чуть ли не дымится! Меня охватывает жар, как в печке. Отдав инструмент Лунатику, набираю воды в умывальник и опускаю туда голову. Заперли ли мы за собой дверь? Абсолютно поебать. Стою страусом, пока в груди не кончается воздух, тогда откидываюсь назад, совершенно без сил. С моих порядочно отросших волос во все стороны брызгает вода, холодным комом они шлепаются на шею. Лунатик сидит на краю ванной, терзаясь и постепенно приходя в бешенство: у него то зажигалка не щелкается, то вата не впитывет, то еще что. — Говно, говно, гоу-но… — ворчит он. — Открой окно, бля, сейчас заудохнусь. — Нет тут окон, еблан. Отвали! Мне насрать на все вокруг, особенно на Рема… Я наконец-то вмазался, героин приводит мой организм в порядок, и все налаживается. Восстановление функционирования. Рем никак не может найти нормальную жилу и забрызгивает кровищей всю ванну и раковину. Нарк со стажем, что поделать. Его это окончательно выводит из себя: — Включи свет! — Он включен! — кричу на него в ответ. — Так принеси еще, сука! — Где я тебе возьму, блять, свет? Свет, нахуй? — ПРИНЕСИ НАСТОЛЬНУЮ ЛАМПУ, ЖИВО! Мне так лень идти куда-то за настольной лампой. Рем совсем не страшный, просто он дурак. Найдя вену в пальце, он очень медленно, чтобы та не лопнула, вводит почти застывший героин и, ура, тушит вулкан в своей жопе. Мы идем на кухню — жрать хочется неимоверно. Несмотря на прогрессирующий гастрит, я распаковываю пачку сухой лапши быстрого приготовления и с наслаждением в нее вгрызаюсь, пока Рем колдует над хлопьями с молоком, сдабривая их убийственным количеством сахара. Я бы тоже поел хлопьев, но живот не выдержит молока. Прикрываясь руками, будто я могу что-то стащить, он впихивает в себя всю тарелку целиком, вылизав все до последней капли. Я тоже держусь за свою лапшу, как за последнее кушанье на планете. Давай, Рем, подеремся еще за харчи. Вот такая она, наша жизнь. Все наркоманы становятся такими. Героин разрушает не только самих людей, но и связи между ними. Поэтому надо из последних сил держаться друг друга. Когда в наших пустых головах немного проясняется, мы прибираем за собой кухню и перетекаем в комнату, предварительно поставив на фон одну из Хвостовьих пластинок. Рем садится на ковер, подпирая спиной шкаф, я ложусь на диван — так редко выпадает возможность полежать там одному. Обычными ночами тут спит Джим и кто-то из нас, по очереди, в то время как второму остается матрас на полу. Спать втроем для Сохатого слишком по-*****ски, хотя, на мой взгляд, спать вдвоем еще более *****ски. От нечего делать залипаю на руки Рема, грязно-белые и исколотые. В старых и новых шрамах. Ему надо бы надеть свитер, пока Сохатый не вернулся. Вдруг меня, в этой вечерней лондонской полутьме одиннадцатого этажа, распирает на откровения: — Рем, мне нужно кое в чем тебе признаться. Он, размяв плечевые суставы, устало закрывает глаза. Пластинка в проигрывателе приятная — те странные ребята, с которыми общался Пит в начале года. Неофициальная, самиздат. Надо же, выбирал-то наугад. — В том, что ты ****к? Это я и так знаю. — Не… ладно, неважно. — Нет уж, выкладывай. Подползаю ближе к краю кровати, будто это как-то может помочь говорить. Мне страшно, потому что я не знаю, какой будет его реакция. Оторвет ли он мне голову? Промолчит и уйдет? Уколется второй раз, чтобы забыться? Я слишком устал нести эту ношу в одиночку. Каков бы ни был его ответ, он будет лучше продолжения влачения этого бремени. — Это я сказал Нейту, что у тебя был с собой героин. Мышцы рук Лунатика напрягаются, и почему-то шрамы видятся мне еще отчетливие. Уязвимее. — Зачем? — ровно, без всякого укора спрашивает он. Как ученик на уроке. — Чтобы он успокоился и дождался утра. Мы встретились ночью, ему было… он хотел… Голос пропадает. Горло слишком сжимается, не пропускает, сволочь, ни звука. Давлюсь хрипами, умолкнув, и от страха прячусь за волосами. Принимаю оборонительную позу, будто на меня уже замахнулись. — Иди сюда. Боже, божечки мой!.. Все мысли напрочь сдувает, сердце шарахает, как от эфедрина, хотя сейчас так совсем не должно быть. Почему ему самому бы не встать? Бить лежачего гораздо удобнее, чем стоячего, еще и с пола… Господи, помоги мне! Он ничего не говорит: так и сидит с закрытыми глазами, как статуя. Чего он ждет? Может, из-за укола у него разболелась кисть, и удары будут не такими болезненными? Главное, чтобы не осталось синяков — Джим же может увидеть, неправильно поймет… А если я просто возьму и уйду? Без всяких жертв, да, так было бы хорошо. Уйти и не возвращаться. Аккуратно встав — насколько это возможно с отяжелевшей головой —, пытаюсь удержать равновесие. Далеко пойду. Видимо, Рему не лучше, раз он даже встать не может. Ноги сами несут меня к шкафу, в противоположную от арки сторону. Окидываю его взглядом и, сглотнув, сажусь сбоку. Рем приходит в движение, и я зажмуриваюсь. Справедливость, наконец-то, восторжествует, и мне обязательно полегчает. Но мне не легчает. Он делает только хуже тем, что не пускает в ход кулаки, а обхватывает меня обеими руками, грузом отягощая торс. — Ты не виноват. Нет, виноват, как ты не понимаешь, идиот? — Но я… Рем расслабляет мышцы спины и тяжелеет на сто фунтов сразу, я чуть ли не ломаюсь под его весом. — Не ты. — Нет, Рем, послушай, — я категорически не собираюсь принимать его точку зрения. Раз уж я признал свою вину, остальные тоже должны. По другому не бывает. — Если бы я не сказал ему… — Он бы спросил кого-нибудь другого, — он отпускает меня и мой ноющий позвоночник, выпрямляясь и глядя прямо в глаза. — Серьезно, Сириус. — Может этот «кто-то» не дал бы убойную дозу героина. Стиснув свои кулаки, не разрываю взгляда. Куда подевалась наша способность читать мысли друг друга? Почему он не хочет понять? — Ну, тогда это я виноват, раз она у меня была. — Нет, ты… — нахмурившись, начинаю было, но меня снова перебивают. — Вот видишь. Успокойся, Бродяга, хватит записывать все беды на свой счет. Не ты один ты умеешь проебываться. — Ты что, пока варился все это время, в великие филосовы заделался? — удрученно спрашиваю у него. Нет, правда, неужели все то время, пока ни с кем не контактировал, он беспрерывно думал и анализировал тот кошмарный день? Это же сущий ужас, минута за минутой перебирать, что можно было сделать иначе, что можно было исправить и как бы это повлияло на наши судьбы. Я пересаживаюсь поудобнее, тоже прислоняясь к дверце. Холодная. Вот так просто. Сдача без боя. В груди и тяжело, и пусто, ребра очень неприятно ноют от неоправдавшихся ожиданий. Как когда ты годами готовишься к одному-единственному адскому дню, а утром тебе говорят, что все отменили. Куда теперь мне девать свои бесполезные доказательства? Они либо убьют меня, просто задушат, либо сорвутся с ветром в беспредельные дали. Хотелось бы, конечно, второе. Пинать себя нет уже никаких сил. — Раз уж мы развели тут интим, — неохотно начинает Лунатик спустя время, подбирая ноги и обхватывая колени. — Тоже хотел бы тебе кое-что сказать. Хочу сказать «давай», но последние десять минут высосали из меня все силы, так что просто перекладываю левую ладонь поверх одной из его кистей. Слегка сжимаю, проведя подушечкой большого пальца по шероховатой коже. — Мне… мне, типа, мне не нравится секс. Ну, я могу, конечно, но… знаешь… — он запинается, отвернувшись. — Это чувствуется так неправильно. — Это нормально, думаю, — я так не считаю, просто успокаиваю его. — Да? — Уж куда нормальнее, чем покупать секс за деньги. И все-таки мне становится лучше. Теплее, оттого что поселил в нем семечку надежды и одобрения. Не двигаясь физически, мы сближаемся как никогда. Я знаю, что он думает о том же, о чем и я — наши сердца бьются в унисон, в идентичном ритме. Я — это он, а он — это я. Двойники изващенного зеркала. — Я не злился на тебя тогда, — признается Рем. — Просто… мне было очень плохо. — Прости меня, — отнимаю свою руку, но он возвращает ее на место. — Я знал, куда иду. Хоть ты до последнего, кажется, не особо вдуплял, — солнце полностью село, и я больше не вижу его силуэт. Только слышу сбитое, напряженное дыхание, пахнущее молоком, и ощущаю тепло его тела. — Просто, знаешь, не справился с управлением или типа того. Сам не ожидал от себя такой реакции. Мы молчим некоторое время, а потом Рем с места в карьер рушит зачатки моего нейтрального настроения, рассказав жутчайшую историю из его детства. Историю самых старых шрамов. К ее концу наши лица мокреют, и просто великолепно, что рядом не ни света, ни Сохатого с Хвостом. Только мы, два обиженных жизнью торчка. Слишком много правды для одного дня. Мой мозг больше не выдержит. — Надо отметить это число в календаре, как истин правды, — выдавив истеричный смешок, говорит Рем еще спустя четверть часа тишины. — Обязательно, — к этому моменту я уже полулежу на его плече, занеся ногу над пропастью глубокого сна. Вскоре возвращается Джим, будя нас резким включением потолочной лампочки. — Э-ге-гей! — салютует он шапкой. — Здоров, голубки! Молодцы, нечего осквернять диван своими гейскими штучками! Мы, вздыхая и подкатывая глаза, разъезжаемся в стороны. Джим слишком старается быть своим. Показывать это всеми способами, даже во вред другим. Но мне не обидно. Его загоны, мне они почти не мешают. Тем более дом в его собственности. Погромив прихожую, он топает в ванную мыть руки. Маленький правильный щеночек, небось сейчас встанет за плиту и пожарит на ужин фрикадельки. — Это че за хуйня? Нихуя, бля! Стоит ему появиться, как о покое можно забыть начисто. Усмехаюсь под нос — чему он там удивляется, своему неотразимому отражению? А как же «я в ахуе», предал собственные словечки на почве новых впечатлений? Поворачиваюсь к Рему, чтобы поделиться своими мыслями, и натыкаюсь на вытаращенные глаза. О, нет. Бля. — Парни, нам надо поговорить. ----------------------------- Мы забыли убрать шприц и вытереть кровь. Думалось, что это конец, но Джим нас не вытолкал. Джим был хорошим парнем. Он видел, что за два с половиной месяца я и Рем ничего у него не стащили и не учинили никакого дебоша, не втаскивали его в серьезные передряги. Ему нравилось жить с нами, и таково было наше наркоманское условие. Ничего не попишешь. Созависимость. Это слово хочется сплюнуть с горькой, вкуса полыни слюной. Растереть подошвой. Ведь к декабрю Сохатый тоже начал нюхать. Не имеет смысла расписывать все подробно — его путь был точно таким же, как у нас, только короче и запоздалее. / Посередине страницы, между абзацами нарисовано четыре человечка с отличительными чертами вроде волос или очков, все подписаны уже известными именами. На следующей странице нет текста — ее заполняет рисунок Джеймса Поттера в странной треугольной шляпе и с бумажной трубочкой в носу / Наши с Ремом откровения не ограничились тем днем. В нас будто загорелись трубы, которые тушились только правдой. Правда, правда, правда. Слушать ее было одновременно больно и ошеломляюще хорошо. Мы говорили обрывочно, скомканно, опуская многие слова и важные моменты, но мы говорили. Мы цепляли самую суть вещей. «Если тебе не нравится секс, почему ты занимался им с ******?» «Мне надо было как-то выражать... благодарность за еду и все такое.» «Именно так? Он же любил тебя, зачем ему такая "благодарность"?» «И я любил, наверное. Поэтому делал это. Не знаю, все слишком сложно. Жизнь слишком сложная, чтобы находить ответы на какие-то вопросы.»

«Мне было плохо, когда ты делал это. Зачем это было нужно?» «Я угодил в ловушку собственной предприимчивости и обманчивых ожиданий. Это как с наркотиками, ты же знаешь.» «Это было ужасно.» «Поэтому надо было драться со мной? Вымещать ужас в мир?» «Я был злым, напуганным и запутавшимся мелким идиотом.» «Я тоже.» «Прости меня.» «Это было давно. Уже не имеет значения.»

«Что с тем парнем?» «С ***********? Не знаю. Не хочу знать.» «Почему? Разве ты не любил его?» «Не знаю. Я не хочу об этом думать.» «Когда-нибудь придется. Ты не можешь ходить и вечно оглядываться».

«Откуда в тебе столько агрессии?» «Без понятия. Иногда на меня будто что-то наваливатся, и я просто зверею. Всякие плохие образы. Иногда мне кажется, что я никогда не испытаю чего-то позитивного.» «А потом?» «А потом оно так и оказывается. Героин помогает отвлечься.»

«Когда я увидел тебя тогда, во мне все перевернулось.» «А во мне нет.» «Я сразу понял, что не держу на тебя никакого зла.» «А я держал.» «Но мы все равно вернули нашу дружбу, да?»

«Я со средней школы был в тебя втрескавшимся.» «Во мне было слишком много районной гомофобии для осознания такой сложной эмоции.» «И как же ты понял? Тогда, что хочешь меня поцеловать?» «Я готовился к этому не меньше месяца. Вынашивал целый план. Никто не должен был узнать, что мне понравился мальчик.» «Прости, что убежал.» «Это было ожидаемо. Я очень боялся, что неправильно считал твои намеки, ошибся. Что ты расскажешь всем.» «Но я этого не сделал. Я же был втрескавшимся.»

Мы ни разу не поговорили о наших родителях. И о Регулусе. / Вложена открытка из Парижа, подписанная Уильямом Пьюси; внутри маленька фотокарточка его дочери / Да, я действительно долго параноил, беспокоясь о Барти. Он виделся мне в витринных отражениях, в ногах кабинок общественных туалетов, среди клиентов МакДональдса. Он был везде и нигде. Я боялся его, но он не доставал меня. Как сквозь землю провалился. Разрабатывал ли он стратегию мести? Думал ли обо мне вообще? Думал, полагаю. Человек, грозившийся убить меня, не мог взять и забыть обо всем. Чем он занимался? Где жил? Снова в тех бараках? Или нашел другую жертву для безумной любви? В газетах про него ничего не писали — существовала вероятность, что влиятельная семья замяла дело и запретила публиковать в СМИ что-либо по этому поводу, но я верил и надеялся, что Барти немного отпустило. Что к нему вернулось здравомыслие. Хоть капелька. / Вложен кусок плотного картона, на котором акрилом нарисован светло-голубой силуэт, падающий сквозь черноту. Внизу белыми чернилами выведена подпись Питера Петтигрю / Тем временем, девятнадцатилетний Бродяга окончательно и бесповоротно потерялся в собственном «я». После работы я, основательно расслабившись, залипал в телек или слушал, как вслух читает Лунатик — второе исключительно редко, потому что это бесило Сохатого. Если мы не сидели дома, то носились и развлекались в городе, ничего необычного. У меня не было целей, не было увлечений. Я просто жил. Существовал, не понимая, кто я есть. Что я знал про себя? Ничего, абсолютно ничего, даже любимого цвета. Помню, как Барти спрашивал меня — а какого вкуса твое любимое мороженное? А какой твой любимый цветок? А какой школьный предмет тебе больше всего нравился? У меня не было ответов. Только какие-то ошметки из недр воспоминаний, что, вроде бы, в детстве мне нравились орехи на шоколадной глазури мороженого — потому такое всегда выбирал Рег — , и яркие георгины с хризантемами — потому что они часто стояли в вазе в столовой. Что в школе я ненавидел абсолютно все предметы. Но собственного оформленного мнения у меня не было. Даже спустя столько исписанных страниц текста я, переживший столько всего, не знаю, что мне нравится и не нравится. Я начал вести списки с перечислениями и активно допытываться других, сравнивая свои ответы с чужими. Они потерялись, все до единого листочка, через три года. Тогда у меня почти все потерялось. Но я помню, что мой любимый цвет — красный. Красный значит борьба. 9 декабря 1978 года Все утро мы месилимся во внутреннем дворе вместе с какой-то ребятней, радуясь первому снегу. Он едва покрывает застывшую грязь и больше напоминает крупу, но мы все же сподобились устроить некое подобие перестрелки в снежки. Я, и без того слегка простуженный, ухожу первым — у нас совсем нет жратвы, а Сохатый слишком перевозбужден для готовки, так что жребий скидывают мне. А я и не против. Помешивая густой суп деревянной ложкой, я с наслаждением вдыхаю его пары и мечтательно любуюсь пролетающими за стеклом снежинками, как привороженный. Разок выглядываю с балкона вниз — Мародеры все еще возятся, обкидывая каких-то школьников снегом вперемешку с грязью, и, вроде как, не собираются закругляться. Тем лучше — я так давно не был в тишине. Всегда вокруг эта суета, вечные спешки, крики, песни, огни… Иногда хочется просто постоять наедине с булькающим супом зимним днем. Мне нравится кухня в Логове Мародеров. Она такая маленькая, покрытая светло-голубым квадратным кафелем. Недавно мы переставили стол из угла, теперь он немного напоминает стойку — неудобно обходить его каждый раз, но выглядит круто. Недавно мы пришли к выводу, что готовить еду из дешманских продуктов выходит дешевле, чем покупать готовую дешманскую еду. Зачастую нам лень готовить, но иногда, очень редко на нас снисходит вдохновение. Особенно в пригожие дни, когда телу так и хочется занять себя чем-нибудь полезным. — Мам, мы дома! — Джим взрывается хохотом прямо на пороге. Я как раз заканчиваю разливать ароматную жижу по четырем чашкам, когда из коридора в меня летят три мокрые шапки. Одна полосатая, с завязками. Надо же, еще живая. — Ух, едрить вашу… — лохмача волосы, Сохатый плюхается на крайнюю табуретку и склоняется над дымящей чашкой. Хлюпнув носом, он отпускает отзыв: — Я в ахуе, Бродяга, это походу шедевр кули-нарии. — Заткнись и жри, — усмехаясь, присаживаюсь напротив. Лунатик и Хвост, поборовшись за место у раковины в ванной, присоединаются к нам с мокрыми руками. Они бегали без перчаток, так что даже после мыла их руки похожи на свиные копытца. Кухня разгромлена — повсюду овощные очистки, пакеты в песке и грязная посуда. В начале осени Джим бы меня убил за такое, но сейчас его уровень чистоплотности пал ниже плинтуса. — Оно же горячее! — возмущается он, зачерпывая ложкой суп и выливая его обратно в тарелку. — Мне, может, еще подуть тебе? Уворачиваюсь от желтых брызг и с негодованием сверкаю глазами. Хуле привередничает, ничего оно не горячее! Рем, вон, уплетает за обе щеки, его ничто не остановит. Пробую кончиком языка — почти кипяток, но терпимо. Держа лицо, потихоньку начинаю есть. — Как будем отмечать Рождество? — Джим меняет тему. — Да в клубе, как… А ты хочешь собрать здесь тусу? — с недоверием хмурю брови. — Разорвется же, коробка эта. — Да, ты прав, — он с сожалением потирает подбородок. — Ну, в клубе, так в клубе. Они не сменили свитера — я и не думал, что свитер может помокреть от пота. Как же они там бесились? Расспрашиваю их о деталях сражения. Джим радостно плямкает, расправляясь с супом, Рем изначально родился с ограничением дневной нормы предложений, так слово предоставляется Хвосту. В нем много страсти, но мне она почему-то кажется ненастоящей. К тому моменту, как наши тарелки пустеют, его практически полная. — А ты че не ешь-то? — спрашиваю я его. — Невкусно? — Да я… — он хватает ложку и для убедительности начинает запихиваться плавающей на поверхности морковкой. — Не сильно голоден. Не свожу с него взгляда. Сохатый и Лунатик будто вернулись с настоящей, а не постановочной, войны и проглатывают суп в мгновение ока. По рассказам Пит не уступал им в храбрости, так что должен быть голодным, как зверь. — Да ну? — Я дома поел, — пожимает Пит плечами. — Ты же знаешь мою маму — не встанешь, пока все не съешь. Звучит убедительно. Миссис Петтигрю обожает наготовить на целую орду, а потом с воплями заставлять все это поедать. Мог бы и предупредить, не переводил бы на него порцию. — Дай сюда тада, — утерев рот салфеткой, Рем придвигает тарелку Пита себе и набрасывается уже на нее. После обеда мы врубаем телек — с первого раза я попадаю на шоу Бенни Хилла и хочу было оставить, но Джим подползает к кнопочной панели и щелкает, пока комнату не наполняет прохладный мужской голос и визг шин. «Top Gear». Ближайший час Джим будет писаться перед экраном и восторгаться каждой показанной тачкой. — О, я обязательно куплю такую, когда закончу универ! О, нет, гляньте, эта же еще пизже! А вот эта, эта! Он очень хотел себе автомобиль. У него даже права были, но его родаки, не наблюдая особых успехов в учебе, с этим затягивали. А жаль, было бы круто покататься на собственной машине. Ночью, только мы четверо. Откидная крыша... Джим бы был за рулем, я — рядом с ним, на переднем, высунув руку поверх двери. Гремела бы крутая музыка, как в фильме или музыкальном клипе, у всех бы во рту было по сигарете. И очки-авиаторы. Ветер бы развевал наши волосы, но не слезил при этом глаза. Пит и Рем сидели бы сзади, наши крутые компаньоны. Хвосту противопоказано сидеть спереди — его волосы будут лететь назад, нам в лица. А Рем слишком большой, за ним ничего не будет видно. Вот так. Но все было бы в миллион раз круче, если бы у каждого из нас было по мотоциклу… Грезя наяву, я почти засыпаю между Джимом и Питом. Рему неинтересна передача: он сидит в кресле за очередной книжкой. На столе недоигранная шахматная партия, к которой не притрагивались месяц. Умиротворение льется бальзамом на душу. Осталось послать Джима вечером за дозняком — он и так задолжал нам пару походов, пора ему тоже пошастать. Рем с головой погружен в чтение. Иногда испускает слабые смешки, и у меня странное меланхолическое ощущение, оттого что не знаю, чему он там смеется. В прошлый раз, когда книгу только взяли из библиотеки, ее читали вслух — и история меня сильно заинтересовала. Но тогда дома никого не было, а в присутствии Хвоста и, уж тем более, Сохатого Рем читать отказывался. В обычные дни тоже так поступал, но эта книга какая-то особенная, ее вдвойне никому нельзя показывать. «Я уже читал ее, на самом деле», — сказал он тогда. «Они не оценят». Он так редко улыбается. Даже спустя долгие ночи на балконе, спустя десятки пачек сигарет. Его улыбки робкие и сломленные, кривые и подавленные, редко обращенные человеку. В основном книгам или животным. Но тогда они настолько живые и искренние, что мне хочется завалить его литературой и зверьем, лишь бы он никогда их не прятал. Вчетвером одновременно мы тянемся за пачкой парламента. Шрамированная кисть с желтоватым подтоном, похожим на персиковый йогурт, и пронизанная оливковыми венами, усеянными бугристыми точками. Светло-розовая пухлая ладошка с огрубевшими подушечками пальцев и аккуратными короткими ногтями. Рука цвета молока с ложкой какао, гладкая и ровная; сильная, жилистая и широкая лапа. И тонкая, вечно будто бы грязная от неровно сходящего загара лапка, как и у первого вся в уколах, с обгрызанными в мясо ногтями и прижженной местами кожей. — Оп-оп! — Джим первым хватает сигареты, раскидывая нам по одной. Диктор объявляет рекламную паузу, так что он не возвращается к экрану. Коротко затягиваясь, смотрит на Рема. Вернее, на обложку его книги. — А… — его туповатое выражение лица напоминает тролля или гориллу. Убранные на лоб очки только усиляют сходство. — Лунатик, милый, а когда ты в последний раз ебался? Я, Рем и Пит давимся дымом. Это в духе Сохатого, спрашивать подобную хуйню, просто в этот раз вопрос всех застал врасплох. Рем прижимает книгу к ногам, закусывая щеку. Плохой знак. Глаза дичают. Джим-Джим, зачем ты это затеял?.. — Я не ебусь, — чеканит Рем. — Член от геры не стоит. Лицо Сохатого полнится не то презрением, не то ехидством. Но в большей мере детской проказливостью и любопытством. — А в жопу? Тут уже я алею, как мак по весне, но Джим сидит ко мне спиной и этого не видит. Рем спокоен, как удав, и только сверлит того крайне красноречивым взглядом. — Я никак не ебусь, — он тихо закрывает книгу и сует ее между собой и спинкой кресла. Успеваю разглядеть золотое тиснение — «Портрет Дориана Грея». И что Джима в этом зацепило?.. Пит, уловив знаки «SOS», исходящие от моего горящего лица, пересаживается между мной и Джимом, заслоняя меня своим безразмерным джемпером и сеновалом волос. Благодарно хлопаю его чуть выше локтя и пытаюсь привести себя в порядок. Хладнокровие, где мое хладнокровие?! Джим продолжает доебываться до Рема: — Ну давай, признавайся! Ты же ****к, да? Это книжка для п***ков! Выглянув из-за Пита, ловлю нечитаемый взгляд Рема на таком же каменном лице. Сохатый просто веселится, не подразумевая ничего серьезного, но даже не догадывается, как близок к правде. От вида Лунатика, словно готовящегося обосраться прямо в своем кресле, меня разрывает от беззвучного смеха. Джеймс подхватывает мои скрипящие «хи-хи»; Хвост, нервно, тоже. — К-кто, кто?.. — скрывая заикание, Рем напускает на себя еще более суровый вид. — Ты че, сова? — давится Джеймс. Лунатик отрицательно качает головой, реально делаясь похожим на филина. — Остынь, я же шучу! — спустив очки обратно, он подмигивает ему. Кретин. Интересно, с хуя ли в качестве потенциального ****ка он избрал именно Рема? Вот кто больше всех не похож на любителя мужиков! Я с Питом тоже, кстати, не водим сюда девчонок, в отличие от кое-кого. Под конец передачи, когда все успокаиваются, я, все еще рядом с Питом, слышу в сердце его одежд китовье урчание. Предлагаю поесть — мы, Мародеры, существа не жадные. Но он снова отказывается, резко засобиравшись домой. — Там мама, она сегодня готовила рагу в горшочках, в общем… — быстро прощается он, сдирая кожу с костяшек пальцев, пока напяливает ботинки. Любезно подаю ему куртку. — Пока, ребят, классно потусили. Хором прощаемся с ним. Рем, в том же кресле (острые углы книги, наверное, искололи всю спину, но он так ее и не достал), расторопно варит ширево; Джим вынюхивает последние остатки с фольги. А нехуй было до последнего тянуть, мучайся теперь! — Так, стоп, — поднимаю руки вверх. — Вы, черти, мне ничего не оставили?! ------------------------ Декабрь был просто волшебным. Мы ходили в кино, много-много: на «Супермена», на «Укуренных» и на «Дни жатвы». Мы ходили на футбол — не только городской, Джеймс тоже играл в команде колледжа, мы рьяно за него болели. Они победили, кстати, еще бы не победили с упорством Сохатого, он же бегал каждое утро, даже в дождь… / Вложено несколько фотографий с туманного стадиона, люди на трибунах в сине-зеленых шарфах. На одной из фотографий Сириус Блэк с раскрашенным в те же цвета лицом широко улыбается / Он начал встречаться с одной из своих девчонок, черлидиршей Гестией Джонс. И постоянно выставлял нас на лестничную площадку, чтобы с ней перепихнуться, утырок! «А как же Лили Эванс?» — обиженно спрашивал я. «Лили Эванс — это Лили Эванс, недоступный предмет боготворения. А Гести — это Гести, и я собираюсь крепко с ней потрахаться». Такой ответ, и все тут. Ну, мы не унывали: нам тоже было чем заняться. Предрождественский Лондон был самым крутым местом для прогулок. В голове у меня постоянно вертелась песня Боуи «Time» — ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла… Жаль, что летом мне не удалось попасть на его концерт в Лондоне, следующий состоялся аж… Ну, в общем, я бы так и так не смог больше попасть ни на один его концерт. Великая трагедия, учитывая что я, большой его фанат, побывал лишь на одном, в самом первом его туре… «Time», да. Я не мог ей сопротивляться и напевал все время за исключением тех мгновений, когда на проигрыватель ставились «Kiss». 25 декабря 1978 года — I WAS MADE FOR LOVING YOU BABE, YOU WAS MADE FOR LO-O-OVING ME-E-E-E!!! — ТЫ МОЖЕШЬ ПОСТОЯТЬ СПОКОЙНО ХОТЯ БЫ ОДНУ МИНУТУ?!! Зажигательный гитарный проигрыш заставляет мои ноги пуститься в пляс, и Рем бесится еще больше. Ну, я ничего не могу с этим поделать! Эта песня такая классная, настоящий хит! Лунатик уже не раз жаловался, что жалеет о том, что подарил мне этот дурацкий альбом на день рождения. Подпевая «ту-ду-ду», верчусь-кручусь, не в силах устоять на месте, и швейная иголка опять тыкается в запястье. Конечно, я и сам мог бы пришить дурацкую пуговицу, отлетевшую с манжеты праздничной рубашки. Еще бы Бродяга не смог. Но куда приятнее поручить это дело Ремусу. Не только из-за желания лишний раз прикоснуться к нему без лишних подозрений, просто дать ему почувствовать себя нужным. Он так в этом нуждается. Пуговица почти пригвождена к скользкой глянцевой ткани. Рем сооружает узел так быстро, как только может, потому что куплет заканчивается, заводится барабанная отбивка и… — I WAS MADE FOR LOVING YOU BABE, YOU WAS MADE FOR LO-O-OVING ME-E-E-E!!! AND I CAN'T GET ENOUGH OF YOU BABY, СAN YOU GET ENOUGH OF ME!!! Я взмахиваю рукой, и пуговица вновь отрывается. — Я убью тебя, Бродяга! — взвывает ополоумевший Лунатик. — Не надо! — смеюсь, крутанувшись перед зеркалом. — Лучше смотри, как могу! Джеймс криком из ванной просит меня подождать — ему тоже хочется посмотреть. Но мне некогда ждать. Завращавшись на пятках, прямо как Брут в далеком семьдесят шестом, тяну половинки яркой рубашки в разные стороны, отчего нитки трещат и рвутся, а пуговицы разлетаются в разные стороны. Благо, что никому не в глаз. Лунатик с раскрытым ртом смотрит на мои оголившиеся грудь и живот в татуировках. Нет, естественно, он сто раз их видел. Его шокирует то, как я порвал пуговицы. — Я не буду их пришивать, — растерянно бормочет он. — Больно надо, — танцуя перед ним и перед зеркалом, я заправляю полы ткани в не менее яркие брюки, становясь похожим на похотливого соблазнителя. Нет, на старшеклассников начала семидесятых. Подошеший Пит только подтверждает мои мысли: — Да ты вылитый Джеймс Тейлор! — водружая бутылку шампанского на стол, восклицает он, красный с легкого морозца. Он в модном неброском костюме, неожиданно приталенном. Кто бы мог подумать, что у Хвоста есть талия или хотя бы намек на нее? — Спасибо, спасибо! — артистично откланиваюсь и убираю упавшие волосы назад. Отрастают, мои хорошие завитушки! Я в прекрасном настроении. Его не портит даже вышедший в клубах пара Сохатый в одном полотенце. Очки запотели до состояния матовости, так что он совсем ничего не видит: — Эй, что я пропустил? — Стриптизерский танец от Бродяги, — Лунатик приступает к отдиранию железок и бумажек от бутылочной пробки. — Хвала Королеве, — хмыкает Джим, параллельно протирая очки краем полотенца, уф. — Оставь, сейчас принесу штопор. Рем прекращает бороться с освобожденной от защиты пробкой. Он еще даже не оделся, потратил половину времени на маскировку шрамов на лице и пришивание дурацких пуговиц. «Зачем ты это делаешь?» — спрашивал я его часом ранее, когда он тайком от Джима припудривался в ванной. «Хоть один день в году позволь мне побыть не таким уродливым», — сказал он мне. Но ведь он не уродливый, совсем нет. Просто закомплексованный. Как все мы в какой-то степени. И откуда вообще он взял ту пудренницу?.. У меня возникла одна догадка, но она была слишком мрачной для сочельника. Вся квартира пропиталась духом Рождества. Я молюсь и верю, что оно будет не таким плохим, как прошлое. В этот раз буквально нечему пойти не так. Неделю назад мы притащили с рынка живую елку — олени-старшие раскошелились даже на игрушки, лишь бы сыночек хорошо провел семейный праздник вдали от дома. Да, Джим совсем не собирался возвращаться, ха-ха! Ну, может, после январских экзаменов, ненадолго. Все блестит и сверкает — не от чистоты, конечно. Везде развешаны шары и гирлянды, в совокупности с мусором комната напоминает гнездо гигантской сороки. Но мне очень нравится. Люблю захламленность, она будто делает помещение живым. — Так-так-так! — Джим входит без полотенца, но в трусах и со штопором. — Давай, бери за дно, а я начну вытаскивать… Они с Лунатиком приступают к откупорке. Не проходит и двадцати секунд, как пробка вылетает и со странно-звонким звуком ебает Джима ровно посередине лба. Часть пены выливается на его грудь и я, хоть и падаю с Питом на пару от смеха, нахожу это возбуждающим. Закрываю глаза с брызнувшими слезами и стучу кулаком по ковру, задыхаясь от хохота. Джим весело ругается, прысканье Рема вовсе напоминает предсмертные хрипы, настолько ему смешно. Мы наполняем высокие бокалы лишь через десять минут, когда отходим и когда Джим повторно выходит из ванной. — За этот год! — после короткого тоста Джима мы чокаемся и глотаем праздничные пузырьки. Всего по глоточку, чтобы не было сильно плохо от мешанины. На секунду улавливаю тонкое напряжение Рема, которое быстро улетучивается. Не то чтобы этот год выдался для него хорошим. Но он запивает плохое настроение и снова бодреет: — Давай, Сохатый, пора одеваться. Пока я укладываю волосы, а Пит слоняется по дому без дела, они облачаются в свои наряды. Лунатик быстр — ему, в общем-то, не из чего выбирать, он не из любителей шляться и вынюхивать раритеты в секонд-хендах, как я. Но неожиданно утонченный образ, больше подходящий королю цветочных фей, чем Быдлунатику, очень ему подходит. Наверное, он откопал его там же, где и пудренницу. — Я в ахуе, — и Джим, весь в кроваво-красном бархате, не врет — мы все в ахуе. — Идите нахуй, — Рем смущается и первым выходит в прихожую, прячась под старым твидовым пальто. Всю дорогу до клуба Рем идет впереди, как одинокий волчий вожак. Потертый твид и стоящие от влажности колючками короткие рыжеватые волосы нелепо контрастируют с шелковыми лиловыми брюками и белыми казаками на невысоком каблуке. Сколько еще добра к нему перешло от Нейта и, главное, когда он успел его забрать? У кого? У входа мы дожидаемся Гестию с ее подружками и заходим большой компанией. Сегодня вместо бумажных браслетиков на нас надевают праздничные колпаки — хочешь, не хочешь, а не снимешь. Джим от своего в восторге, я со своей укладкой — не очень-то, хотя в конечном итоге плюю и забываю об этом. Сегодня же Рождество! Вечер пролетает незаметно. Где-то в его середине я вылавливаю продавана и закупаюсь у него тремя дозами героина. Джим свою мгновенно снюхивает, мы же с Ремом удаляемся в толчок. Тут полным полно людей, причем не только мужчин. Много кто трахается в кабинках, женские стоны непрятно бьют по ушам. — Эй, ****ры! — зычно окликают нас, когда Рем прикрывает за нами дверь в кабинку. — Пошли вон! — Не обращай внимания, — шепотом советую ему, но это излишне — сейчас он не обращает внимания ни на что, кроме порошка. Даю ему ширнуться первым, хотя на меня уже тоже начинает накатывать. Липкий холод прошибает поясницу, я проклинаю себя за опрометчивое решение щеголять в расстегнутой рубашке. Кутаюсь в нее, изнывая от ожидания. Он долго возится, никак не может найти веняк, чтобы ширнуться. С венами у него полный пиздец. Он осатанел и не отдает машину, пока не закончит. — На, — дрожащей рукой Рем протягивает мне машину. Моя рука трясется еще сильнее, так что я роняю шприц на пол, прямо в лужу застарелой мочи. — Блять, блять! — сажусь на корточки, шаря руками по полу: в туалете и так темно, а высокий Рем загораживает остатки света. Знаете, я в своей жизни успел потрогать столько мерзкого, что мне уже так похуй... Игла и без того в крови, а теперь еще в сраной моче и бог знает в чем. Ладно пальцы, но в кровь загонять я себе это не сильно хочу. Я злюсь на себя, на Рема и на мудаков снаружи. Если я сейчас выйду, чтобы промыть шприц в раковине, я не зайду обратно. Меня отпиздят там же, ебнут башкой по керамике. Выбора нет. Под сдавленный стон Лунатика дергаю за ручку слива, аккуратно подставляя иглу под поток хлорированной воды. Я не касаюсь стенок унитаза, так что это все в пределах нормы. Моей нормы. Укалываюсь без особых проблем, даже внутренности подзабитой иглы мне не мешают. Мы выходим, только убедившись, что те мужики ушли и возвращаться не собираются. Также без проблем находим наших у края затемненного танцпола. Идеальный вечер. Я давно не чувствовал такой связи между людьми, такого единства. Мне будто снова пятнадцать, сейчас обернусь — а там Боунсы, и Хлыст, и Пруэтты с Молли, и Красавчик, и все-все на свете… Но нет — их нет, и так намного чудеснее, потому что рядом Мародеры. С ними жизнь стала куда ярче, круче. Это — моя компания, мои друзья. Мне впервые за эти годы по-настоящему захотелось жить. Я так разволновываюсь, что чуть не пускаю слезу на эмоциях. На часах почти двенадцать — пережравший стимуляторов Хвост куда-то испарился, наверняка к своим музыкальным дружбанам; пьяный от спида вперемешку с виски Джим поочередно сосется то с Гестией, то с ее подружкой. Настоящий силач, я б уже обблевал все вокруг. Не из-за девчонок — я ведь AC/DC по природе, а из-за адской мешанины в организме. Даже глубокой ночью, с растаявшей пудрой и недорастаявшей эмоциональной отстраненностью Рем прекрасен. До безобразия худой — через пастель лепестков шелка можно посчитать ребра, можно увидеть выпирающие кости таза и позвоночник. Но коварная ткань, верная спутница ночи, любит Лунатика, потому что своим блеском скрывает все шрамы до единого. — Пойдем покурим? — мы можем сделать это прямо здесь, но мне хочется выйти. На улице ведь так свежо и романтично, все в снежинках и огоньках! — Пойдем, — соглашается он и, обхватив меня за плечи, шатающейся походкой двигается к выходу. Я рад, что мы не посеяли свои колпаки, иначе б не смогли вернуться. На улице не так красиво, как я рассчитывал, но все равно… вполне себе. Сигарета греет руки, Рем — бок. Мы без верхней одежды, потому что очередь в гардеробе жутчайшая. Вдоль улицы ходят подростки, мальчики и девочки. По одному они заходят в подкатывающие автомобили, по одному, но красные, возвращаются из-за угла. Группками заходят в клуб. А выходят опять по одному, одурманенные наркотиками и алкоголем. Известная схема. — Ты загадал желание? — птица вылетает из моего рта прежде, чем я успеваю его захлопнуть. — Э-э… нет, забыл как-то, — Рем почесывает голову, волосы на которой снова потихоньку дыбятся. — Слишком насыщенный выдался вечер. — Ну, еще не поздно, — подбадриваю его я. — Да, вроде как, уже двадцать шестое, — скромно улыбаясь, он указывает взглядом на несуществующие наручные часы. — Я, как властелин времени, разрешаю тебе, Ремус Люпин, загадать рождественское желание, — чинно покивав, расплываюсь в широкой улыбке. Я очень загадочен, настоящий старец! — У тебя минута, время пошло! Спустя минуту Рем декламирует, что желание загадано, и спрашивает у меня то же самое. Наши сигареты морщинятся окурками в ближайшей урне, но мы не достаем следующие — хочется вернутся в тепло. — Да, загадал, — распушив свои волосы руками, чтобы привлекать меньше ненужного внимания, поворачиваюсь к нему лицом к лицу. — Поможешь? Наши тела стоят вплотную друг к другу, окутываясь облачками пара прямиком из легких. — Как скажешь, — Рем криво усмехается, показвыая клычки, и, неловко наклонившись, замирает, касаясь кончиком носа моего. Мимо проносится автомобиль, окатив нас волной из лужи. Одежда Рема безвозвратно портится, но он, спустя миг, все же коротко целует меня, аккуратно просовывая большой палец под манжету с оторванной пуговицей. Оглаживает выпуклые контура на запястье и прерывается, тупя взгляд и отстраняясь. — Пошли. Все почти как в первый раз, только до конца. Почти до конца. Я ведь все-таки никакой не властелин, и сила моя слаба для исполнения желаний такого масштаба. Мы появляемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как забравшийся на барную стойку Джеймс стаскивает с себя брюки и представляет всему миру свою какаочную задницу. --------------------------- / Страницы по краям украшены рисунками гирлянд и снежинок / Нас выгнали тот час, выбросив на улицу вместе с куртками — пофигу, мы все равно собирались вскоре уходить. Но Гестия была в таком шоке, что больше не звонила Сохатому ни-ког-да. А еще на выходе мною снова овладело чувство, будто за нами кто-то наблюдал. Пришлось уговорить Джеймса на такси, и даже пока мы ждали его, я чуть не сошел с ума. На день Подарков все мне дарили всякую хрень вроде одежды и сладостей, но не Рем. Рем подарил мне книгу, ебать-не-встать. Я на секунду даже задумался, а не разучился ли я еще читать? Но, к счастью, не разучился — осилил ее за полмесяца, хотя Рем кичился своим рекордом в полтора дня. Ну, я ж не валяюсь днями дома, как Лунатики, я хожу на работу! Он протянул завёрнутую в газету книгу, хитро щурясь: «Держи. Чтоб мозги не засохли». Избавившись от упаковки, я увидел потрепанную обложку какого-то «Степного волка». «Чё за хрень? Про волков?» — спросил я. «Нет», — он с силой почесал шею. — «Про психов, которые слишком умные, чтобы тупить с быдлом, но слишком ленивые, чтобы что-то изменить». «Ты её сам читал?» «Ну, первые страниц двадцать. Потом стало что-то напряжно, и я забил. Но там, типа, про джаз и наркоту — так что тебе зайдёт». Пролистав до двадцатой страницы, я наткнулся на закладку — вырванная из журнала рецензия на «О дивный новый мир». «А это что?» «А, это... Ну, я сначала хотел её подарить, там тоже про наркоманов. Но она и так слишком похожа на наше существование, так что хрен с ним». Я посмеялся и убрал книгу на полку с его книжками: «Ладно, если будет не заснуть – попробую почитать». / Вставлено несколько зимних фотографий, изображающих декаданс молодых лондонцев / Рем больше никогда не надевал вещей Натаниэля и я ни разу не видел их в доме. Только почти пустую пудренницу, мельком. Ей не пользовались, у нее было иное предназначение. Сохранить запах. Не могу писать об этом, простите. / Вставлена серия фотоснимков, отражающий праздничный быт внутри квартиры Джеймса Поттера / Впервые за то время бродяжничества я не боялся оказаться зимой на улице. Мы так спелись с Джеймсом, что он бы просто не позволил этому случиться. Да, нашей дружбе не исполнилось и полугода, но я уже считал его своим полноправным братом. Братом Улиц. Мои волосы отросли до стадии одуванчика — серьезно, жили бы мы на пять лет позже, я бы попал на пик трендов. Усмирить их удавалось только резинками или кучей геля, но один хвостик выглядел до боли комично, потому что оставшаяся масса волос топорщилась во все стороны почти что хуже, чем у Джима. А два хвостика выглядели слишком по-детски. Так что я смиренно ждал, когда они отрастут длиннее. Хвост весь извелся в подготовке к зимним экзаменам, вообще есть перестал. Он был не самым отстающим в своей группе, но отчаянно гнался за отличниками, безуспешно надеясь с ними сравняться. «С несравненной Эванс», — горько вздыхал он. — «Мне никогда не сравниться». Вздыхал реже и реже, потому что Джим неизменно вскидывался: «Эванс? Кто сказал Эванс?». Сам он не шибко готовился, уповая на удачу и шпаргалки. Дурак. Сдал по итогу все на натянутые «В» и «С», в то время как Хвост умудрился схлопотать аж две «А». После экзаменов он поехал, наконец-то, домой к родителям, передав квартиру нам в полное распоряжение. Мы намеревались устраивать ежедневный балаган, но без Сохатого все было каким-то не таким — запустелым и грустным. Под конец студенческих каникул мы чуть не выли от тоски. «Где же наш господин Сохатый, где же наш господин Сохатый?..» С его возвращением в Логове Мародеров образвалась не только домашняя выпечка, но и прежние радость с весельем. Джим стал полноценным четвертым колесом в нашей с Ремом и Питом колеснице дружбы. Зимой мы настолько потеряли головы, что дважды нас задерживали — один раз за мелкое хулиганство (не помню, за что конкретно — вроде мы подожгли мусорные бачки, а может это было, когда прыгнули в замерзший канал, в котором запрещено купаться), второй раз во время облавы. Мы не успели запрыгнуть в поезд, и нас повязали «за побег от представителей закона» — свою наркоту мы, к облегчению и одновременному сожалению, скинули на рельсы. Оба раза нас продержали до вечера и составили по легкому протоколу, карающемуся выговором. Да даже если бы на нас повесили штраф, думаю, Джим бы все разрулил. Не маленький, праолени об этой маленькой трате и не узнали бы. Но вот на третий раз нас продержали в клетке до утра, и это было настоящее пекло. 11 февраля 1979 года Покинув туалет (в этот раз целью было пописать, не ширнуться), я иду в сторону, откуда доносится музыка. Зал набит сельдями, так что чтобы попасть к сцене, приходится поработать локтями. Новая группа, в которой теперь играет Пит, намного лучше предыдущих. Еще тяжелее и мрачнее, но, как ни странно, популярнее. Хвост стоит у самого края, почти у кулис — новичков никогда не выставляют вперед, известное правило. Все они в черном, с белыми лицами и с непрекращающейся жутью орут какие-то адские проклятия. Какой-то левый чувак, раскрутивший хаер, бодает меня головой, но я пробираюсь вперед, не вступая в конфликт. Где Лунатик и Сохатый? Привлекая мое внимание в этом шуме и неразберихе, Джим засаживает мне локтем под ребра с такой силой, что, не будь он моим другом, я бы счел это зачином драки. Точно синяк останется, вдобавок к тем, что под глазами от недосыпа — меня снова беспокоят кошмары. — Я СЕЙЧАС ОГЛОХНУ! — орет он мне в ухо так, что я аж отшатываюсь. Мы неловко мнемся неподалеку от Пита и огромной колонки, которая, видимо, заключила контракт с фирмой, производящей слуховые аппараты. Взгляд Джима блуждает, но не сосредотачивается ни на одной из местных особ, поскольку тут же приковывается следующей. В какой-то момент его глаза округляются: проследив, куда они смотрят, вижу затевающееся массовое побоище. Национальный фронт. Кто их сюда пустил вообще? Громилы на входе не отличают, что ли, лысого от патлатого? Да даже если и не отличают, вторые товарищи по миролюбивости не особо отличаются от первых, их, в какой-то степени, можно даже назвать собратьями. По тупоголовости или уровню ненависти ко всему живому — вопрос спорный. Но пока не время его решать — нам надо сваливать. Подхватив меня и Джима под руки, Рем стремительно проталкивается к запасному выходу, через который часом ранее нас провел Хвост. Сохатый брыкается, ему ебать как хочется поглазеть на потасовку. — Посмотрим, как поглазеешь, когда тебе по башке ломом прилетит, — дав легкий подзатыльник, Рем выпинывает его на мокрую улицу, чуть ли не рожей в лужу. — Да блин! — обиженно жестикулируя, он то поправляет съезжающие очки, то пытается попасть руками в рукава куртки. Мы сходимся во мнении, что Пит и его товарищи разберутся с заварушкой как-нибудь сами, а нам, чуть ли не втянутым в гущу событий, можно и по пиву пропустить. — Будет не лишним, — последним соглашается Рем, на ходу распаковывая новую пачку сигарет. — Успокоить нервишки. — Ага-ага, — хмыкаю я. Спустя полчаса ходьбы залетаем в неприметный паб, где точно нет ни одного затаившегося нацика. — Да не ссы, они все в том зале, — заказав всем нам по кружке светлого, Сохатый хлопает меня по плечу. — Я не ссу, просто не хочу неприятностей, — и это правда, они затрахали меня по самую макушку. — Давно с копами не общался? Джеймс, довольно улыбнувшись, отмахивается от меня, переключаясь на изучение ассортимента паба. Меня не отпускают мысли о схожести нацистов и металхедов. Обе группки жалких недоумков делают вид, что срут мороженым или что-то в таком духе, словно им открыты такие знания, которые не доступны больше никому. Но они просто вонючие говноеды, как и панки. Зря Хвост, слабовольный и бестолковый, с ними свзялася. В противоположном от нас углу сидят хибсы в зеленых футболках. Явно с Эдинбурга или откуда-то оттуда, ужасный акцент. Кажется, они обсуждают последний матч, явно закончившийся в их пользу. Я бы и не заметил их, если бы не недовольно скорчившееся ебало Джеймса, ярого болельщика продувших «Астон Вилла» . — Ублюдки, — цедит он. — Тише, Джим, — шикаю на него. — Сиди ровно. — А то что? — вскидывается Сохатый, чуть не разлив свое пойло. — Боишься кулаками помахать? — Ну вы с Ремом, может, и помахаете, — киваю куда-то в неопределенное место, боясь привлечь внимание шотландцев. — Но их же явное большинство. — И че? — Да ниче, — злобно зыркает на него Рем. — Бродяга прав, сядь ровно и не выебывайся. Джеймс не собирается сидеть ровно и не выебываться. Мужчины относительно спокойно пьют «отвертку» и прозрачные шоты, обсуждая что-то на смеси шотландского с английским. Все еще разгоряченный от несостоявшийся драки Сохатый лакает пиво с ненормальной скоростью, недобро поглядывая на них. Наши предостережения проходят мимо его ушей, даже не задерживаясь. — Че пялиш, ****р? — крепко сжав стакан с оранжевым напитком, выплевывает один из них, когда Джим, не скрывая, перестает отводить от них взгляд. — Кого *****ом назвал, неуч? В Англии по-английски разговаривают, — развернувшись на стуле, живо откликивается он. — О, нет, — устало шепчет Рем позади меня. О, нет. Только не межнациональный скандал. Блять, как Сохатый успел нахвататься этого дерьма, если лицезрел скопище нациков от силы пару минут, не больше? — Слыш, sasanach ебаный, ты б словаме б не кидалса! Да я пришъю тебя прям здес… Джим, наверное, давно хотел почесать кулаки, эти футболисты — только повод. Поймав волну, он хватает поднос из-под нашего пива, соскакивает со стула и разбивает тому чуваку чердак. Да-да, прям с наскока… Мужик валится на пол, я, со страха — на Рема. Нам пизда. Я здорово перетрухиваю, аж дрожу. Второй, разбив стакан с «отверткой» о пол, подпрыгивает к Джиму и, так, хлоп его туда же. — Блять, — толкнув меня, Рем встает, чтобы вмешаться. — Парни, давайте без… Ему прописывают точный апперкот, и он чудом остается на ногах. Охреневший Джим медленно поднимается, капая кровью с порезанных стеклом рук. Шотландцы стоят в полном составе — человек пять, может шесть, и все крупные, как вепри. Беру свою кружку, наполовину наполненную пивом — мое единственное оружие, и выплескиваю в лицо говоруну, который уложил Джима и теперь разглагольствует о величии своей страны. — Ах ты… — он вытирается рукавами, промаргивая свои свиные глазки. И по-шотландски что-то плюнул в нашу сторону. Стиснув стеклянную ручку, бухаю кружкой ему по челюсти, он хватается за свою башку. Удар слабый — кружка даже не разбилась, так что он, скорее всего, симулирует. Не успеваю сориентироваться, как третий парень выносит меня с ноги в живот, да так мощно, будто у него топор в пятке. В драку вмешивается бармен, но его, естественно, не хватает, чтобы разогнать толпу разъяренных шотландцев. Так что, оценив свои возможности, он просто-напросто вызывает наряд. На самом деле, копперы нас спасают. Приезжают, когда у Джима вместо лица образуется кроваво-синячное месиво, Рем бьется на последнем издыхании, а я, держа оборону в толчке, прощу пощады у натиска сразу двоих бугаев. Заслышав сигналку в пабе, я смываю нашу вечернюю дозу в унитаз, так что ночка будет веселая. Нас пакуют в фургон, всех восьмерых, и только наручники вместе с присутствием служителей закона удерживает нас от того, чтобы сцепиться повторно. — Ебать, а что вы здесь… — на крыльце отделения полиции мы сталкиваемся с Хвостом и его дружбанами. — Я думал, вы ушли. — Мы ушли, — уныло подтверждает Рем. Мужик в форме подгоняет его, не намереваясь ждать. — Потом расскажем. — Пока… — рассеянно бросает Пит. Рассортировав по национальной принадлежности, нас фасуют по двум обезьянникам, друг напротив друга. Джим, осмелев, опять начинает сыпать оскорблениями. Шотландцы бесятся, и я боюсь, как бы они не разломали к хуям решетки и не достали нас. — Заткнись! — не выдержав, Рем ударяет его в висок, и они начинают мутузить уже друг дружку. И так переломаные очки Джима трескаются окончательно. Мужчины напротив свистят и гогочут, обзывая нас грязными словами. Я сижу, забившись в угол, и сопротивляюсь накатывающему волнами отходняку. Скоро эти придурки сядут и поймут, что лучше бы не тратили сил понапрасну. Пришедший коппер вырубает Джима и угрожает нам с Ремом. После этого в отделе становится относительно тихо. Почти перед самым закрытием нам приносят протоколы на подпись — Джим загремит на десять суток, мне и Рему вменяют по шестьдясят часов исправительных работ. Ну заебись теперь. Спасибо, Сохатый. Но зато те придурки проторчат взаперти целых полмесяца. ------------------------- Шотландцы зря выебывались. Референдум об автономии они все равно проебали. / Вложена вырезка из газеты с последней политической сводкой Великобритании / Выйдя на свободу, первое, что сделал Джеймс — упоролся героином по самые гланды. Но и этого ему было мало, так что спустя пару дней он впервые укололся. Не дотерпел до днюхи, по нашей старой традиции, хотя и так нормально. Несмотря на десятидневное отсутствие в колледже, он подтянул свои отметки до удовлетворяющих праоленей и они, знать не знающие о маленьких правонарушениях своего сыночки, и уж тем более о его аресте, в начале весны подогнали ему… не поверите…

НАСТОЯЩИЙ, ЕБ ВАШУ, МОТОЦИКЛ

Ну, нет, поверите — я вроде писал о нем выше… Байк был не самый новый и не самый крутой, но кого это, блять, вообще волнует, когда перед (под) тобой реальный, пахнущий резиной, маслом и металлом конь? Да никого нахуй! Сохатый арендовал гараж неподалеку от дома, и мы часами, ночами безвылазно сидели в нем. Байк почти не нуждался в ремонте, так что нам оставалось просто сидеть и вылизывать его. У него не было коляски, так что вчетвером мы, естественно, на нем покататься не могли. Джим, помимо поездок в шарагу, магазины и свидания, иногда брал кого-то из нас «рассечь Лондон». Чаще всего меня, конечно. Лунатика вечно укачивало, а Хвост появлялся у нас все реже и реже. И каждый раз, знаете, как я его видел, «что-то не так» в нем проступало все явственнее. Но все мы, взрослые люди, делали вид, что ничего не происходит. / Внизу страницы нарисованы собака, сосна, акула и олень / Я продолжал изучать себя, переосмысливая и ставя под сомнение каждое из своих фундаментальных убеждений. И кажется, даже стал по чуть-чуть меняться, но в какую сторону — непонятно. Я вечно искал новых ощущений, пробуя то и это — горький шоколад и другую непривычную еду, новые маршруты, новые жанры фильмов, новых людей. Однажды я завис в магазине женского нижнего белья и купил себе комплект, постараюсь найти фотографию. Об этой покупке не узнал никто, слава богу, ведь это был мой маленький личный эксперимент. Я искал, открывал свою сексуальность с другой стороны — и пусть у меня давно не было секса, это ей совсем не мешало. / Вложено три фотографии Сириуса Блэка в женском нижнем белье розового цвета, украшенного рюшами и бантиками. На талии закреплена подвязка с болтающимися резинками. Половой член почти вываливается из слишком маленьких трусов. На одной из фотографий он стоит спиной к камере. Вы отмечаете, что черные татуировки и розовый цвет белья плохо сочетаются / Одним вечером, когда Рем закончил свои отработки (я ввиду занятости на работе долго не мог похвастать тем же), мы разговорились о том, какими бы мы были животными, если бы не родились людьми. Чтобы не драконить Джеймса, я и Рем заверили его, что он бы был львом или тигром (но оба без слов в тысячный раз подтвердили кандидатуру оленя). Меня назначили собакой — той самой, с подаренной Хвостом футболки. «Твое альтер-эго» — сказал мне Рем. Его же, что я, что Джим, упорно видели облезлым волчарой, но, кто бы мог подумать, он начнет отнекиваться. Ему, оказывается, больше по душе акулы. И тут нашел, чем выебнуться. Решив переплюнуть Ремову рыбу, я сказал, что Хвост был бы сосной. Не сговариваясь, парни согласились, что это действительно так. Хвостик у нас особенный. Хорошо, что его тогда с нами не было — не понял бы и обиделся. Позже Джим еще припомнил эту штуку с акулой. Выбирая себе байкерское снаряжение в торговом центре он «по чистой случайности» заглянул в отдел игрушек и… поняли, да? Поняли, что он предложил подарить Рему на день рождения? Пит был в восторге от его идеи, как и я, впрочем. Три дня и три ночки гигантская плюшевая акула с человеческий рост хранилась у новой подружки Джима (которая ебать как оскорбилась, что этот подарок оказался не для нее), пока мы втроем не притаранили ее в квартиру. Видели бы вы Ремовы глаза! Как две фары! Пару дней акула занимала почетное место на диване, но Сохатому вечно не хватало места, так что любовница Рема перекочевала к нему на пол. Да, теперь Рем, задолбавшийся меняться местами каждый вечер, добровольно переехал на матрас. Храни Господь его душу. Помимо акулы я, как самый древний его друг, подарил ему мини-альбом новой группы Joy Division, о которой он трындел еще с августа. / Между страниц вложена маленькая стопочка сложенных книжкой альбомных листков, где очень красивым почерком написаны стихи жанра «сонет». Автор не указывается, почерк вам незнаком / 27 марта 1979 года — Это уже реально слишком! — вздувая ноздри, я перегораживаю Сохатому выход в подъезд. — Отойди, или врежу! — и он не шутит, занося ногу — руки заняты новеньким магнитофоном, купленным сегодня утром на присланные ко дню рождения деньги. — Лунатик, скажи ему! — плаксиво зову на помощь, прикрывая руками пах. Пинки Сохатого это вам не шутки. Лунатик ворчливо вздыхает где-то в глубине квартиры. — Джим, это уже реально слишком. — Да идите вы нахуй! — он обижается, топает ногой, как избалованный карапуз, и ставит магнитофон на пол. Бережно, словно настоящего ребенка. Дело в том, что ему страсть как хочется вытащить его на улицу и запустить музыку на полной громкости. Как обывательское быдло, фу. — Хватит истерить, нас Хвост ждет, — опасаясь, как бы ни прилетел в догонку удар, быстро выскакиваю наружу. Не в обиду Джиму, но наша именинная прогулка почти ничем не отличается от десятка предыдущих. Может, стало чуточку теплее, но в целом… Такой же черно-неоновый ураган из подворотен и героина, как и всегда. Возможно, вскоре у кого-то из нас начнет отказывать печень. Со своей удачливостью не удивлюсь, если это буду я. На подходе к дому в предрассветный час мы сталкиваемся с полицейским патрулем. Я почти что сплю, не разбирая дороги перед собой (буквально через два часа мне предстоит готовить и убирать, как в последний раз), так что Сохатым и Лунатиком руководит Пит. Точнее, пытается поддерживать их тела так, чтобы не вызывать слишком много подозрений — для грандиозного завершения вечера не хватает только укатить в отделение за пьянство. И вес в карманах. Пит одного только не учел. Меня. Не такого невменяемого, как Лунатик и Сохатый, но в измененном сознании стремающегося полиции хлеще Всадников Апокалипсиса. Едва завидев синюю офицерскую форму, мой мозг дает команду: «пора свинчивать отседова». Кажется, они даже не замечают нас, пока я, рванув вперед, не налетаю и не разрываю строй впереди идущих парней. Тогда, заозиравшись и отметив на внутреннем радаре ОПАСНОСТЬ, вперед срывается Сохатый, только пятки сверкают. Хвост даже не успевает схватить его за капюшон. Несмотря на помутненный рассудок, бежит он четко и почти не качаясь. Быстро, настоящий царь леса. Ну, или саванны, кто он у нас там. Издав нервный смешок, Хвост отступает в тень и сливается с темнотой. Я, толкнув туда же трупного Рема, следую его примеру. Джим сам спровоцировал на себя осиный рой, пусть сам и разбирается. Нам за ним все равно не угнаться. — Эй, а ну стой! — два мужчины, издалека ничем не отличающихся друг от друга, бегут за ним, помахивая фонариками. Третий прыгает в их разукрашенную тачку, сходу заводя мотор. — Ебануться, — шепчет Пит, но никто его не слышит, потому что Рем съехал по стеночке на землю, а я с раззинутым ртом наблюдаю, как Джим в приливе адреналина прыгает на голую кирпичную стену, хватаясь за дождевую трубу высоко над собой. — Ахуеть, — выражаю свое искреннее восхищение. — Ахуеть… Зацепившись за слив, он подтягивается на одних руках, и после карабкается обезьяной вверх по трубе, все четыре этажа. Достойно высшей похвалы, скажу вам. Попав на крышу, он укладывается на нее животом и посылает копов с высоты жестами. Перекатившись на спину, пропадает из поля зрения. Да уж. Один из полицейских (видимо, самый тупой из двух), пробует повторить трюк с трубой, но, ожидаемо, даже не касается ее кончиками пальцев. Почесав бошки, они садятся в машину, и та уезжает — наверное, они рашеют подкараулить Джима с другой стороны, не знаю. А если бы он жил в том доме? Об этом они не подумали? — Джеймс, ты сдурел совсем?.. — строго отчитывает его Хвост, как только он спускается тем же способом, только в пять раз медленнее, к нам. — Блять, кто меня толкнул? — он резко ударяет себя по куртке, счищая пятна грязи. — Никто тебя не толкал, — Пит начинает помогать ему. — Ты сам вдруг резко побежал, идиот. Хе-хе. — За придурка меня не держи, — Джим подслеповато щурится, пытаясь разглядеть меня в трех шагах от себя. Рема ему точно не увидеть в этой тьме. Когда он купит себе новые очки? — Кто-то ударил меня в спину! Бродяга, ты? — Э-э-э… — Он же шел рядом со мной, — я не видел, как встал Лунатик, и здорово пересираю от неожиданности. — Да же? — Да же, — кладу руку на его плечо типа как для подстраховки, но на деле благодарно сжимаю пальцы. Может, он и правда так думал, но его вступление в конфликт и очередная ложь спасают мою жопу от лишних тумаков. Весьма болезненных, с любовью от Сохатого. — Может, это ветер был?.. — ****, ну не можете меня не подъебывать, даже в день рождения! — повернувшись на каблуках, Джим шутливо всплескивает руками и широким шагом утопывает прочь. Бег хорошо его вытрезвил. — Сволочи! Никакого мотоцикла, две недели! Напугал, конечно. Учитывая подаренные нами граммы, он бы и так в гараж не совался все эти дни. ------------------------------ Я был прав, черт возьми. У Лунатика случилась желтуха, прям нихуевая такая ебанина — и белки желтые, и сам весь будто раствором йода облитый стал. Хорошо, что у него не было проблем с документами: в больнице его достаточно быстро приняли, но класть не стали. Так, прописали лекарств (и уколов тоже, но только в зад, внутримышечно) и сказали прийти через пару дней. Через пару дней, естественно, никто никуда не пошел. Слишком лень и похуй. Да и ему вроде быстро полегчало, температура спала за несколько дней. Зверь, не человек. Пока он валялся дома (ничего необычного, впрочем) в обнимку с акулой и книжным томиком, наша жизнь продолжалась. Джеймс опять забил на учебу и транжирил деньги на девчонок и развлечения. За год он поменял не меньше семи девушек, и это лишь те, кого я видел вживую. Сколько их было на самом деле, знал один Сохатый и, может быть, чертик, нашептывающий тому гадости с плеча. / Вложен старый рецепт антибиотиков / Ничего интересного особо не происходило. Мы балансировали, как могли. Денег вечно не хватало, так что я снова вернулся к воровству из магазинов. Плохо, конечно, но на кумарах нет понятий «плохо» или «хорошо», или даже «страшно», ты просто делаешь все, чтобы выжить. 16 апреля 1979 года Весь вечер меня преследует чувство, что за нами следят. Неприятное, гнилостное ощущеньице, сверлящее затылок в кафе, заходящее следом в туалет, шагающее по пятам, куда бы мы ни направлялись. Оно появилось, как только я снялся с мотоцикла — сегодня Джим доверил мне его повести, — и в дальнейшем не слезает ни на минуту. Мы с ним вдвоем, я и Джим (ну, и стайка его девчонок, время от времени то увеличивающаяся, то уменьшающаяся) — Рему слишком плохо для прогулок, а Пит как всегда пропадает неизвестно где. Может, он даже учится, пишет свои конспектики, не знаю, не вдаюсь в столь сложные подробности. Девичье щебетание неприятно скрежещет мои барабанные перепонки, в один момент даже хочется закричать «заткнитесь вы все!». Еще и времечко мое на исходе — в последний раз я кололся ночью, и тело свербит, греется и холодится, ломает и понемногу выворачивает. Меня тошнит. На глаза давит, и в горле странный сладковатый привкус, будто бы гноя, хотя я знаю, что никакого гноя там нет. Боже, еще пять минут, и я готов умолять за дозу чего угодно! Джиму не лучше, хотя он только недавно начал колоться: — Слышь, Берта, может, ну, это самое? — его голос непривычно тих и быстр, руки беспорядочно блуждают перед телом. Он до сих пор не купил новые очки: представляю, какой дискомфорт он сейчас испытывает. Я поражаюсь, как ему хватает мозгов управлять байком… — О, Джимми, забудь об этом… — блондинка с крысиным хвостиком отмахивается от настойчивого кавалера в лице Сохатого. Ее нахально-похотливые интонации противоречат смыслу сказанного. — Ты ничего не получишь. О, Джимми и не собирается ничего получать. У Джимми давно не стоит по-нормальному. Джимми знает, что у тебя запрятана четвертушка, и он заберет ее любой ценой. — Берта, ну Берта, — Сохатый аж скулит, так ему хреново. — Ты же знаешь… Ощущение слежки во мне вновь возрастает. Тревога, стискивающая грудную клетку, прижимающая к лицу невидимую подушку, тащащая за волосы прочь, подальше отсюда… Но я не могу сдвинуться с места, я прикован цепью к якорю — к Берте и ее четвертушке. Если распополамить, хватит на часик, чтобы найти нормальную... Искать другого посредника нет возможности — облава двухдневной давности и так распугала всех дилеров, а наше состояние просто сведет нас к погибели в полуподвальный толчок. Ах, если бы я до сих пор подрабатывал хастлингом, поймать тачку с нужным кошаком было бы легче легкого. Который порошком заплатит. Только вот выгляжу я хуже бомжа со свалки, никто и близко не подпустит меня к своему стурчку. — Катись к черту, Поттер, я еще не простила тебе прошлый раз, — отрезает Берта. Прошлый раз, когда Сохатый мало того, что опоздал на свидание, так еще и не поднял своего дружка. Да какого хрена она вообще жалуется, будто у нее под черным лучше дела с желанием! Через какое-то время, наполненное нескончаемыми грызней и перепалками, Берта и ее безымянные подруги начинают постепенно сдаваться. Я уже весь извелся, переступаю с ноги на ногу, будто сейчас в штаны напружу, но это от тревоги. Теперь мне кажется, что за нами наблюдают с двух сторон. И если простоять тут еще немного, то и с трех, и с четырех… — Даже не знаю, что вам нужно сделать, чтобы ее заслужить, — у Берты блестят глаза. Она очень не хочет расставаться со своей дозой — через каких то часов шесть ей самой прикатит по самое небалуй. С таким сокровищем можно расстаться только за невероятно высокую цену. — А, да? — невпопад роняю я, едва слаживая с челюстью. Чертовка не подчинаяется, выплевывая не те буквы, какие задуманы мозгом. — А я, кажется, знаю. Ну, мне к такому не привыкать. Джеймс, конечно, будет в ахуе, но и он поймет… Мои спортивные штаны спадают к щиколоткам, как только я тяну за шнурок. Но трусы держатся — они новые, с хорошей резинкой. Отодвигаю кармашек и вываливаю член. Я бы ни за что не назвал его уродливым или хотя бы просто некрасивым: даже сейчас, в апрельский уличный холод, его длина почти сопоставима с моей ладонью, на нем нет шрамов от уколов, и вен почти не видно — чудо, а не член. Как говорится, мне не сложно — вам приятно. — Мне не приятно, извращенец хренов! О, я сказал это вслух? — Да, ты, конченый придурок! Я разражаюсь смехом, очень громким, демоническим в моем сознании хохотом. Я сошел с ума. Да пошла она нахуй! Да теперь она обязана дать нам дозняк! Пока Джеймс, выпавший в осадок, пытается из него выбраться, девушки кричат на нас, как стая бешеных гарпий. Странно, я и впрямь рассчитывал на противоположный результат. Кажется, нам придется все-таки идти побираться в клуб или кинотеатр… Ох, ну ебаный пиздец. Я вижу его. Он действительно настоящий, мне не мерещилось все это время. Он прямо здесь, ярдах в двадцати от нас. Высокий, устрашающий. Приближающийся. — Эй, нам пора валить! — натянув штаны обратно на пояс, хватаю Джима за шкирку и стремглав бегу дальше по улице. Джеймс следует за мной, не отставая, повинуясь моему зову спасаться. Наша связь почти достигла кондиции той, что натянута между мной и Лунатиком. Той, которую я глупо предполагал между мной и Краучем. Брат. Настоящий. Мы останавливаемся, только когда влетаем в переполненный клуб. Нас даже не стопорит проверка — и так знают, мы здесь завсегдатаи. Но, может, именно сейчас это будет ошибкой — здесь задерживаться. Если он нашел нас там, ему не составит труда прийти и сюда… — Что это, нахуй блять, было? — Джим отволакивает меня в сторонку, прижимая к стене. — Что это за блядский концерт посреди дороги? — Отвяжись, я сам нихуя не понял, — признаюсь я, двигая плечами, чтобы выбраться. Сразу жалею об этом, потому что острая боль, пронзающаяя все до костного мозга, пульсацией ускакивает в ноги и диафрагму, не справляющуюся с учащенным от бега дыханием. Да и, блять, кто это вообще спрашивает? Мистер Труболаз? Сэр Какаочная-Задница-на-Рождество? — Кого ты увидел? — кажется, прошлый его вопрос имел другую направленность. — Кто это был? Скажи мне! — Недоброжелательно настроенный хуила, так сойдет? — проскальзываю под его рукой, сканируя пространство на предмет продавана. — Все, пошли искать. Как назло, когда мы сторговываемся на цене, вдвое превышающей типичную рыночную, Джим в толчке обнаруживает, что у нашей иглы сломался кончик. Ладно еще, если бы просто погнулся — его можно было бы, подзаебавшись, выпрямить, но он просто откололся! Разве так бывает? Пока я мечусь, пятясь и оглядывась на несуществующих врагов, Джим договаривается с какими-то мелкими упырями выкупить их машину. Парню на вид лет пятнадцать, не больше — с меня ростом, но смазливый, просто капец. Пока что гера дает ему самое лучшее, что может предложить, раскрывает внутреннюю красоту. Но совсем скоро она заберет все, что дала, с процентами. И даст наотмашь затрещину, просто так. Потому что ей так, гадине, хочется. Заполучив все, что надо, мы стопоримся на закончившемся газу в зажигалке. Джим матерится хуже сапожника, изрыгая ругательства громким непрерываным потоком. Из соседней кабинки к нам просовывается серая рука с могильными прожилками, подталкивая простецкую жигу. Боже, не успел я оглянуться, как за полгода запрыгнул обратно на сцену! Как это произошло? Почему мои руки в колодцах? Почему другие торчки нам помогают, почему малышня смотрит на нас с благоговейным почтением, почему нас узнают свои? Откуда эти свои вообще взялись?! Когда я успел стать таким взрослым? Джеймс ставится первым, потом ставит меня. Я так трясусь, что не смог бы сделать это сам. Он много раз промахивается — мою одежду и пол заляпывает кровью, веняк надувается. Но почти сразу накатывает волна облегчения, смывающая все неприятные эмоции. Как настоящая, морская, разравнивающая песок. Раз — и больше ничего нет. Ничего, до следующего раза. Мы буквально выкатываемся в зал, где совсем нечем дышать. Я уверен, что за нами больше не следят и, более того, разуверился, что на улице все было реальным. Может, мне привиделось от ломки? Мало ли что. ------------------------ Забавно, что на следующий день по телеку прогремела новость, что в том клубе, где мы были, умерла от передоза несовершеннолетняя девочка — даже не в туалете, прямо за барной стойкой, уткнувшись какому-то угашенному чуваку в колени. Клуб закрыли в тот же день, и это показалось мне странным — вокруг умирает столько молодняка, что ж им не закрыть все клубы сразу? Все общественные туалеты, метро и торговые центры, да всю улицу сразу и целиком. Разве они не понимают, что решают проблему не в том месте? Что этим они вообще ничего не решают? / Вложены фантик от конфеты и помятый листок бумаги: Рецепт от Бродяги: 1 пинта морковного сока ***** героина немытая башка Сохатого пудинг (по желанию) / -----------------------

Променад в трущобах

“Сириус, должно быть, ненавидит меня: слишком трусливый, слишком зажатый, слишком привередливый, слишком "слишком"”, — нередко размышлял Регулус, рассматривая знакомые очертания потолка своей комнаты. Конечно, он ненавидел его — такой, как Сириус, преисполненный мятежным духом свободы, не мог не ненавидеть обыкновенного, подчиняющегося законам и высоконравственной морали человечишку. Если бы это было не так, он бы давно вернулся домой. Он бы не сгинул в неизвестном направлении больше тысячи двухсот дней назад. Регулусу было плохо. Может, они не были близки, и связь между ними истончалась по часам, проведенным Сириусом вдалеке со своими друзьями, он не отчаивался найти новые точки соприкосновения. Раскопать и реанимировать старые. Не отчаивался помочь ему избавиться от болезни, стать ему новым, хорошим другом. Он бы помогал ему вернуться к нормальной жизни Но, естественно, Сириус ненавидел и его, и его "нормальную жизнь" — дом, семью и школу. Удерживать беглеца рядом казалось сродни удерживанию взбесившегося алабая маленькому мальчику. “Нашел ли он крышу?” — задумывался Регулус, когда за окном начинался ливень. — “Конечно, нашел. Это же Сириус”. “Ест ли он достаточно?” — думал он, случайно отрезая на кусок пирога больше, чем следовало. — “Хватает ли ему денег? Чем он зарабатывает?” “Жив ли Сириус?” Конечно, жив. Регулус убеждал себя, что да. Это чувство... Ежедневно он шерстил газеты на предмет некрологов, но с каждым годом подростковым смертям от наркотиков уделялось все меньше страниц и статей, да и брат не становился моложе. Но он продолжал чувствовать. И читать газеты. Постоянно Регулус варился в самом себе, раздумывая, что он мог бы изменить раньше и что может сделать сейчас ради Сириуса. Невыносимая тоска изъедала нутро, терпеть это становилось невозможно. Регулус жаждал воссоединения, как ничего больше. “Опять вспоминаешь об этом отребье?” — фыркала одна из кузин, которой он однажды доверил свой секрет. “Оставь этот цирк, ему прямая дорога в сточную канаву! Встреться он мне, прибила бы собственными руками, чтобы впредь не позорил благородную чету Блэков!” Белла давно вышла замуж, но тем не менее хранила верность семейным идеалам. Чего нельзя было сказать о ее сестре, Нарциссе. Она всегда отличалась от своих сестер крайней степенью сочувствия и сострадания, что в какой-то степени роднило ее с Регулусом. И с Сириусом тоже. До определенного возраста у этих двоих складывались непростые, но доверительные отношения, поэтому, выносив свою идею, Регулус избрал в качестве сообщницы именно ее: к Меде у него все равно не было доступа. Он попросту не мог жить так и дальше. Делать вид, что брата никогда не существовало, что он — единственный сын своих родителей.

“Я ничего не знаю, Регги, иначе давно бы рассказала. Меда тоже ничего не знает, я спрашивала.”

“Ты уверена? Я не могу начать без единой зацепки на руках!”

“Прости, совсем ничего. Тебе лучше забыть об этом. Искать конкретного наркомана в Лондоне сложнее, чем иголку в стоге сена.”

“И что делать?”

“Живи дальше. Отпусти. Ты только расстроишься. Такие, как он, разлагаются еще при жизни.”

“Ты ошибаешься!” Он ничего не говорил родителям. Ничего не говорил сестрам. После дополнительных занятий, подготавливающих к экзаменам, он задерживался и уделял несколько часов походам по центральным улицам города — пабы, притоны, иногда клубы, если ему удавалось проскользнуть мимо охраны — ему ведь не было восемнадцати. Метро, вокзалы, общественные туалеты. Маршруты были тщательно спланированы, но в них хватало пробелов. На самом деле, пробелов было больше семидесяти процентов, потому что ему так и не удалось связаться ни с одним из знакомых Сириуса (не то чтобы он знал их в лицо или поименно. Он вообще никого не знал кроме Люпина и Петтигрю, но те наверняка давно с ним не общались или были мертвы — без разницы, связи у него с ними отсутствовали). Заходя в очередное помещение, Регулус одновременно обнадеживался и страшился того, что там обнаружит. Воображение рисовало одну и ту же картину непременно серо-зеленого трупа с торчащим из шеи шприцем в луже блевотины. Он видел таких несколько раз, но те люди не были Сириусом. Что означало, что он был либо жив и здоров, либо жив и на грани такого же состояния в другом месте, либо уже мертв. Может, даже закопан. Где-то в общей могиле с бомжами. Однажды, когда на Гриммо никого не было, Регулус взял с собой Кричера, но это тоже ничего не дало. Таял снег, зеленели деревья, но он не добился ровным счетом ничего. В середине апреля камнем по голове его настиг неожиданный прогресс. Задержавшись дольше обычного, что определенно предвещало большие неприятности дома, он в седьмой или девятый раз за месяц проходился по Сохо, когда заметил вдалеке группу молодых людей, смеющихся в свете фонарного столба. Громче всех смеялся он. Смех Сириуса ни с чем нельзя было перепутать. Сириус смеялся беззаботно, отрывистым лаем, не думая совершенно ни о чем. На него могли ругаться, показывать пальцам, но он будет продолжать, закрыв глаза, хохотать до упаду. Весело и безудержно. Ускорив шаг, Регулус двинулся в их сторону. Люди не замечали его — парни переговаривались между собой, притворно отбиваясь от разъяренных, кричащих девушек. Ему оставалось ярдов пятнадцать, когда один из них, обладатель Сириусовского смеха (и совсем не похожий на него самого: страшный скелет в наколках, со спущенными штанами и с жидкими, спутаными волосами) резко замер, глядя куда-то за угол. Повинуясь интуиции, Регулус тоже замер. И упустил его. “Эй, нам пора валить!” — крикнул тот и первым рванул в противоположную от Регулуса сторону. Регулус впервые произнес нецензурные выражения без боязни получить за это выговор. Бежать за ними не было смысла — что говорить, если среди них не окажется Сириуса? А ведь они выглядели неблагонадежно, если не опасно.

“Кого ищешь?”

Вкрадчивый голос юноши залезал через слуховые трубы прямо в мозг, перебирая извилины пальцами. Регулус наткнулся на него, выйдя на тот самый перекресток. И не смог отвести глаз. Высокий, веснушчатый и с растрепанными темно-рыжими волосами, но несмотря на это крайне серьезный молодой человек крайне терпеливо выслушал его историю. Они осели в темном, практически безлюдном кафе со спертым воздухом, где прикончили пару чашек крепого черного кофе. Отчего-то этот человек не вызывал у Регулуса доверия, хотя тот старательно излучал дружелюбие и участие. Он был бы даже привлекательным, если бы не стальной холод в мрачных, почти черных в тусклом свете кафе глаз. Но от него Регулус узнал, что там, на улице, он действительно видел Сириуса.

“Я тоже ищу его, вообще-то.”

“Правда? Зачем?”

“Он задолжал мне кое-что.”

“Деньги? Вряд ли они у него есть. Но я могу…”

“Нет, деньги меня не интересуют. Денгьги — грязь…”

“Что же тогда он должен?”

“Cебя.”

Они договорились встретиться в этом же месте на следующий день. Проведя вечер в погоне за фантомами, договорились повторно. А потом еще. И еще. Компаньон Регулуса был подозрительным. Он ничего не рассказывал о себе или о своих связях с Сириусом — его “себя” ни на секунду не выходило у Регулуса из головы, но он не знал, как подступиться к тому с расспросами. Оставалось надеяться, что он ищет Сириуса не для того, чтобы убить. Помимо этого в нем присутствовали и другие странности. Нет, он полностью из них состоял, они служили ему вместо клеток тела. Опрометчивые поступки сочетались с холодной рассчетливостью, детальные планы — с невыполнимыми задачами. Кончик языка постоянно облизывал обветренные губы, хотя в это время года ветра почти не было. Из них же сыпались разнообразные факты и новости, редко когда относящиеся к делу. Одежда его тоже была странной: бывало, Регулус по достоинству оценивал строгие костюмы, в которые он облачался, но случалось и так, что юноша, нацепив к безумной улыбке пестрый балаган, будто украденный у артистов с Ковент-гарден, притягивал к себе взгляды прохожих хуже магнита. С каждым днем он задерживал Регулуса дольше и дольше: помимо поисков, они подолгу могли сидеть в какой-нибудь забегаловке, обсуждая планы на завтрашний день. К концу апреля, когда Регулус вернулся домой заполночь, Вальбурга перестала закрывать на это глаза. Она не собиралась переживать утрату второго сына. “С этого дня после школы тебя будет забирать наш водитель.” Регулус закусил губу. Этого нельзя было допускать! Им ведь только сегодня удалось сузить поиски Сириуса до конкретного района, где он проживал со своими приятелями. Источник информации ему не рассекретили, но компаньон выглядел настолько взволнованным, что это не могло быть неправдой.

“Встретимся завтра в NNN, у меня есть пара мыслей.”

Регулусу попросту нельзя было оставаться дома. Ночью он позвонил Нарциссе — не могла бы она притвориться, что зовет его погостить к себе? Истинная причина не прозвучала в их телефонном разговоре, но сестра все равно отказала ему. Не из-за подозрений — ей казалось, что брату просто хотелось немного развлечься в городе, выпорхнуть ненадолго из ежовых руковиц миссис Блэк, но она переживала исключительно тяжелую беременность и намеревалась вскоре лечь в госпиталь. Вранье бы рассыпалось прямо на их руках. У него не оставалось выхода. “Я действительно собираюсь повторить его путь?” “Нет, это не так. Я вернусь, как только найду его.” “Возможно, я вернусь без него. Просто зная, что он в порядке. Даже это будет отлично.” Попрощавшись утром в водителем, он дошел до ворот школы, присел заправить шнурки в туфли и дождался, пока автомобиль не скроется за домами. Время пошло. Они, как обычно, должны были встретиться не раньше половины седьмого, так что Регулус потратил полностью освободившийся день на очередной рейд общественных мест. Учителя наверняка уже позвонили домой, так что ему приходилось действовать аккуратно — вывернуть куртку, купить за карманные деньги парочку аляповатых вещей на барахолке. Так его не узнала бы не только собственная семья, но и Сириус, если вдруг решит убежать снова. “Я сбежал из дома.”

“Ну, это не мои проблемы.”

“Я думал, мы заодно.”

“А тебе так хочется влезать передо мной в долги? Я дорого беру — запомни это, малыш.”

Не зацикливаясь на предупреждении, Регулус согласился — ему все равно было некуда идти. Он был чужим в этом мире, никто не был здесь ему рад. Только этот проводник, напрасно его запугивающий. “Я не сдам назад. Я так решил”, — храбрился перед самим собой Регулус, пытаясь заснуть в ужасно сыром заброшенном складе почти за чертой города. При свете дня они зарабатывали на еду — юноша играл на гитаре и не брезговал воровством, Регулус, не сведущий в таких делах, попрошайчал. Больше он ничего не умел (хотя и это дело давалось с трудом), но даже так за несколько часов в карманы наскребались пенсы. Они мылись в канале неподалеку, ездили зайцами на метро — жили как настоящие бродяги. “Неужели Сириус тоже живет так?” — содрогался Регулус. Ему-то предстояло помучиться от силы пару недель, а его брат скитался подобным образом годами. По ночам они вдвоем истаптывали улочки одного конкретного района, пока Регулус не опознал в одном человеке, зашедшем в подъезд с домофоном, школьного друга Сириуса.

“Молодец, малыш, я знал, что с тебя будет толк!”

В телефонном бюро они вызнали номера всех жильцов этого подъезда, но никто из них не увидел там знакомых фамилий. Приходилось действовать наугад — накопив достаточно денег, Регулус скормил автомату половину дневного заработка своего товарища, обзвонив всех. Почти всех. Одна из последних, квартира Поттеров, оказалась нужной. “Дом Поттеров, Ремус Люпин у телефона.” Это он, это друг Сириуса! Регулус, онемев от восторга, хотел было что-то спросить у него, что угодно, но нервно расхаживающий позади соратник, заслышав голос, выхватил трубку у него из рук и повесил на место. “Зачем ты это сделал?!”

“А ты хочешь, чтобы они обделались и сменили место жительства? Сириус не должен знать, что мы его ищем!”

“Но почему?”

“Ты глупый. Вообще-то, убеждаюсь в этом все сильнее.” “Можешь не выводить меня вопросамии и просто делать, что сказано?”

“Как скажешь.”

“Чудесно. Значит, пора расплачиваться, малыш.”

Регулус давно привык к его странностям. В конце концов, как бы тот ни кичился, никто в его жизни не отказывался от пачки хрустящих банкнот. Этот юноша не должен стать исключением из правила. Осталось выполнить свою часть плана, поговорить с Сириусом и расплатиться с ним и теми, кто ему помогал. В назначенную ночь они, как и всегда, выдвинулись к метро. Но в этот раз он вышел на несколько остановок раньше и потащил Регулуса к другой ветке. Ему запретили задавать глупые вопросы, и Регулус учился на своих ошибках. Может, если бы не его глупые вопросы, Сириус бы не ушел из дома. Он просто будет делать то, что ему скажут, и все будет хорошо. Это всегда срабатывало. Они вышли в спальном районе с абсолютно неотличимыми друг от друга многоэтажными домами. Там их встретили еще двое мужчин, один — незнацомец, второй — в закрывающей лицо маске и капюшоне. Они собирались кого-то грабить? Высокий серый дом, зубец расчески, стоял унылым монументом и не представлял из себя ничего выдающегося. “Где мы?” — Регулус осмелился на один вопрос, но никто ему не ответил. Лишь когда мужчина без маски отпер дверь квартиры на последнем этаже, самый юный из загадочной троицы сказал, что скоро к ним присоединится и Сириус. “Боже милостивый, наконец-то… Наконец-то мы увидимся…” — на грани счастья думал Регулус, входя в кромешную тьму. -------------------------------- 4 мая 1979 года Весь прошлый вечер в Логове разрывался телефон, но мы трое так упоролись, что физически не могли к нему подойти. Когда перевалило за полночь, а звонки так и не прекратились, Джим нашел в себе силы встать, наорать на ебаного приколиста и повесить трубку так, чтобы никто к нам больше не мог дозвониться. Аннексировав у Рема акулу, я засыпал, пуская слюни. За последний год ко мне слишком часто приходили яркие, реалистичные сны. Тот день не исключение. Эпизоды сменялись один за другим, закручиваясь в какафонию образов и звуков. В ней Сохатого топчет толпа девчонок, которым он не подарил акул на четырнадцатое февраля, Хвост в костюме купидона обстреливает их сверху. В какой-то момент я сам становлюсь Сохатым, и меня вытягивает из этой неразберихи Люк, увозя в свою деревню. Мы заходим в полуразвалившийся белый дом с крышей из сена, его чёрные окна-дыры пугают меня. Переступив порог, я проваливаюсь во тьму, дальше и дальше от зовущего на помощь Люка. Несмотря на ощущение падения, я не просыпаюсь. В конечном итоге моё тело шлепается в какой-то подземный источник, погружаясь под воду, но я все ещё могу дышать. На дне уже ждут меня. — Регулус? Он не отвечает мне. Бледный в переливающимся зеленовато-голубом свете, как утопленник. Точно такой, каким я помню его в последнюю встречу. Волосы чёрным ореолом плавают вокруг его головы, а светло-серые, почти прозрачные глаза пронзают хуже любых стрел. — Регулус? Он неотрывно смотрит на меня, не издавая ни звука, даже пузырьки не выходит из его рта или носа. Живой и одновременно нет. Постепенно его глаза темнеют, приобретая электрически-голубой, почти неоновый оттенок. — Здравствуй, Сириус Блэк. Это не голос Регулуса. И не наполненный шумом помех искаженный голос глаз. Я будто бы уже слышал его, давным-давно, но никак не могу вспомнить, кому он принадлежит. — Мир осыпается. Я резко просыпаюсь, выныривая из холодной воды в тёплую комнату Логова Мародеров. Здесь все как всегда — предрассветная полутень, мусор и сигаретный дым. — Ты че? — Джим, шурудящий шкаф на предмет чистой рубашки, оборачивается. Сзади на его серых трусах неприятное пятно, но это меньшее, что сейчас меня волнует. — Да так, — растерев затекшие бока, свешиваю ноги на пол. Внутри до сих пор неприятно покалывает. Напялив рубашку не первой свежести, Джим приступает к поиску брюк. Галстук он порвал, а потом и потерял ещё в прошлом семестре. — Кто такой Регулус? — спрашивает он и сразу поясняет: — Опять во сне базаришь. Я задумываюсь, стоит ли ему говорить правду. Мы неплохо сблизились, хоть он и придурок. Можно, наверное, и рассказать. — Мой брат, — встаю, решая сходить отлить, по-быстрому поставиться и лечь обратно. Мне полагается ещё минимум сорок минут сна. Это Джим ебучая ранняя пташка. — Понятно, — спокойно произносит он, ныряя в шкаф с головой. — Это круто, у меня вот нет ни братьев, ни сестер. Очень круто. ------------------------ / Следующие несколько страниц так переполнены карандашными рисунками людских голов, что текст еле вмещается / Если Рем не ненавидел меня все это время, пока мы не общались, может и Регулус тоже? Может, стоит связаться с ним? — примерно такого содержания мысли заполняли мою голову целую неделю после того страшного сна. Но это было полнейшим бредом — Регулус Блэк четко, планомерно и прямолинейно выстраивал свою жизнь, встреча с недобратом-торчком, просравшим все возможности, ему была ни к чему. Ведь, по сути, что я мог ему дать? Пока он прилежничал в школе и бегал на задних лапках перед нашей мамочкой, я мыл полы в МакДональдсе и кололся дважды в день. Хороша была бы встреча, ничего не скажешь. Я обсуждал возможные варианты с Питером — с ним, потому что Рем категорически относился к любым упоминаниям моей семьи, а Джим слишком мало знал. И даже Пит сказал, что оно того не стоит. «Ты сделал свой выбор, он сделал свой. Если вернешься — сделаешь вам обоим только хуже.» / Вложена очередная газетная вырезка с результатами парламентских выборов / Тем временем на парламентских выборах победу снова одержали тори , а Тэтчер наконец-то дорвалась до звания премьер-министра. Полный восторг. Первая женщина-министр, и такая неудача. Для всех нас было загадкой, почему опять победили консерваторы. Среди моих друзей никто не отдавал за них свой голос. Я не ходил голосовать по понятным причинам. Лунатик и Сохатый (второй после промывки мозгов первым) голосовали за лейбористов, Хвост — за либералов. Он один ходил, единственный из своей мрачной шайки аполитичных металхедов. И вроде бы была у него металическая голова на плечах, чтобы понять, что в партии английских либералов от либерализма одно название, и по истории у него всегда были хорошие отметки, да он, блять, учился на гребанного юриста, почему он не проголосовал за лейбористов?! Максимально загадочный человек, Хвост. Он начал разрисовывать стены в Логове, с разрешения Джима, конечно. Кровь всех досстала, она еще и воняла же — надо было что-то с этим делать. Краска, говорят, запечатывает запахи. Хвост сделал хорошее дело. Не своими баллончиками — так краска залила бы все вокруг, да и граффити внутри дома смотрятся странно (не то что кровавые пятна). Нет, Пит, пока меня не было, приволок домой кучу ведер с разной краской, и начал грандиозную работу. Наверное, таким образом он справлялся с тревогой от надвигающейся летней сессии, на которую Джеймс положил второй крупный болт. Краска пахла волшебно. И Хвост, не знаю, специально или нет, не спешил закругляться с рисованием. У него не было набросков на бумаге, все идеи выливались прямо из головы на стены в течение месяца с частыми перерывами. Ведра подолгу стояли открытыми, а если были закрыты, то запах шел со стен, и мы кайфовали как не в себя. Даже стали принимать меньше порошка — сплошная польза. Он расписал стену в комнате — горным пейзажем с водопадами и всякой психоделической чепухой — и обе в коридоре, дал волю фантазии. Думаю, если бы кто-то из нас словил бэд-трип и прошелся по этому коридору, точно бы сошел с ума. Там не было кислотных мотивов или страшных абстракций, просто… много всего. Изнанка головы Хвоста. Мы сами и наши гости зачастую что-то туда добавляли, всякие цитаты маркерами и маленькие рисуночки. Это длилось с того мая и до самого ********** *******. Я лично поднапрягся и нарисовал черной краской цепочку отпечатков собачих лап, переходящих с одной стены на другую через потолок. Смешно, но Джим не сразу заметил, что я затронул и верх. Праолени будут в ахуе, когда это все увидят, хоть квартира и не на них записана. Все же, они вбухали туда много-много денежек. / Вложено несколько фотографий, запечатляющих разрисованные стены. На одной фотографии перед стеной с изображенным на ней лесом стоят Ремус Люпин и Джеймс Поттер. Отдельно приклеена фотография Питера Петтигрю, перемазанного краской. Он сидит на залитой солнцем кухне с белой кружкой в руках. На кружке тоже есть отпечатки краски. / Джим упорно не посещал занятия, изредка появлясь на тренировках своей футбольной команды. Видимо, он рассчитывал, что (несуществующие) спортивные достижения покроют его неуспеваемость. Но деканат не устраивал такой сценарий — нам названивали каждый день с утра до вечера почти неделю, пока Джима не заебало скидывать трубу с насеста и он не перерезал провод. Мы втроем чуть его не убили: ну не еблан, лишать нас телефона, основного средства ебаной связи? Из-за него теперь приходилось ходить в ссаные будки, а до нас вообще никто не мог больше дозвониться. «Отчаянные времена требуют отчаянных мер», — оправдывался он, но не спас себя от группового избиения. «Нахуй мир, пацаны, мы живем по своим правилам!» — и даже не извинился. Между делом, он так и продолжал бегать за Лили Эванс. Я аккуратно спросил у Хвоста, не сошлась ли она ненароком с тем Нюниусом, но он ничего про это не знал. Наверное, с возрастом она-таки догадалась, что Снейп — немытый душный вонючка, от которого слова доброго не дождешься. Да, Джим бегал за Эванс, а она механически посылала его в пешее после каждой попытки. Ну, на ее месте я бы, возможно, поступал бы так же, но менее радикально. Из Джима можно было высосать порядочное количество бабла, рискуя минимальными потерями. Ну, нам же больше доставалось. 19 мая 1979 года Вчера вышел новый альбом Дэвида Боуи, третий в его новом, удручающем стиле. По-старинке мы не стали утруждать себя выжиданием многочасовых очередей, спихнув это дело на Хвоста и его друга, владельца музыкального магазина. Помимо физических денег пришлось заплатить томительным ожиданием — Пит приползает в Логово после репетиции глубокой ночью, когда Джим вовсю храпит и ставить музыку запрещено логовским законодательством. Приходится ждать утра. Я не могу сомкнуть глаз. Какой она будет, эта пластинка? Какие эмоции во мне вызовет? Прошлая, «Heroes», бурей сорвала крышу, обнажив самую черную чернь, весь негатив, все самое худшее, что было во мне. Кокаин усугубил это в десятки раз. Но мы четверо давным давно не принимаем кокаин, и, быть может, в этот раз прослушивание выйдет не таким уж плохим. Спокойным. Могла ли пластинка с таким изображением на упаковке выйти «спокойной»? Боуи снова стал со мной одним целым — может, это не он, а я лежал раздавленный, перееханный паровым катком? Упавший с самого высокого лондонского здания, сломавший каждую кость? Да, это определенно был я. Таким было мое самоощущение. — П-с-с, Лунатик, ты спишь? — мы легли часа два назад, но за занавесками уже светает. Думаю, сейчас приблизительно четыре. Рем вздыхает, не определившись — промолчать, сказать «нет» или «да», но уже саркастично. — Пошли покурим на балконе, — прелагая, я уже сползаю к нему на пол. Он не укрыт пледом, просто растянут по диагонали на матрасе, с каждым днем съезжающим ближе к центру комнаты. В зеленых полосатых штанах, обрезанных до колена и с кожей, покрытой точками от уколов и комариных укусов. Пит где-то там, дальше, среди банок спит с нашей акулой. Мы решили не моститься втроем на диван — вдруг Сохатый проснется? — Пошли, черт, — нежданно бодро он садится и начинает неистово чесать поясницу, искусанную комарами. Надо купить спрей от насекомых, что ли… — Не свороти краску, — советую я ему, ниндзей пробирающемуся через минное поле. — И без тебя знаю. Я, куда ж без этого, спотыкаюсь практически у арки, но, слава богу, никто не просыпается. Только Пит резко всхрапывает. Скрывшись на кухне, Рем переворачивает полки в поисках новой пачки, а я зависаю в комнате над проигрывателем и лежащей поверх пластинкой. Раздумываю. Если закрыть дверь на балкон и включить совсем тихо, нас могут не услышать. А могут и услышать.

Очень рискованные мысли, Cириус.

Когда ты успел вернуться?

Я и не уходил.

Ну, во всяком случае, ты молчал. Без тебя было хорошо.

Обидно, знаешь ли. Я думал, ты меня любишь. Тебе понравилось быть наедине с друзьями? Снова в окружении людей, ну и ну! Но ты же знаешь, кто твой настоящий друг. Я всегда буду с тобой.

Ага, спасибо большое. А теперь помолчи и дай мне послушать музыку.

Надеюсь, тебе понравится.

Раздосадованный залипом, крепко беру проигрыватель за бока и тащу на кухню. Нехуй влезать мне в голову! — Я так и фнал, — фыркает Рем с двумя зажжеными сигаретами во рту. — Это был всего лишь предлог. Улыбаюсь одними губами и, чуть раскрыв их, принимаю сигаретную подачку. Киваю на балкон, и Рем без вопросов открывает нам дверь. Мы ставим проигрыватель на вытащенный стул и запускаем на минимальной громкости. Немного увеличиваем, потому что за шумом ветра и улицы внизу почти ничего не слышно. — Ахуеть, — я сижу на корточках и внимательно вслушиваюсь в каждую ноту. — Это невероятно. — Гм, — Рем прислоняется к перилам. Опасная хуйня, я бы так никогда не сделал. Не на одиннадцатом этаже. Мы молчим три песни подряд. Мое сердце стучит в бешеном ритме, а душе хочется взлететь навстречу рассветному небу и восходящему справа солнцу. Это не грустный альбом. Это бударажащий каждую фибру, толкающий на безрассудства, раскрывающий иную сторону мира альбом. Я бы с удовольствием перешагнул сейчас перила и стал новой моделью для его обложки. Среди холодного камня высотных домов мне становится невероятно тоскливо и одиноко. Почему мы здесь? Именно здесь, когда в мире столько прекрасных, удивительных мест? — Somewhere in a place like that somewhere, someone's calling me… Хорошо, что у нас нет кокаина. Героин заземляет, не дает двигаться и исполнять сиюминутные желания. Иначе я давно бы взлетел в воздух. — Feeling like a shadow, drifting like a leaf; I stumble like a blind man. Can't forget you… Я держусь за голову, не рискуя встать. Мало ли что мною двинет. Эти гребаные саксофоны звучат слишком заманчиво. Четвертая песня не такая волнующая, как те. Под нее вполне можно танцевать, а не загоняться. Я встаю, отряхивая затекшие икры, и решаюсь нарушить наше молчание: — Как… как тебе? Рем курит вторую, хмуро глядя в небо с редкими персиковыми облачками. — Неплохо. Неплохо. — По-моему это гребанный шедевр, — отворачиваюсь от него и сощуриваюсь от слишком яркого солнца. — Даже лучше прошлого? — Да. — Ничего не могу сказать. Не знаток высокого искусства. И снова этот ехидный тон. Тоже беру вторую сигарету. Душевный перерыв четвертой песни завершается и нас снова швыряет в петлю аттракционных горок. Мне кажется, что голова начинает кружиться — весь мир под нами вращается безо всяких наркотиков. — Red sails and a mast so tа-all… Докурив, Рем сплевывает бычок за борт и подходит ко мне, на нос нашего импровизированного судна. Я, все еще спиной к нему, недоступно хорохорюсь и всячески показываю, что не замечаю его приближения. Но когда его руки обвивают меня за торс, а массивный подбородок ложится на плечо, сдаюсь. — Я бы хотел побывать в Африке, — тихо говорю ему. — Она кажется такой... невозможной. ЮАР. — Там же очень жарко. — Ну, мне нравится жара, — пожимаю плечами, и голова Рема съезжает вбок. Он выпрямляется, но руки не убирает. — Жара означает, что не придется мерзнуть. В ухо жарко усмехаются. Мне и правда нравится такая погода — в детстве мы с Блэками каждое лето летали на юг Франции или на другое побережье Средиземного моря, но никогда в Африку. Там совсем другой мир, мне кажется, на том черном континенте. Дэвид это уже просек и посвятил этому целый альбом. — Я бы хотел поехать глубже в Европу, — задумчиво делится со мной Рем. — В Германию, например. Он же сейчас в Германии, да? — Боуи? — Ага. — Вроде да, — снова пожимаю плечами, заправляя волосы за уши. — Но, не думаешь ли, что было бы странным писать в Берлине альбом про путешествие по жарким странам? — Возможно. Следующие три минуты позволяют вновь расслабиться. Мы покачиваемся на невидимых волнах, и на следующей композиции, не сговариваясь, расправляем наши руки-паруса. Ветер треплет мою огромную спальную футболку и волосы; Рем полностью беспарусен, наг — он наша мачта. — Look back in anger, feel it in my voice til you come! — вопит Боуи, надрываясь в своем собственном шторме. Я качаюсь, не чувствуя под собой пола, не чувствуя перил и самого себя. Жилистые руки крепко держат меня, спасая от случайного падения вперед. Я благодарен ему за это и за все остальное. За все на свете. Мир так странен. Мы двое в нем — жалкое подобие человеческого вида, эпсилоны, исключения из всех правил нормальности. Нас не должно существовать. Мы должны улететь в поднебесье под эту замечательную музыку… — Стой на месте, сколько можно, — бурчит Рем, оттаскивая меня назад на пару шагов. Но барабаны, крикливые гитары и голоса перекрыавют его, сливаясь в шум колес поезда, вой ветра песчаной бури и звона бутылок сомнительного алкоголя. В носу стоит запах жженого сахара и цветков кактуса, а глаза видят лишь рассвет цвета чайной розы. — Boys, boys…

Нравится?

Мальчики? Нравятся.

А альбом?

Еще больше.

Что, собираешься трахнуть несчастную пластинку?

Ну, раз с Ремом ничего не выходит… — Эх, — сипло роняет Рем. Я не угрожаю собственной жизни, стоя достаточно далеко от края. Проигрыватель на месте, на кухне никого нет. В чем проблема? — Well Johnny is a man and he's bigger than her, I guess the bruises won't show if she wears long sleeves… Больше Лунатик ничего не говорит, однако я и так все понимаю. Мы обсуждали это много раз, и все равно он самоугрызается. Я аккуратно кладу ладони поверх его грубых кистей и поворачиваю голову до хруста в шее, лишь бы увидеть его лицо, полное страдания. — Рем, я… — сглатываю, и слюна совсем не проходит в пищевод из-за неудобной позы. — Я не сержусь на тебя или что-то подобное. Мы оба… — Я просто придурок, забей, — он отводит взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Совсем как, совсем как… — Ну, хоть признался, — улыбаясь, я ловлю легкий, ненавязчивый поцелуй в губы. ... — Can you hear it fall? — Не слышим, — отстранившись, шутит Рем. Я, кажется только что ослышался, ибо Лунатик не шутил сотню лет. — Ты же еще с нами, Бродяга? — С вами, — развернувшись и подтолкнув его еще ближе к безопасным стенам — мало ли что —, встаю на цыпочки и целую его чуть глубже. Это же не то же самое, что и секс, верно? Хотя ему и поцелуи никогда особо не нравились. Тем не менее Рем меня не отталкивает. Мы целуемся почти до конца песни, пока нас не прерывает свист и аплодисменты за окном. Прыжком отскакивая от Лунатика (хоть это никак не спасает компрометирующую ситуацию), я чуть не переваливаюсь за перила и не роняю в пропасть проигрыватель: он шлепается поперек балясин, а угол табуретки оставляет на лаковом черном корпусе некрасивую царапину. Рем хватает меня за футболку в последний момент, подтаскивая ближе к себе. Блять, ну как же так… — С этого дня Бродяга тоже будет спать на полу, — самодовольно кудахча, пыхтит сигаретой Джеймс, когда мы вносим покоцавшийся проигрыватель на кухню. Пластинка, кстати говоря, тоже поцарапалась. Надеюсь, не смертельно. Хоть не улетела… — А не жирно ли тебе? — недовольно спрашивает его Лунатик, специально задевая плечом. — Занимать целый диван одной жопой? — Я не один, там будет спать Лили Эванс, — он делает толчкообразные движения тазом, и меня чуть ли не выворачивает. Обязательно было портить такое прекрасное утро похабщиной? Я только одухотворился! — Ты заебал, — тоже толкаю его плечом и хочу было уйти вслед за Ремом, но Джим ловит меня за ворот, с цыканьем возвращая обратно. — Что?! Хули он вообще встал в такую рань? В субботу? Неужели на ебаную пробежку? Наша музыка не должна была его разбудить, разве что сам дьявол разбудил его поглазеть на двух п******! Или вшивый ангел, чтоб Джим нас выгнал нахуй! — Это вы заебали, — с самым умиротворенным ебалом в мире он покачивает головой. — Сколько же у вас секретов, я в ахуе. Ну, секретов у нас и правда много. Джим же не знает, что мы встречались. Он даже про Нейта не знает, и про мою работу. Сладкое неведение. — И что дальше? — огрызаюсь на него. — Что, блять, что, — он подкатывает глаза. — Спишь на полу, как я и сказал. И не лобызаетесь у всех на виду, усек? У всех, это у него. Будто мы раньше таким занимались. — Иди нахуй. — Бродяга, — его тон принимает угрожающий оборот. — Усек, блять, усек, — смахиваю его руку с воротника и ухожу в комнату. Даже не дал дослушать последнюю песню, сволочь. Рем больше всех рад. --------------------------- / Между страниц вложена непроявленная пленка с фотографиями парка, где аллеями высажены плодовые деревья с белыми цветками / На самом деле все могло обернуться гораздо хуже. Спать на полу было не такой уж агрессивной контрмерой, на какую был способен Сохатый. Наверняка значительную роль в его выборе сыграла наша с ним крепкая дружба. Не даром ведь он не снес с ноги дверь на балкон, как только увидел нас двоих на критически близком друг от друга расстоянии. Нет, он, как обычно, поставил жариться омлет и закинул в турку кофе. А мог бы запросто скинуть нас с балкона. Он ничего не рассказал Хвосту, хотя мог бы. Но это вообще ничего не меняло — тот ведь и так все знал. У него, Пита, я уверен, была карманная машина времени, иначе объснить его успеваемость во всем нельзя. Он регулярно ходил на учебу, тусил с нами, занимался рисованием и играл в своей новой группе. Помимо баса он умел играть на обычной акустике и, совсем немного, на барабанах — одним вечером он учил меня этому с помощью двух пар сцепленных китайских палочек и расставленых полукругом стульев. / Внизу страницы нарисована карикатура на Сириуса Блэка перед барабаном / Поздней весной он начал постоянно таскаться с гитарой, тренькая на ней незамысловатые мелодии. В голове у меня задержалось лишь одно воспоминание, когда мы трое лежали невменозе, а он раз за разом переигрывал «And I love her» , закручивая нас в водоворот из нот и тихого, мелодичного голоса. Все же он умел петь, хоть в их коллективе это и не привествовалось. Те парни пытались сорвать голос в рычании и орах. Поднакопив сил, я вырвался из оков гипноза — это было сложно, сложнее чем пьяному выпутыватсья из занавесок — и отобрал гитару. Играл я из рук вон плохо, но пальцы немного помнили полторы песни: "I'm Waiting for the Man", естественно, и припев "Perfect day". Благо в песнях Рида не обязательно иметь слух или голос, в любом случае получится прикольно. Под конец я порвал самую нижнюю струну, расстроив Хвоста, и вырубился. Но, очнувшись, решил загладить свою вину, пригласив на прогулку в лесопарк — погода стояла превосходнейшая, а мы так давно нигде вдвоем не шлялись. / Между нескольких пустых страниц лежит засушенный папоротник и веточка дерева с осыпавшимися белыми лепестками / 27 мая 1979 года До места, которое хотел показать мне Питер, пришлось ехать на электричке целых сорок минут. Я не жалуюсь — просто в вагоне очень жарко несмотря на практически полное отсутствие людей. Мы сидели на жестких коричневых диванчиках друг напротив друга и глазели в окно, любуясь мелькающим пригородом и лугами. Вокруг нашей станции за милю нет ни души — простая бетонная коробка с парой лавочек и маленькая деревушка вдалеке. Благо дождей давно не было, и земля под нашими ногами сухая, даже упругая от травы. Мы идем в другую сторону от поселения, к чаще по узкой тропинке. Лес достаточно редкий, а деревья молодые, тонкие. Косоватые из-за того, что растут на склоне. Вслушиваясь в щебет птиц, мы не заговариваем. Лишь идем, переступая повалившиеся бревна и продираясь через терновник. В траве полным полно одуванчиков — в основном белых, готовых расстаться с семенами, но есть и желтые, похожие на желток в глазунье. Барти нравились одуванчики, он набирал их в охапку и зарывался в пух лицом, становясь похожим на старого волшебника. После этого весь воздух наполнялся этими щекочущими нос пушинками. А Регу наоборот нравились желтые. Он плел из них венки, мне и Цисси. У меня в руках камера, но я по дурости забыл сменить заполненную пленку, так что она бесполезна. А жаль, столько красивых фотографий могло получиться. Мне стыдно, что я не уделял Питу должного внимания. Я смотрю на его спину в белой футболке, маячащую впереди, и такие же белые руки в длинных черных напульсниках. Его волосы незаметно для всех отросли до поясницы и стали слегка завиваться на концах, как у сказочной владыки Галадриэль. С наступленем тепла он сменил свитера на футболки, новые футболки, подходящие его новому размеру. Никто из нас не заметил, как сильно он похудел. Не так, как мы от наркотиков, не до скелетообразного состояния. Но все равно сильно. — Ты думал о смерти? — негромко вдруг спрашивает он. — Конечно. Посмотри на меня, — развожу руками, хотя он все равно этого не видит. — Как я могу не думать о смерти?.. Я, добровольно вводящий в себя яд на постоянной основе. — Не в этом смысле, — Питер смахивает волосы назад и задирает голову вверх. Повторяю за ним — просветы неба в мозаике зеленых листьев невероятно красивы. Нужно выбираться из Лондона почаще. — Понятно, что мы все можем умереть в любую минуту от самых разных причин, но… — Тебе опять группаши мозги промыли? — обреченно вздыхаю я. — Ваш антураж не доведет до добра, Пит. — Дело не в этом, — он продолжает идти вперед, не оборачиваясь на меня. — Разве ты сам не думал ни о чем таком? О том, что будет после смерти? О том, как близко… — Питер, — нагнав, обхожу его и серьезно всматриваюсь в лицо. Так дело не пойдет, с ним надо разговаривать. Для верности хватаю за бледную, истончившуюся руку, чтобы никуда не делся. — Что это такое?! Напульсник съезжает от моего резкого прикосновения, обнажая длинную череду ровных поперечных шрамов. Некоторые из них были свежими, розоватыми. В ужасе округляю глаза, не находя нужных слов. Мозг бешено ищет выход. Мне его отругать? Пожалеть? Расспросить? Последнее звучит наиболее привлекательно, но я не знаю, как к нему подступиться. Он одергивает руку и натягивает напульсник обратно. — Ничего особенного. Мы так развлекаемся. — Вы ебанутые? — хватая воздух губами, спрашиваю я. — У тебя же есть голова на плечах, Пит! Как мог Пит, такой умный Пит, противостоящий друзьям-торчкам, спуститься до подобного? Этого еще не хватало! — У тебя тоже, вроде как, но почему-то ты по уши погряз в героиновой зависимости, — сухо говорит он, огибая меня и отдаляясь. — Каждый… — Каждый дрочит, как он хочет, да? — злобно заканчиваю за него, но прикидываю, что он выбрал бы выражение по-приличнее. — Типа того. Обиженно соплю. Хвост младше меня всего на два месяца, он вправе самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Если ему нравится пускать кровяку в кругу себеподобных мрачных типов — да пожалуйста. Только пусть не подыхает раньше времени. — Развлекаетесь, да? — все же не унимаюсь. Он утвердительно мычит, и я продолжаю расспрашивать, дублируя его шаги по кочкам. — Ты же не сам до этого додумался, скажи? Ты не делаешь это в одиночестве? — А ты? — стрелки снова переводятся. С ним просто невозможно спорить! — Не твое дело, Сириус. Ты вообще не должен был этого видеть. — Ладно, — напряжно выдыхаю, и пусть нестерпимо хочется зажмуриться, я на это не решаюсь — еще споткнусь и сломаю нос. — Что ты там говорил о смерти? Мы останавливаемся у тоненького ручейка. Воздух здесь сырее, и немного пахнет землей. Вода переливается под косыми лучами, бликует в глаза. Идут секунды, но ничем, кроме солнечной неподвижности, они не отличаются от бесконечного дня. Кажется, что время вообще здесь не течет, а струится, принимая одну из множества таинственных форм. Мне кажется, для настенной росписи Логова Питер черпал вдохновение именно здесь. — Когда умер Нейт... — уныло заводит он. — Нам всем было хреново, — невольно перебиваю его. — Я подумал, а если в следующий раз умрешь ты или Ремус? Если умрет… — Пит осекается и затихает. Он сидит на корточках, трогая кончиками пальцев студеную воду. Присаживаюсь рядом и опускаю кисть целиком. Очень холодно. — Значит, меня или Рема или кого-то еще больше не будет. Такова жизнь. Я смирился с этим, и тебе со… — Я не такой тупой, как ты думаешь, я прекрасно все понимаю, — неожиданно огрызается Пит. — Ты даже не пытаешься вникнуть в то, что я говорю. Все куда глубже, чем тебе кажется! — Неужели? Я, убегавший от стрельбы, я, везжий на мотоцикле труп, я, видевший, как умирают от передозировок, я десятки раз находящийся на грани смерти — ничего не понимаю?! — Кажется, ты слишком много на себя берешь, — гневно говорю я, поднимаясь и отряхивая руку так, чтобы обрызгать его каплями. — Думаешь, стал водиться с загадочными чуваками, пускать себе кровь и демонстративно воротить нос от тяжелой наркоты и все, самый умный теперь, да? Два полных разочарования глаза поднимаются на меня, безучастно глядя снизу вверх. Губы, напоминающие бантик, бросают что-то типа «пф» и не намерваются продолжать полемику. — За этим меня сюда притащил? Глумиться над моей ограниченностью? — Ты сам меня позвал, Бродяга, напомню. — Очень зря. --------------------------- Мы не разговаривали почти неделю. Почти неделю я дулся на влезшего непойми куда Пита, который намеренно закрывал глаза на творившийся вокруг себя пиздец и напротив подбрасывал дров в костер. Его надо было спасать. Но что мы, Мародеры, могли предложить ему взамен? Жизнь от дозы до дозы, вечно-посмертное веселье? Если смотреть на это с такой стороны, кружок недосамоубийц представлялся куда выигрышнее. Он почти закончил расписывать стену в комнате. Оставалось всего несколько штрихов, ему приходилось либо оставаться у нас на ночь, чтобы понемногу доделывать роспись утром перед учебой и другими делами, либо просто приезжать спозаранку. Тогда они начинали шуметь вместе с Джеймсом и в итоге будили всех. Ну, меня и Лунатика. Мы, кстати, неплохо обжились на полу. Сохатый, засранец, приватизировал весь диван, заставляя нас ютиться на матрасе, как в старые добрые времена. За тем исключением, что теперь мы не обнимались во сне — во-первых, за это мог дать пизды Джим, а, во-вторых, я уважал личные границы Рема. Не надо — я не предлагаю. Плохо было только то, что под диваном скопилось столько всякого дерьма, что засыпать лицом к нему становилось опасно для жизни. Коробки, бутылки, пластиковые контейнеры из-под покупной еды, тараканы и шприцы — я забаррикадировался от этого какими-то пакетами и ничейными носками, запихав те в щели. Так еще куда ни шло. 2 июня 1979 года. Пит опять грохочет своими ведрами? Или это Джим на кухне?.. — Чтоб вас живьем зажарили, — сонно ругаюсь, скатываясь с матраса на пол. За мной тащится и сползает с Лунатика одеяло — пусть тот начинает глухо рокотать, как Сохатов байк, я рад, потому что оно спасает меня от непременно бы вонзившегося в бок шприца рядом. Встаю на четвереньки, а потом и в полный рост, человек разумный. — О-а-ох! — зеваю, широко раскрыв рот и вытягивая руки. В спине приятно хрустит. — С добрым утром, — Джим ухмыляется, а я удивляюсь тому, что в его руке — кисточка, и это он гремел железом. — А я тут рисую, знаешь ли. — Нихуя себе, — подхожу ближе. Действительно рисует, черт. Домалевывает небо — пара пустяков, это ему можно доверить. Узнаю, где Пит — кемарит на кухне над чашкой свежесваренного кофе. У него сессия, он почти всю ночь не спал. Джиму бы тоже не помешало начать готовиться и, прости Господи, сходить на какой-нибудь экзамен ради разнообразия досуга, но это дела мирские. Не для Сохатого. По мере прохождения через коридор, запах краски слабеет, а кофе усиливается. Я бы тоже выпил чашечку. Пустую вазочку для конфет подпирает томик «На западном фронте без перемен», почти в самом конце торчит закладка — это Рем вчера читал допоздна, еле загнал его спать. — Здоров, Хвост, — грузно сажусь напротив. — Давай уже мириться, а? Он смотрит в одну точку, на стол. Замечаю газету, свежий номер «Гардиан» . — Это что за..? — хватаю газету, переворачивая к себе. Нет, это все-таки не мое лицо. Заголовок кричит большими черными буквами, прогрызаюзими мне глаза и вдавливающимися в мозг. Смерть снова подкралась слишком близко. --------------------------- / Вложен обрывок вырезки газеты «The Guardian» Крупным планом сверху напечатана фотография Регулуса Блэка в школьной форме.

Убийство наследника дома Блэков — кто стоит за вопиющей жестокостью?

По заявлениям штата полиции, сэр Регулус Арктурус Блэк, единственный наследник древнего дома Блэк, был фрагментарно найден на дне Темзы в окрестностях моста им. Королевы Елизаветы II. По оценкам судмедэкспертизы, подвергшиеся жестокой расправе со стороны неизвестных нападавших, части его тела провели там более полумесяца. «Опознание производилось по зубам — повезло, что голова угодила в ил и достаточно хорошо сохранилась», — поделился с нами эксперт, пожелавший остаться неназванным. — «Большая часть останков до сих пор не найдена, пока этим активно занимается команда водолазов». Какие же мотивы преследовали убийц несчастного школьника, не достигшего совершеннолетия? Чтобы узнать подробности, а также прочитать интервью с матерью пострадавшего, перейдите на стр. 4. Подг. Рита Скитер Вы находите нужную вырезку, но, судя по всему, на лист попало слишком много воды и почти все чернила поплыли. Разобрав лишь пару слов, вы всматриваетесь в частично уцелевшую детскую фотографию Сириуса и Регулуса Блэков. /