Дневники Бродяги

Escape (eclipse)

/ Новая стопка серой бумаги сложена беспорядочно, края не выровнены. Первые несколько страниц пусты, еще на одной набросаны два мужских лица в полупрофиле, смотрящие в разные стороны. Почерк убористый и поплывший, использовалась черная гелевая ручка. / Мир вокруг меня быстро вращался и в один миг резко остановился, сбросив меня со своей орбиты. Регс умер? Не может быть. Регс.             Регс. Семнадцать лет не высовывал носа дальше дома и школы, видел алкоголь — алкоголь, а не двухфунтовую бодягу — только на семейных застольях, не выносил сигаретного дыма, пил чай вместо кофе, единственный гладил бешеного домашнего пса, единственный… единственный… Это не могло произойти по-настоящему. Это неправда!

Это все из-за тебя, знаешь ли.

Нет.

Да. Подумай получше.

Пиздец. Ну ебаный в рот. Кожа вокруг глаз потрескалась. Мешки под ними иссохли и зудели, касаться лица с каждым днем становилось больнее и больнее. Если я не плакал, то просто лежал ничком до нового приступа. Не знаю, почему все эмоции решили разом выйти из меня. Мы ведь не общались с Регулусом лет сто, я даже родственником его не считал, вся наша дружба извелась с десяти-двенадцати лет. Был ли это плач по упущенным возможностям? Возможно. Не знаю. Просто что-то изменилось. До, после, вся фигня. Его старая куртка. Я не расставался с ней даже в ванной, вешал на сушилку — вот и собеседник. Часами, днями лежал в остывшей воде, то погружаясь в муть с головой, одни кончики волос плавали по поверхности, то выныривая за очередным бессмысленным вдохом, пока меня не изгоняли оттуда другие обитатели логова. Я потерялся для мира, в особенности для работы. Мое местонахождение по большей части отмечалось если не в воде, то в вонючем ворохе на диване, повезло, что лето было дождливым и холодным. Несмотря на лежачий образ жизни я почти не спал, но вываривался в собственном соку или разглядывал вырезанную из газеты фотографию. Все, что от него осталось. По доброте душевной, чтобы я не сдох окончательно, мне делали небольшие подношения порошка. Героин одновременно убивал и воскрешал меня. Я не мог не вкалывать его, потому что тело разрывалось от боли. Денег не было, и я не знаю, откуда Сохатый с Лунатиком их доставали, темные мутки проплывали мимо меня. Мутки действительно темные: героин значительно подорожал, а на нас троих в день требовалось грамм пять-шесть. Это 240 фунтов в день . Ну, если покупать, а не грабить. Плюс сигареты. Дом продымился насквозь. Венякам настали кранты. Все веняки-шоссе в зоне видимости были в колдобинах, местами разрастались язвы из-за того, что я вечно расчесывал уколы. Порошка не хватало. Чем дальше, тем острее это чувствовалось. Вообще не помню, чтобы я ел. Ну, наверняка я что-то ел, просто в памяти вместо тех дней у меня гигантская черная дыра. Я помню только то, что у меня ужасно болели ноги, и мне хотелось даже их отрубить из-за ебанутой ломоты, и еще что шею будто кто-то сдавливал. Сложно дышать. Чьи-то руки сомкнулись на горле, чтобы оборвать нахуй и без того тупиковый род Блэков, любителей присунуть друг дружке. / Чернила в ручке светлеют, на полях присутствуют росчерки. Вскоре ее заменяют на новую, оставляющую в каждой строчке черные кляксы. / Была ли в смерти Регулуса действительно моя вина? Я был ужасным примером для подражания, самым отвратительным из возможных. В газете говорилось, что он покинул Гриммо за месяц до… до обнаружения. В такое нельзя было поверить — неужели ему правда резко захотелось (расхотелось?) жить, как мне? Просто нелепо. Возможно, в мое отсутствие у него появились друзья, склонившие чашу весов не в ту сторону. Или это было похищение. Только вот кто мог на него решиться, кому нужен Регулус? В статье не упоминалось никаких требований о выкупе, ничего такого. Преступники были и остались невидимыми. Неизвестными. Регулус, придурок. Надо было вот лезть в какую-то непонятную хуйню. Вселенная потеряла свойство реальности. Слилась в бесцветный поток игловой рутины и всплывающего повсюду наивного, белого лица лет тринадцати. Ужасно. Я ведь так старался стать, быть счастливым и зашел в этом стремлении далеко, но, в конце концов, ничего не имело значения. Не существует в мире ни счастья, ни несчастья. Ничего не существует. Это событие заставило мой полусгнивший мозг работать в другую сторону. Я много думал. Да, это были тупые наркоманские мысли, которые в химической пелене кажутся гениальными, но все же я чувствовал некого рода просветление. Я понял, что никакого конца не существует. Цель — всего лишь промежуточная точка, к которой мы идем ради того, чтобы идти, просто ради самого процесса движения. Ведь в этом и заключается, по-настоящему, наша жизнь. Пока мы идем к одной цели, появляется следующая. Ты никогда не останавливаешься. Каждый раз, когда я получал что-то, что очень сильно хотел, я не чувствовал радости. И теперь я понял, почему. Стопа нет. / Следующий лист исписан с двух сторон, но написанной так плотно перечеркнуто, что разобрать что-то не представляется возможным / Слишком много мыслей. Даже если бы я связался пару месяцев назад с Регулусом, скорее всего, это бы ни на что не повлияло. Я физически бы не смог присутствовать рядом постоянно, бдеть и охранять его от всяких психов. Психов. Только полный урод способен на такое разрывающее душу преступление. Хотя для урода ведь ничего не имеет значения. Никакая жизнь. Может, даже его собственная. Он свободно разгуливал, шастал по округе, представляя опасность для всех людей. Сколько их таких? Вокруг меня — тысячи людей, любой из них потенциально может оказаться бесчувственным убийцей. Совершенно нормальным в своей нормальности. Незримый, скрывающийся до решающего плевка огонь. Кто?

Кто?

Точно не он.

Ты уверен?

Он бы не смог.

Ты уверен?

Да. Сердце всегда побеждало механику тела.

Всегда ли?

В тот раз я сам его довел.

Ты считаешь это оправданием?

Нет. Но это и не подтверждает его причастность.

В Лондоне полно психов. Он не единственный.

Откуда ему вообще знать Регулуса?

И правда.

Не упивайся печалью, мне тебя даже жаль.

Я не мог. Раздавленный чужой могильной плитой я не мог двигаться. Я лишь вспышками приходил к каким-то деградантским умозаключениям, которые казались вершиной философии, и в следующую секунду забывал, о чем думал. Это была даже не тоска. Это был безопасный повод для разложения. Может, Я в виде компоста принесу большую пользу планете, чем Я, истаптывающий ее поверхность. Наверняка Регулуса кремировали, как большинство Блэков, так что я даже не стал искать его могилу. Хотя, наверное, я бы и не смог пройти через кладбищенские ворота: от представленных разрозненных частей тела, закопанных в сырую землю, меня бы вывернуло. Хотя Регулус в виде вазочки тоже такой себе натюрморт. Друзья по-разному воскрешали меня. Их методы были странными, неправильными и недопустимыми для простого человека, но для намподобных вполне рабочими. По крайней мере меня не заставляли скидываться на дозяк. Здорового человека два грамма героина убили бы, но мы давно перестали быть обычными людьми. Когда я перестал находить веняки, ну, ленты тупо позалезали вглубь, Рем и Джим по очереди помогали мне ставиться. Можно было пальцем не шевелить. Настоящие друзья. Зрение тоже пострадало. Вернее, зрительное восприятие. Комната, плитка, трубы в ванной, мебель, матрас — все слеплено из черно-бурого пластилина. Пластилиновый мультфильм. Пластилиновые люди. В зеркале отражалось что-то страшное, я сам стал иногда занавешивать его. Это не спасало. Отражение возвращалось во сне, а потом трансформировалось в Регулуса, кривого и печального, и я снова разваливался и разваливался на части, которые разбредались к его серым силуэтам в округе. Сломленные, обиженные, бесхитростные. Он этого не заслужил. Никто такого не заслуживает, но это все равно происходит. Прямо сейчас. Кого-то расчленяют и складывают в чемодан. Возможно, твоего брата. Давно ты связывался с ним, а? Помимо нечетких образов в фантасмагоричной материи рождались и умирали глаза. Да, те самые, они никуда не пропали. Их голоса постепенно объединились в один-единый, достаточно четкий и спокойный. Моя изнанка, наверное, она хотела вывести меня к свету. Зря я гнал ее раньше, с ней хорошо разговаривалось на самом деле. Она не скандалила, как Рем, не задвигала дурацкие идеи, как Джим, и не обижалась по пустякам, как Пит. Она была рядом, как не были Люк и Уилл. Она понимала меня. Но она все равно не была Регулусом. Когда концентрация химозы в крови снижалась, голос стихал, предоставляя замену в виде перебора беззвучных картинок, совершенно бредовых. / Лист пропущен / …Чешется. Безумно все чешется. Хочется укусить себя, пооткусывать по кусочку, разодрать кожу зубами, лишь бы это прошло. Какой сегодня день? Воскресение? Тухляк, совсем никакой выручки! Беготня до утра, пока глаза не слипнутся! Нет, сегодня же понедельник, да? Уже лучше. Весь скоп мудачья вылезет наружу из семейных домиков… Рем опять читает. Странно, что не кричит, слишком спокойный — что случилось? А кто этот парень? И где Пит? Точно, он ведь все еще с нами не разговаривает. Боже, Господи, почему так воняет, по близости ни одного шприца? Вижу, вон там, на полу рядом с тем парнем. Дотянуться бы… Точно, мне же нечем колоться, вот черт! Надеюсь, он не откажет — пару приемов мне известно… / Вложен рисунок на трансферной бумаге: городской пейзаж с телефонной будкой и автомобилем. Автор неизвестен. / Мы продали все. Когда наступил полный голяк, меня отправили на улицу на заработки. Вернулся прежний распорядок дня, где в перерывах между уколами надо успеть наскрести на следующий. Я не хотел возвращаться к «туалетным удружениям», да и возраст не тот. Внешность. В лучшем случае я мог бы заработать за свою изъязвленную зеленоватую жопу десять фунтов. В часы пик мы забуривались в метро или автобусы и обчищали сумки и карманы. Кража мяса в супермаркетах — почти каждый день новая точка, чтобы не попадаться. Многие выбирают противоположную стратегию обноса одного и того же магазина, мол, оденься почтальоном и строй из себя добропорядочного гражданина. Но в нашем случае даже тонна грима не смогла бы состроить из нас оного. Мы перепродавали краденое, покупали на эти деньги дозняк, по дороге к ширке в туалете могли загасить в углу какую-нибудь малолетку и перепродать ее херовый дозняк под видом хорошего. Не знаю, как за все это время я и остальные не угодили за решетку. Мы были очень агрессивны, безумно удачливы и абсолютно коварны, подставляя своих торчков-знакомых и скрываясь от стражей порядка. Если бы не зависимость, мы бы сто раз стали богачами. Шутка ли, в день по двести пятьдесят фунтов? За четыре дня — уже тысяча… Да уж, это было реальное дно. Если бы не Джеймс и его квартира, то я бы ночевал на улице и кололся чужими машинами. Легко подхватить гепатит. Мы трое, в общем, стояли на грани общей могилы. Эй, Регс, помаши мне с той стороны! Мы все почти перессорились. Каждый был в своем мире и считал, что все вокруг него враги. Кто сколько получил? Это мое? Это твое? Мне полагается еще половина. Никто друг другу не доверяет: если кто-то встает ночью, остальные тоже, потому что боятся, что этот кто-то возьмет себе из чужой утренней дозы. Такова наша доля — ты не можешь доверять ни одному нарку, даже тому, которого любишь. Время — ценная хрень, но пролетало оно чертовски быстро и незаметно. Процесс, процесс… Цели, к которой можно двигаться, у меня не было, оттого я был максимально несчастен. Может, в этом и было дело? Жизнь не ощущалась, потому что я боялся ее ощущать. Боялся заново принять что-то, а потом так же болезненно потерять, разбить вдребезги. Разбиться самому. Пропустить жизнь за так и тем самым разогнать ее скорость до невообразимых, запредельных скоростей. Мне противопоказано полностью отдаваться своим ощущениям — это как игра у пропасти. Конечно, у пропасти можно поиграть, если умеешь летать или умеешь в случае чего резко взять над собой контроль. Если не умеешь — будешь падать, падать и сгорать. Как бесконечно падающая звезда. Метеорит. И когда перегоришь, то превратишься в холодный иноземный камушек; когда разочаруешься, тогда и исчезнут все гнетущие воспоминания. Кажется, Рем читал вслух мне про что-то подобное. Что-то про пропасть и мальчика. Может, это я из прошлого сам написал такую книгу? Я из будущего, попавший в прошлое. Я запутался и спятил. Я очень долго падал. И мне не надоедало. Я упивался болью, не желая ее разделять; я молчал. Я забыл, сколько мне лет.

Воспоминания, сожаления, прошлое… отпусти их.

Тяжелая ноша скоро разорвет тебя.

Почему ты не можешь заткнуться? Ты лишь плод моего воображения.

Может быть. Тогда почему ты создал меня таким?

Болтливым? Тебе же от этого лучше. Разве не так?

Кажется, ты сам меня только что расхваливал.

Ты задаешь слишком много вопросов. И раздаешь слишком много непрошенных советов.

Значит, так надо. Думаю, это помогает тебе во всем разобраться.

Я — это ты, разве это не утверждалось ранее? Хуйня какая-то. Я столько не сказал ему. Возможно, он тоже хотел что-то сказать мне. Думал ли он обо мне перед смертью? Вспоминал ли вообще за время, пока меня не было?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Так дай мне ответ, если он у тебя есть!

У меня нет ответов. Я — это ты, и знаю столько же.

Это ужасно! Ты достал меня!

Так уничтожь меня.

Кажется, я превращаюсь в Барти. Неужели он тоже слышал — видел? — кого-то вроде тебя?

Все возможно.

Я что, схожу с ума?

Может да, а может и нет. Это как посмотреть.

Но тебе определенно стоит завязывать.

На таких дозах долго не продержишься.

Да ты, смотрю, знаток. Я скорее без них помру. Ну и отлично, заебало все. Сдохнуть бы поскорее. Или стать овощем, запертым в собственной голове.

Так хочется провести остаток дней вместе со мной?

Боже упаси.

Ну вот.

Но у меня все равно нет сил, чтобы... Силы появились извне. Никто их не ждал: они заявились в нашу квартиру сами. Ну, в Джеймсову квартиру. НИКАКИХ БОЛЬШЕ ДЕНЕГ. НИКАКОГО МОТОЦИКЛА. НИКАКИХ КЛУБОВ. НИКАКИХ НАР-КО-ТИ-КОВ! Мистер Поттер был крикливым, странно сложенным мужичком в очках и с седоватой башкой, а его жена — высокой, как Джим, сухой, жгучей брюнеткой. Почти копия, насколько могут утверждать мои не вполне адекватные воспоминания. Железная леди. Неудивительно, что Сохатый захотел вырваться из ее опеки и сбежать как можно дальше. Физически и морально. Я почти ничего не помню о том дне, в разборках участвовали праолени и Лунатик с Сохатым. Отлично запомнилось слово «колледж», оно повторялось слишком часто. Высокое и пронзительное «колледж» миссис Поттер, звонкое, как треск грозы «колледж» мистера Поттера. Безэмоциональное и уравновешенное «колледж» Ремуса, каким-то чудом урвавшего право голоса в семейных распрях, и жалобливое, тянущееся «нахуй мне ваша шарага всралась» Джеймса. Потом нас заперли. «Либо вместе с ними, либо валите!» — Джеймс переорал всех, от его протестующих визгов, клянусь, поднималась крыша. Он закатил неебическую драму в стиле «мой дом — мои правила, сосите!». Поттеры совершили охуенную ошибку, оформив квартиру на его имя. Ну, яблочко от яблони, типа… / В углу ручкой нарисован яблочный огрызок с червем / Таким образом нас стало еще больше в этих тридцати квадратных ярдах. Миссис Поттер не могла находиться в загаженной комнате, запах из которой попросту не выветривался, так что родаки Джима спали на кухне, на новом матрасе. Коридор пугал их. Я бы на их месте вообще снял квартиру рядом, но они слишком хотели установить над нами контроль. Когда мы поняли, что выхода больше нет, приготовились к мучительному выходу из физической зависимости. Мы трое чуть ли не с окон прыгали, страдая от страшных ломок. Я бы так и сделал, сиганул с одиннадцатого, если бы эти сволочи не понавесили своих замков. Хотя бы в последний раз дали бы уколоться! Комната и коридор соединялись пустой аркой, и праолени прятались от нас, зомби, за хлипкой кухонной дверью. По незнанию они не снабдили нас ничем необходимым для соскока. Мучайтесь, твари! Вы это заслужили! Вы сами виноваты в этом! Полы быстро залились блевотой и слюной, хотя бы туалет мы умудрялись кое-как делить. Это был кошмар, кошмар наяву. Все мои страхи воплотились в реальность и помножились на триста. Самая херовая переломка в моей жизни. / На обороте страницы изображено несколько попыток нарисовать анатомически точный в пропорциях человеческий череп. Последняя попытка выглядит неплохой. / Наша заначка кончилась за день. Кости болели, но я не мог пошевелить и пальцем, только метался с бока на бок на полу. Скосив глаза, я увидел грязно-серую пенистую струю, льющуюся из Джеймса на расстоянии вытянутой руки. Который час, блять? Мы продали часы, а за окном, кажется, уже несколько дней не смеркается. Боясь обделаться, под хихиканье и несвязные шепотки моего псевдо-изнаночного сознания я пополз в туалет. Внизу и сзади все мокрое — кажется, я уже обмочился, или это кто-то другой сблевал на меня. Но кишечник дает слабину, и толкан мне жизненно необходим. Открыто, но в туалете Рем, пиздец! Не срать же в ванную! Уйди, блять, сгинь с дороги, ты сидишь тут почти час! Он отсаживается к бачку, раздвигая ноги и подхватывая безвольную письку в кущерях. Сажусь, прислоняясь насквозь мокрой спиной к еще более мокрой груди, и с наслаждением облегчаюсь. Жопа неприятно мокреет, будто от крови. А Сохатый все еще где-то блюет. Тело выкручивало и раздавливало. Я, кажется, превратился в Регулуса… ВЫ САМИ ВИНОВАТЫ В ЭТОМ ТЫ ТЫ ТЫ

Миссис Поттер швыряла нам чашки с жидкой кашей и быстро захлопывала дверь. Меня выворачивало только от запаха еды, хотя желудок жгло кислотой от постоянной рвоты и недоедания. Тело трясло, как в припадке, я медленно погружал в теплую жижу руки и облизывал пальцы. Рем лакал, как пес, а Джим почти всегда находился в отключке. Дьявол, они даже не дали нам валиум! Садисты, конченные мрази! Джим слишком бледный. Но он точно живой, он тихо матерится, когда мы его толкаем. Пиздец. Пиздец. Как же плохо. Откройте окно, умоляю, здесь и вправду нечем дышать. Сохатый проснулся и, пока мы лежали вдвоем с Ремом, грязные и почти мертвые, баюкая друг друга по очереди, выполз в коридор и сожрал всю подсунутую еду. Но мы не злились. Ему можно. Все равно от еды тошнит. Кровь стекает по ладони. Я блюю и харкаюсь кровью. У меня рак пищевода. Я умру. ВЫ САМИ ВИНОВАТЫ В ЭТОМ

ТЕБЕ НАДО НА РЕАБИЛИТАЦИЮ

МНЕ?

сьешь язык. съешь. укуси.         у меня рак языка. Это Регс. Регс стоит в проходе. Это это это это это Молли была для всех лучшим другом и опорой У Меня Рак Языка У меня рак Когда мы почти вышли из состояния полного охуенеза (через пару недель, месяцев, лет?), и Рем даже начал прибирать тот пиздец, что мы учинили, Поттеры вышли из укрытия с заранее заготовленной моральной вычиткой. В основном она адресовалась Джиму, их сыну, е-мое, но нам тоже — для профилактики английской наркомании. Слезаем все вместе и никак иначе. Яблочко… Я почти их не слушал, мне бы своего проповедника угомонить сперва! Хотя, наверное, если бы у меня были родители, которые хотят помочь, я бы и не был здесь. Я бы вообще, наверное, сто лет уже как не торчал. Квартира быстро приводилась в порядок, но стены никто не решился трогать. Творения (местами ошеломляющие) Хвоста были и будут неприкосновенным сокровищем всего многоквартирника. Унылые нотации и вялые, безынициативные поддакивания Джима раскатывали меня по всем ровным поверхностям. Это был шанс исправиться. Если бы я послушал их внимательнее... если бы хоть как-то послушал. Но внутренне мне, стыдно признаться, претило их виденье «правильной жизни» — я не знал никакой, кроме своей настоящей, и насилу не мог из нее выйти. Я обязан делать все наоборот. Представьте, что горбуну приказали выпрямиться. Я слишком привык к дискомфорту, чтобы пытаться как-то его уменьшить. Вот, если вспомнить, какой по счету это завяз? Да хуй его знает. Только смерть освободит меня. Лунатик и Сохатый выказывали полную солидарность со мной. 6 и 7 июля 1979 года — Эй, пс-с, Бродяга! У Сохатого даже шепот громкий. — Че? — я переворачиваюсь к нему лицом и прикладываю палец к губам. Праолени дрыхнут на кухне, но все равно мы можем случайно их разбудить и навлечь на себя неприятности. Завтра утром мы должны идти вставать на какой-то долбаный учет для безработных наркоманов-преступников или что-то в этом роде. Под оленьим конвоем, конечно. Так или иначе я надумываю свинтить, потому что какие-то учеты и бюрократические волокиты всрались мне так же, как Джиму его шарага. Грустно, конечно, я здесь как-то даже прижился… Но они не могут долго здесь оставаться: все-таки они взрослые люди с работой, недвижимостью… Здорово, что они не могут забрать отсюда Джима обратно, раз это его квартира. Джим сидит ровехонько, как ебаный тополь. Лунатик рядом, но в нем нет и горстки той блистательной грациозности: весь скомкался в бледный кожаный клубок озлобленности, только тронь, палец откусит. Видимо, Джим смог добудиться его раньше меня. — Че надо тебе? — повторяю свой вопрос, видя азартный блеск в щурящихся глазах Сохатого и два котла негодования в Ремовых. — Я за-ебал-ся! — Поздравляю, нахуй, братишка, — зеваю во весь рот, обдавая его вонью. — И че? Он играет бровями, но мы не разделяем его энтузиазма. — Мы уходим. — Куда, нахуй? Ночь, бля, на дворе. Не подождет до утра! Рем подкатывает глаза так, что они точно прокручиваются через обратную сторону на триста шестьдесят градусов и возвращаются снизу. Пока я не спросил «как, нахуй?» и «когда, нахуй?», Джим радостно раскрывает говорильник и продолжает: — Еще сутки здесь, и я сдохну, — киваю ему в знак поддержки, скидываю с себя плед — сильно жарко. — Пока не знаю, куда, но Хвостик уже пре-дуп-реж-ден. Когда мы успели помириться с Хвостом?.. Я слишком многого не помню. — Ах, ну если Хвостик предупрежден, — меня настораживает молчание Лунатика, не то противящееся, не то, боже упаси, согласное с этим бредом. — Тогда, конечно. Какие мысли? У Рема сквозь зубы прорезается голос, как всегда язвительный: — Ну, точно не к Хвостику. — Очевидно, — отвечаем мы с Джимом одновременно и удивленно переглядываемся. — И у тебя, Джим… — продолжает Лунатик. — Нас, — поправляет тот его. — …перед нюхалкой застряла одна огромная проблема. — Какая? — ощетинивается Сохатый. — Дверь, блять, заперта, — Рем устало падает лицом в подушку и замолкает. Все, можно дальше спать? Отмашка, типа, или что? Этот факт и правда осложняет поставленную задачу. Когда я был невменяемым в первые дни отходняков, то пытался вскрыть дверь — нападал на нее, ломал ручку, бил руками, ногами, кричал. Один раз у меня почти получилось с ней справиться, но мистер Поттер вовремя выскочил и прописал мне в челюсть, вырубив минимум на десять минут. Без ключа нам не выбраться. — Ты гений, Лунатик, — с неприсущим ему терпением отвечает Джим. — Думаешь, у меня нет дубли-ката? Я не настолько туп, чтобы не хранить при себе запа-сные ключи. Голова Рема медленно поднимается, словно неопознанный летающий объект — на лице непонимающее выражение и зачатки проявляющегося гнева. Рот открывается и закрывается рыбой, проснувшиеся руки описывают в воздухе сложные жесты, не поддающиеся расшифровке. — Какого…? — сипло роняю я. — Где ты раньше был?! — охуевший Рем пучит глаза и, верю, готов дать Джиму прямо в нос. — Ну, здесь, видимо, — огрызается наш нетупой. — Планы поменялись. — То есть… — я начинаю, но за меня продолжает уже Рем: — Тебе хватило выдержки пройти через самую худшую ломку, какую только можно представить, а теперь ты не можешь подождать, пока родаки не свалят и оставят тебя в покое? Что ты собрался делать?! Сохатый насупливается. Наверное, он ждал, что мы всецело его поддержим, но нам после годов скитаний куда важнее постоянство крыши над головой. Я не хочу искать новую ночлежку. Тем более на блюдечке представили реальный шанс завязать. Ну да, Джиму наши мысли незнакомы, проходит он через это впервые. — Как хотите, а я ухожу, — он встает и драматично стягивает с себя пижаму. — А, кстати, если я уйду, вас все равно выпрут. — Козлина, — шипит Рем и тоже встает. Пинает его в икру и нагибается за оставленной вечером черной майкой. Мы быстро одеваемся и собираем по ящикам всякую мелочь — бумажники, документы, сменную одежду и т д. Шприцы и все остальное выброшено, так что выдвигаемся налегке. Потом отоваримся. Потом? Ну да, потом. Как быстро ты переобуваешься. Днем ведь думал, что больше ни-ни. Шаг за порог — мгновенная капитуляция. Разве ты этого не понимаешь? Так всегда. Я психически неуравновешен. Я не могу без наркотиков. Это смысл моей жизни. Я не знаю, как жить по-другому. Ну, как хочешь. Хватит давить на совесть! Я здесь ни при чем! Джеймс подумывает оставить записку, но мы его отговариваем — и так времени немного. Отговариваем, но он все равно пишет пропитанное ядом письмище, призывающее выметаться из его квартиры и больше не влезать в его жизнь. Умница какая, после прочтения аж гордость берет. Прям-таки вылитый я со своими максималистскими изречениями в пятнадцать-шестнадцать. Замок тихо щелкает, и мы тенями по очереди выскальзываем на мглистую лестничную площадку. В темноте Джим спотыкается о соседскую кошку, хером что забывшую в подъезде, но, в целом, побег удается складно. Вдохнув ночного свежего воздуху, отмечаю боль в легких. Слишком долго мы сидели взаперти. Вот, как пахнет кислород… — Ахуенно, — протягивает Сохатый и, расставив лопасти, кружится вокруг себя. — Не то слово, — Рем уже курит; тянусь к нему за сигаретой и прикуриваю от его кончика. — Куда двинем? — На Парк-роуд: там Пит, должно быть, заждался, — вприпрыжку Джим бросается вперед, погромыхивая рюкзаком. — Ага, прям места себе не находит, — усмехается Рем. На самом деле, Пит, бля, положил трубку лег спать дальше, не обратив внимания на полуночную, нечленораздельную просьбу Сохатого. Мы вызваниваем его к утру, и он, проклиная нас, все же является часам к семи, пока наши туши бродят по городу, наслаждаясь свободой. У первого попавшегося кендимэна покупаем каждому по дорожке спида и нанюхиваемся до полных счастья штанов. Мир прекрасен. Согласен. Надолго ли? — Блять, — нервно-возбужденно расхаживая туда-сюда, Джим решает, куда нам отправляться дальше. — А погнали в Брайтон! Мы стоим неподалеку от станции у Лондонского моста. Хвост, вышедший из дома буквально на пару часиков, вжимает голову в плечи — сверхбольшие авантюры Сохатого никогда не приходились ему по нутру. — Прям так? — уточняю я. — Надолго? — Да, да, — взмахом руки он чуть не попадает мне по лицу. — Не на день. — И как ты себе это представляешь? — вступает Пит. — Где мы будем жить? — Как мы туда поедем? — чуть громче добавляет Рем. — Я, например, не особо горю желанием вываливать бабло на поезд. В карманах пусто. Сохатый смотрит на нас, как на конченных ебланов. Сощуривает свои подслеповатые глазки на мне, как на самом сговорчивом: — Вы хотите сказать, что никогда не ездили зайцами на товар-няках? — после отрицательного покачивания трех бошек его скрючивает в надменном ехидстве. — И вы еще смеете именовать себя Мародерами! — Сам нас так назвал и выебываешься теперь, — почти неслышно буркает Пит. — И мой вопрос все еще актуален. — Там разберемся, — Сохатый отмахивается, но, заметив что-то за нашими спинами, роняет челюсть. — Так! Так-так! Раздвинув нас своей широкой мощью, он топает куда-то «туда» неизвестно к чему. Кручусь на пятках и замираю: кажется, близорукое зрение Сохатого не приспособлено различать ничего, кроме Лили Эванс. Я не видел ее с зимы — и то, тогда я видел ее лишь мельком. Ростом она была где-то 5’6 футов , а волосы будто немного потускнели, закоптились за несколько лет жизни в центре мегаполиса. Но взгляд такой же острый, словно каждую секунду своего существования она готова уебать. Джиму особенно. Что он в ней нашел? Втроем мы догоняем Сохатого и окружаем ее. В бледных прыщавых ручках какая-то темно-зеленая папка, но одета просто. Джинсовые шорты до колена, радужная полосатая футболка. Гольфы в тон папке — у нее ноги-палочки, прямые и нерельефные, прямо как она сама, но я бы ни за что не назвал ее дистрофичной. Кожа плотно-розоватая, вся в пятнышках, будто ее обрызгали краской. — Какие люди, — холодно бросает она. — Привет, Питер. — Привет, — он скромно улыбается, задвигаясь на задний план, подальше от бури. — Привет! — во все зубы улыбается Джеймс. — Мы собираемся в Брайтон, хочешь с нами? Я прямо слышу несостоявшийся удар Лунатика по лбу. Пару секунд Лили внимательно смотрит на несуществующие часы на запястье, хмуря тонкие брови и наигранно закусывая губы. Пиздец, когда она успела стать такой колючкой? И, главное, почему Джим так за нее уцепился? Обнажив кривые зубы, она недобро улыбается нам. С опасным прищуром. — А поехали. Джеймс давится воздухом. Долго бьет себя кулаком по груди, пока она неотрывно пялится на него исподлобья. Как на дерьмо, зависшее в воздухе. — Серьезно?! — кашель. — Ах… — обернувшись, он сбавляет громкость ровно на один тон: — Я же пошутил! Она же всегда отказывает! — Люблю эффект неожиданности, — обхватив папку двумя руками, она «ненарочно» толкает его в плечо и собирается раствориться в толпе. — Ну, раз шутки шутками, я, пожалуй… — Нет, нет! — торопливо поправляется Джим. — НЕТ, СТОЙ! Бля-я-я-я-я-ть. Блять-блять-блять. Рем так понимающе смотрит на меня, аж хочется повиснуть на нем и растечься в оде к ненависти к Сохатому. Только девчонок нам не хватает — мы же Мародеры! Какая к черту Лили Эванс?! Она останавливается, но не оборачивается: ждет, когда начнут упрашивать. Но она нахуй не сдалась ни мне, ни Лунатику, ни Хвосту. Только ебучему, ополоумевшему от низменных чувств оленю. Ему удается — каким-то ебаным чудом, не иначе —, и мы выезжаем за городскую черту. Проникать в грузовой вагон здесь проще, нет лишних глаз. И лишних поездов тоже: стоя на пустынной станции рядком, целый час мы ждем прибытия хоть чего-то. За станцией сплошные блеклые луга с полоской деревьев вдалеке, но прямо у рельс шумит высокая трава и вересковая поросль, окруженная пчелами. Погода очень приятная, мягкий ветер треплет волосы и обвевает каким-то… духом приключений? Даже не знаю. Будто мы снова дети. Надо только было заранее запастись чем-нибудь. Непонятно, когда мы прибудем в Брайтон, и еще непонятнее, когда мы найдем там какого-нибудь дилера. А, нахуй этих дилеров. Все это неважно в Брайтоне. — А у вас, — как бы между делом нарушает тишину Хвост. — А у вас никогда не было, типа, такого вощущения… Ну, мысли́, типа… Он стоит у самого края. Поток ветра задувает ему в спину, перекидывая волосы на лицо, и он пытается бороться с ним, вернуть все назад. — Ближе к делу, — огрызается Рем. Курит и, протянув пачку, предлагает Лили. Та довольно принимает сигарету, заправски щелкая краской откидной зажигалкой. Ебать-не-встать, ну дела творятся, конечно! Пит тушуется, но, собравшись, продолжает: — Ну, мы вот стоим, типа, и вот можем на рельсы спрыгнуть… прям под дождеград , да… Ну, все же иногда так думают? Случайные мысли… — Нет, — глупо откликается Джим, пополамясь над краем платформы и приставляя ребро ладони к кустистым бровям. — Где ебаный поезд? Рем вздыхает, и сигаретный дым выходит из него клочками. Лили не слушает нашу болтовню, отстранённо пускает колечки паравозными тягами. Возможно, уже жалеет о своем импульсивном решении и готовится топать со своей папкой куда-то дальше, куда она шла. Вот бы и Джим тоже так, вернулись бы домой, извинились и все! Можно ведь опять тайком нюхать, никто и не заметит… Когда вдалеке показывается поезд, мы спрыгиваем с бока перрона и ныкаемся в ближайших кустах. Но состав, не поверите, даже не останавливается — мчит на всех парах мимо. Ругаясь во всю глотку, Джим отчаливает в магазин за «провиантом»: сидеть предстоит долго, и только у него при себе имеется хоть какая-то сумма. У Лили, может, тоже, но она ни за что с нами не поделится. Ну и Сохатый же у нас джентльмен, хуле. Пусть топает. — Э-э-э, Лили, — жмурясь на солнце, обращается к ней Рем. — Что? — сварливо отвечает она. Мне вспоминается, что она всегда видела даже в самых безобидных шутках какие-то нападки и агрессию по отношению к себе. Кажется, с возрастом это не изменилось. — Какого хуя? Лунатик спокоен, как удав, а Лили, будто бы оглядев нас по новой и признав школьных знакомых, улыбается уже мягче. Уголками книзу, пряча зубы. — Ну, раз утро пошло в задницу, то и день добить можно, — пожимает плечами и вытягивает шею, пытаясь углядеть, не возвращается ли Джим. — В задницу? — Рем стряхивает с себя букашку, а потом с меня тоже. — Это из-за нас что ли? — Нет. Хотя… — загадочная перевернутая улыбка усиливается. — Эм, ну, я поссорилась кое с кем, и, как бы… — Настало время импульсивных решений. — Ты всегда понимал меня, Люпин. Рем тоже перевернуто улыбается, отворачиваясь. Нашлась, блин, пара сапог. Если бы он не был *****ом на 99%, думаю, они бы сошлись. Или сожрали друг дружку в порыве ярости. — И что теперь? — от нового вопроса она дергается. — Будешь таскаться с нами? Четырьмя парнями, Джеймсом? Лили кривится. — По правде говоря, я близка к тому, чтобы уйти. Но я хочу сделать что-то… новое, тем более я всегда могу вернуться обычным поездом… — Нет, никаких уходов, Эванс, — я вступаю в разговор, шуганувшись прожужжавшего над ухом шмеля. — Джим нам бошки открутит, если ты сбежишь. — Пф, это к лучшему, — она смешливо подкатывает глаза. — Только ради ваших несносных головешек, которых я, кстати, совсем не боюсь. Последние слова она произносит с нажимом, как бы отвечая на последний вопрос Лунатика. Это свист поезда или рака на горе? Я бы никогда не подумал, что она способна на такое. Да я от себя такого не ожидал, что говорить об Эванс! Эванс, которая отшивала Сохатого раз за разом целый год. Может, она еще и на гере сидит? Джеймс возвращается, и обстановка обратно скучнеет: Лили не горит желанием разговаривать при нем. Время за полдень, когда нам-таки улыбается удача. Краешком губ, совсем чутка. Товарняк останавливается, но все равно приходится ждать около пяти часов, пока он не заведется и не попиздует по расписанию дальше: забираться слишком рано, по словам Джима, опасно — могут не только вставить, но и копов вызвать. Нелегкое это дело, нелегальные перевозки жоп. Как только колеса начинают медленно вращаться, Джим запрыгивает в приоткрытый вагон и сразу подает руку Лили. Та неохотно ее принимает и ловко забирается следом. Далее прыгаю я, пока скорость не слишком велика: не рассчитываю расстояние и стесываю коленки о доски, но, все же, отползаю вовнутрь. Вместе с Сохатым помогаем Хвосту и Лунатику — второй запрыгивает в самый последний момент, и, если б не его длинные ноги, трюк бы точно не удался. — Если бы мы не зажали денег на нормальный поезд, — сетует Пит, распластываясь по грязному полу. — Мы бы еще утром были в Брайтоне — ехать-то час, около того. — Не ной, — огрызается Сохатый, отбиваясь от шишек вины. — Что сделано, то сделано. Лили, большую часть дня хранившая молчания и медленно подгрызающая-скуривающая наши запасы, вдруг тягуче, раскаленной патокой спрашивает: — А как вы поняли, что этот поезд идет именно до Брайтона? Джеймс со стоном сжимается до размеров мешка муки рядом с собой. Ясно-понятно. Едем наугад. — Этот путь — прямой до Брайтона, больше тут ничего не ходит, — буднично объясняет Рем, будто вот только что закончивший читать дорожный путеводитель. — Прикольно, — она прикладывается к мягкому мешку со своей стороны и прикрывает глаза. Ловлю ее зевок и тоже устраиваюсь — на Джимовом плече, чтоб тому не было так грустно и одиноко. Бедняжка. Так как мы думали, что доберемся до конечной точки засветло, никто не купил порошка про запас. Но пока наша кровь относительна свежа, пододвигающееся желание не сильно душит: так, поддушивает на отвали, как партнер-любитель. И все равно я просыпаюсь через полчаса, когда толчок состава оповещает об очередной остановке. Остается молиться, что нас не засекут. Я лежу, наблюдая в выходную дырку за темнеющим небом. Закат с другой стороны, но так тоже неплохо. Копчик затек, мне хочется поменять положение — либо перелечь на Рема, либо вообще встать. Но что-то изменилось. Не то вокруг, не то в моей голове. Что-то не так. Наклонившись вперед, выглядываю из-за мешка. У выхода, прямо на том месте, куда я свалился после прыжка, сидит мальчишка в слишком плотной для лета одежде. Черноволосый, и кончики прядей завиваются на концах — за ними совсем не видно лица; да и сидит ракушкой, одна макушка торчит. И бело-мраморные руки с невероятно длинными, как у пианиста, пальцами. — Эй, — сглотнув слюну пересохшим горлом, зову его. — Ты еще кто? Мелкий не шевелится, но напряженно сжимается. Мародеры и Лили спят, и мне почему-то не хочется поднимать шум, тем более из-за случайного попутчика. Ну залез и залез, не привлекает внимания рабочих, зачем гнать? Затекшее тело плохо гнется, но все равно подползает к нему. За шиворотом нагнетается неприятное ощущение преддверий абстинентной тревожности, однако, может, дело вовсе и не в этом. — Ау, — хочу тыкнуть его в острое колено или в шерстистую голень, выглядывающую из-под брюк, но мозг дает блок. Нет. Не делай этого. — Эй, — мой голос едва слышен, в горле сухо до боли. Верхняя половина узкого лица показывается над сложенными на коленях предплечьями. За колечками черной челки сияют два серо-голубых алмаза, сияют ярче горящего за стеной солнца, ярче пыла намерений Джима, ярче и глубже моей тоски. — Рег?.. Веки скорбно закрываются, шкатулкой сокрывая драгоценность, но упускают одну жемчужинку, скатывающуюся с уголка правого глаза. — Эй, Блэк, — пуляют мне в висок. — Ты что удумал? Отвлекшись на Лили, я теряю растворяющийся образ. Остатки ненастоящего Регулуса уносятся наружу к медленно сменяющемуся от пришедшего в движение пейзажу. Скоро мы будем в Брайтоне. — Ничего, — буркаю я и отодвигаюсь к ней. — А ты? — А что «я»? — Забей. — Как хочешь. — Глубокомысленно помолчав минут пятнадцать, она добавляет, хоть ее херово слышно за стуком колес: — Просто это было, знаешь, страш…нновато. — Спросонья показалось что-то, — не подначиваю ее за последнее слово, нет настроения для издевок. — Я так и подумала, — она откидывается на мешок и потирает ладонями плечи. Щелчком пальцев сбиваю комара, намеревающегося на нее сесть. — Холодно, блин. — А то! — Очнувшийся Джеймс возвращает всем хорошее расположение духа. — Подъем, скоро прыгать! Я не ослышался: Джеймс повторяет ровно то же четыре раза для каждого из нас. Ну, это было очевидно, на самом деле. Вставать на вокзале Брайтона — верх глупости. С вагона в участок. Едва состав пересекает границу города, Сохатый салютует и первым сигает вниз, на пыльную дорогу. Я занимаю его место — это и правда страшно; рожа Джима уезжает дальше и дальше, а я никак не могу решиться. — Вперед! — пока мне не дали пинка, с боевым кличем и раскинутыми руками выпрыгиваю навстречу новой ночи. --------------------------------------- / Вложено несколько фотографий г. Брайтон в летнем времени. Среди туристов иногда мелькают знакомые вам лица, подавляющее большинство одето в рубашки гавайской расцветки и цветные бриджи. / / Страницы украшаются множеством пестрых карандашных рисунков: волны, солнце, пальмы, мячи, воздушные шары, цветы и т. д. Почерк стал размашистее, черная ручка сменилась на светло-голубую. В буквах снова встречаются завитушки. / Я бывал в Брайтоне раньше, в шестидесятых: иногда мы ездили туда с семьей на выходных. В моих воспоминаниях он был маленьким, но очень ярким — всего пара улиц, по которым проезжал наш автомобиль до частного курорта, но зато какие это были улицы! Прилипнув к окну, я жадно вглядывался в богему южного побережья, пляжных повес и торгашей, длинноволосых девушек и парней, кислотных торчков, пока Вальбурга не одергивала меня. Те люди создавали всю атмосферу и стиль Брайтона. В семьдесят девятом от этого остались лишь заброшенные цветистые фургоны да древние, богом забытые лавки. И орущие из каждого утюга хиты «Rolling Stones», идеально подходящие этому местечку. У нас, естественно, возникло несколько трудностей, одна из которых состояла в отсутствии ночлега. Вечерело, и пока Джим обзванивал знакомых (у этого чувака, походу, в каждой деревне было по дружку), я неотрывно наблюдал за стариком, сворачивающим торговую палатку. Он медленно складывал в мешок индийские бусы, головные повязки, мандалы, амулеты и колокольчики, бисерные фенечки, широкие рубахи и радужные жилетки. Неужели эта рухлядь до сих пор пользовалось спросом? Как бы Сохатый не юлил, изрыгая харизму, ничегошеньки он не добился. Я уже не помню, куда мы тогда пошли и как повстречали Жопу и Кошечку, но, так или иначе, это произошло. Они жили в палатке на побережье, наитипичнейшая парочка из лондонского полицейского колледжа — здоровый бычара и маленькая девчонка-птенчик, которой на вид не было и пятнадцати. У перекупщиков мы тоже обзавелись целыми тремя палатками и прочей лабудой для дикарской жизни, присоседиваясь к ним. Вид на море был потрясающий. Неужели Люк любовался этим почти каждый день? Засранец! Как ему в голову взбрело возвращаться в Лондон? / На клочке фотографии Джеймс Поттер гримасничает вплотную к камере. Рядом с ним кто-то кудрявый, лицо оборвано. / Берег в Брайтоне почти везде галечный, но мы урвали место на песчаном: такой мягкий и желтый песок, самое то для замков. Мы с Питом слепили их целых шесть за все время, пока там были… Сохатый, конечно же, всех их разломал, но некоторые просто смывало приливом. Вода была довольно теплой и настолько переливающейся, что резало в глазах, но я все равно их не отводил. Так это было красиво. Средиземное, может, и покрасивее, но когда рядом друзья, даже такое пробивает на слезу. / Вложена фотография широко улыбающейся Элис Стоун на фоне рощи — приземистой светловолосой девушки, обернутой в флаг Британии. / Наши новые друзья были тем еще дуэтом. Элис Стоун… Я поищу ее фотографию, но ничего не обещаю. Она была очень маленькой, не больше пяти футов ростом, и с круглым-круглым личиком. У нее все было какое-то круглое — круглые мультяшные глаза, круглый кукольный нос, круглые розовые губы, круглые щеки, обтекаемой формы тело. Соломенные, выгоревшие на волосы напоминали оперение цыпленка, такая короткая гладкая стрижка с торчащими перышками. И одежда у нее всегда детская, либо укороченная взрослая, попробуй ведь найти что-то такого размера… Но там, в Брайтоне, ее гардероб был достаточно ограничен: они жили в уже палатке полторы недели и плюс почти месяц с нами, нарядами не пощеголяешь. И все же те немногие они оставались такими же пестрыми, как и все остальное в Брайтоне. Сама по себе Элис была очень активной и настолько же неуклюжей. Постоянно спотыкалась, даже на ровном месте. Но каждый раз ее ловил Жопа, Фрэнк Лонгботтом, такой себе уравновешенный добряк-тюфяк, хороший парень, на самом деле. Старше нас на три года — раньше он учился в медицинской академии, но бросил почти сразу, не выдержав колоссального давления. «Лучше предотвращать происшествия, чем расхлебывать их последствия», — смеялся он. Почти одного роста с Лунатиком и почти такой же мощный, как Сохатый в былые времена. Почти, потому что было в нем что-то и от Хвоста, такая врожденная кабанчиковая плотность. А я был схож с ними структурой волос, только у Фрэнка кудри были большие — каштановые кольца. С ними было весело. И Лили не так бесилась от нашего вонючего мужского общества, хотя с Элис они тоже небыстро нашли общий язык. Портила нам всю малину своим настроением совместно с Лунатиком. Этот пень постоянно сгорал на солнце, из-за него мы потратили уйму времени на кражу крема против ожогов! Денег, напомню, у нас было немного (тем более после покупки палаток), и не то чтобы нам представлялось много способов их заработать. Элис, может, и промышляла тайком чем-то интересным, с такой-то внешностью, но мне ничего об этом неизвестно. Чаще всего мы тырили еду на развлекательных мероприятиях, ежедневно протекающих в огромных количествах. Концерты, лекции, спортивные соревнования — людей везде было навалом, успевай только пролезть, еще и сам бесплатно посмотришь. Мы работали кем-то вроде уборщиков: чистили карманы, пляжные сумки, вечерние мусорные баки за кафешками. Я вообще отвык от концепции денег, вернее, что за что-то, помимо наркоты, надо в этой жизни платить. / Вложена совместная фотография, сделанная Сириусом Блэком. Люди стоят на фоне вечернего моря в мокрой одежде, явно только выбравшиеся из воды. Ремус Люпин стоит позади всех, выглядывая поверх облепленной волосами Лили Эванс. На обороте все присутствующие оставили короткие пожелания и подписи. Огромное «J.P. CRAZY SAMMER!!!!» занимает половину места. / Когда мы готовили сами, то разводили костер. Обычно часов в девять вечера, потому что днем для огня было жарко, либо мы бродили по округе. Жарили на нем всякие сосиски. С хлебом все вкусно. Чтобы не покрываться солью, мыться ходили в общественные души, раза три удавалось пробраться в коммерческие бассейны пробирались в бассейны. В последний раз мы сделали это только с Лили, как самые тощие для проникновения в собачий подкоп (в течение полутора часов мы не проронили друг другу ни слова). Может, в море прикольно купаться, но оно ведь грязное, соленое и совсем не такое, как бассейн. С водорослями и страшными скользкими палками под ногами. Сохатый постоянно ими в меня швырялся, придурок. / На трех скрепленных фотографиях Сириус Блэк в полотенце пытается потушить загоревшийся на палке кусок тоста и, в конце концов, отпускает его в ненасытное пламя. Подпись почерком Джеймса Поттера на обороте последней гласит: «лошара криворукий». / Лунатик делил палатку со мной, естественно. Сохатый бы не позволил спать кому-то из нас непосредственно вблизи своей неприкосновенной задницы. Больно хотелось. Лучшей перспективой было залезть в осиное гне… в палатку Лили, чем к нему с Хвостом, задохнешься! И с Ремом спокойнее. Можно притвориться спящим и ненароком придвинуться ближе, чтобы временно сузить разрастающуюся в груди дыру. Иногда он, бывало, просыпался, конечно, неся непонятную дичь — но так было всегда, и я давно привык. Имел ли я право наслаждаться жизнью?.. Рег скончался так внезапно. Я пытался не думать об этом, но как, бля, об этом не думать-то?! Это не какой-то занюханный знакомый торчуган, это, блять, мой родной брат! Столько всего мы могли бы сделать вместе. Вырасти во взрослых людей, знавших друг друга так же хорошо, как знаем, например, друг друга Рем и я. Но уже ничего было не вернуть, о чем я бесконечно горько жалел. Так же бесконечно и горько, как это море. / В середине страницы вклеена обрезанная по краям фотография сумеречного моря со вспышкой. / Хотя бы внутренний голос донимал меньше — за шестнадцать-восемнадцать часов бодрствования происходило больше, чем за год, и к концу дня я валился с ног мертвецом. Не оставалось никаких сил на пространные диалоги о чем бы то ни было. Секундный отруб, я и не знал, что так умею. Без понятия, плохо это, или все же хорошо. Еще я забыл в Лондоне куртку. Непростительный проступок: мы собирались в крайней спешке, и я о ней даже на секунду не вспомнил. Если честно, озарившись, я и не рыпнулся в сторону вокзала. В пизду все. Оставалось надеяться, что родители Джеймса не выбросят наши вещи, а еще лучше — свалят по-тихому и оставят нас в покое. Сохатый ясно и четко, по полочкам выразил свою позицию касательно этого вопроса, да и они не выглядели как люди, неумеющие читать. Ну, по крайней мере, миссис Поттер. Были и положительные изменения. Мы почти не употребляли наркотиков, только галлюциногенные грибы, которые нам показал Жопа. Сначала это было очень прикольно, но потом мерзкий вкус стал постоянно застревать во рту — знаете, как на язык насрали, так что я не сильно к ним пристрастился. Первая проба из Фрэнковых закромов была впечатляющая, впечатляющая настолько, что к следующей ночи я отправился на самостоятельную охоту. Не в лес — куда там, я мухомор от шампиньона отличить не в состоянии — на улицы застрявшего в прошлом городка. В тихом джаз-баре мне подвернулась группа парней, промышляющих нужным мне товаром. Недолго поболтав с ними, я употребил, и меня окружили сверкающие, вращающиеся огни, а лучи настенных ламп поплыли куда-то вбок. Все кружилось; я задыхался и тоже кружился, несущаяся комета, разрезающая небосклон, череда вспарывающих небо звезд. Чистый разум снизошел до меня и моей болящей жопы в туалете того же бара. Это был гей-бар. / На поле страницы нарисован палочный человечек, разводящий руками. / Я думал, что я держу героин под контролем. Я постоянно врал, в особенности морочил голову самому себе — в этом я крайне хорош. Это только последний раз. Супер-последний. Супер-пупер-гипер… Но в душе знаешь, что что-то не так с тобой и твоей жизнью. Одна мысль о том, что придется что-то менять, заставляет обосраться от страха, поэтому ты просто игнорируешь ее, спускаешь «на потом», когда-нибудь после этой охуительной кипочки черного. Пока я не ставил наркотик в центр своего существования и не начинал вращаться вокруг мыслей о нем, о том, как его получить и как принять, все было под контролем. Для вас это хуйня, а не контроль, но для меня — целое достижение. Здорово, что Элис и Фрэнк не были настоящими полицейскими (и сами баловались), а Лили и Пит — юристами. Боже, в то время нас окружали сплошные представители закона! Как смешно! / Низ страницы украшает нарисованная цветочная гирлянда. / 21 июля 1979 года Днем Элис непойми откуда притащила гигантский британский флаг и до ярко-оранжевого заката мы пробегали с ней в поисках веревок или чего-то такого. Ей страсть как хотелось что-нибудь из него смастерить, а Хвост, пакостник, проболтался, что я в неплох в мастерении одежек. Флаг можно было обернуть вокруг тела на манер парео, но Элис это не устраивало — только раздельная одежда, только нелегкие пути. Кое-как мне удалось сварганить ей топ и юбку, не без помощи украденного все той же Элис технического степлера. Гигантские скобы держали расползающуюся ткань намного хуже ниток, но мы не обладали подобной роскошью, а иглы давно считались чем-то неприменимым к шитью. Так что сейчас радостно вопящая девчонка, будущая защитница королевства, носится вокруг костра в полосатых тряпицах, выкрикивая мне разнородные благодарности. Я стою по щиколотку в остывающей воде, Сохатый — плечом к плечу. В Брайтоне видно намного больше звезд, чем в Лондоне. Я и забыл, что их на самом деле так много. В ста ярдах правее кто-то играет через натянутую сетку в пляжный волейбол, ветер доносит до нас выкрики счета и далекий смех. Самое то для сигарет: морской бриз освежает тело и дух, а спускающаяся ночь и далекие крики пляжной толпы нагоняют уюта и какой-то отчужденности. Будто мы отделились от своего мира, основав собственную цивилизацию со своими законами. Со своим палаточным городком, костром и особыми традициями вроде бегания по кругу и лозунгов «Ура Сириусу!». — Она так счастлива, — рассеянно говорит Сохатый. — Элис? — Ага, она. Зачерпываю босой ногой воды, и та просачивается между кривых, почерневших пальцев. Будто грязные, но это загар — он всегда на мне кривой и странный, и на Реге тоже. Но это гораздо лучше, чем на остальных. Вареные раки-британяки. Вот Джим превратился в настоящую шоколадку, я ему по-белому завидую. Это у него от мистера Поттера — я так и не разгадал мешанину национальностей в нем. Но миссис Поттер точно простая англичанка. — Ну, может, она всю жизнь мечтала напялить на себя флаг, — пожимаю плечами. Под ногу заплывает водоросль, и мне страсть как хочется прилепить ее на искусанное комарами плечо Джима. Чтоб знал. — Странная мечта, — докурив, Джим пуляет окурок далеко в воду. Нагибается и достает — нет, не водоросль — плоский камешек, которым пытается запустить блинчики. — Странная. — Какая есть. У меня вообще, вроде как, мечты нет. — Да ну, правда? — он шурудит по дну руками, выискивая подходящие камни, и даже не оборачивается на меня. Идеальный момент для мести, но намечающийся разговор выглядит заманчивее детских игр. — Как так? Как же ты тогда пла-нируешь осчаст-лили-виться? Присаживаюсь рядом, просто за компанию. Зад частично погружается под воду, а волны домачивают мотню. Одна такая ударяется в колени, припечатывая черную шерсть к коже на манер колгот. Черт, только ведь высушился! — Как по мне, исполнить мечту и стать счастливым — не всегда одно и то же. Ты так не считаешь? — Может быть, может быть, — нащупав большущий белый булыжник, он с размаху зашвыривает его за несколько ярдов, и тот сразу идет на дно. — Почему Элис тогда так радуется? — А у тебя-то какая мечта? — отвечаю вопросом на вопрос. — Охомутать Лили, — довольно расплывается Сохатый в улыбке. — Даже не спорь, это мечта всем мечтам. — Она никогда не даст такому придурку, как ты, — и все же водоросль шлепается ему на плечо, чисто из вредности. Джеймс смеется и кидает склизкую зелень туда же, куда и камень. Глупый. А может, ему тоже хочется поговорить «по душам». Как бы то ни было, он поднимается, обдав меня йодистой водой: — Еще посмотрим! Мы возвращаемся к костру — я весь мокрый, а он с ебалом победителя жизни. Не успеваю примоститься на бревно, как ко мне подбегает Элис с еще одним флагом в руках. Только не это… — Эй, Сириус! — меня укутывают им вместо полотенца. — Теперь у тебя тоже флаг есть! Ура! Исполнилась моя мечта всех мечт, или как там. Вижу, как от присоседившегося Сохатого отсаживается Лили и втискивается на краешек к Питу. Обиженно засопев, Джим уходит к Фрэнку, поджаривающему рыбные шашлычки. Было бы вообще круто, если бы мы сами ее поймали, но нашим скудным шуточным уловом не прокормится даже Элис. Наш ужин — результат «честного» обмена на местном рынке. — Если позволишь, — в знак притворной благодарности легко касаюсь губами ее запястья. Поймав грозный взгляд ее бойфренда, клоуном откланиваюсь. — Буду носить как тогу, уж прости. — Ну ладно, — мило улыбнувшись, она вприпрыжку огибает кострище и падает на песок рядом с парнями. — Эй, вы! Где моя рыбка, котики? О, эта странная манера называть все кошачьими производными. Лапки, шерстка, коготочки. Котик, кошечка, котяра, котенок — на любой вкус. Даже Рема она ласково кличет котеночком, хотя его это, на самом деле, кажется, забавляет, и он просто по привычке ворчит. Я поражен до глубины души. — Ну что, мой боевой кошак, — зевнув в палатке спустя часа три, обращаюсь я к нему. — Спокойной ночки. Лунатик прыскает в спальник. Внутри всегда жарко, и мы лежим поверх мешковины. Откатившись к краю, я пытаюсь не обращать внимания на тонкую нить ползущих по уголку ткани муравьев и мирно заснуть. — Ой, да хватит уже, — меня тыкают в плечо. — Че? — обернувшись, шиплю на съехавшую резинку для волос: вот, теперь заново вязать пучок, иначе гореть мне в этом духняке. Лунатик, скривив губы, молчит. У всех парней за это время выросли порядочные борода и усы, его рыжие самые смешные. — Че хватит? — Отворачиваться, ждать, пока я засну, и ныкаться потом тутачки. Можно без лишнего театра. Взрослые люди сто лет как. Я, смущенный, не двигаюсь, и он сам перекатывает меня к себе, но не обнимает: мы потные, очень противно. Только касается своей коленкой моей. — Это лучше, чем ебаная бессонница, — пусто делится он. — Но, знаешь, лучше бессонница, чем сны. Плохие. Надеюсь, ты справишься. Мычу что-то утвердительное. Неприятно, что для шагов с его стороны требуется что-то такое. Ужасное. Стоило ли проявление чувственности Рема смерти Рега? А Нейта? Нет, никогда. Мне очень грустно и тоскливо. Настолько, что хочется взвыть на луну — ау-у-у-у-у-у! Поэтому я опускаю подбородок и закрываю глаза. Бессонница на двоих- Мгновенный отруб. ----------------------------------------- / Сложенная пополам фотография изображает выступающую на набережной кавер-группу. Подпись на обороте: «Jumping Jack flash», но ее связь с картинкой вам непонятна. / Вообще-то, у нас была ебать какая проблема. Джеймса, Лили и Пита в Лондоне потеряли родители, и пусть они были частично совершеннолетними, это не могло не лезть в голову. Ну, мне по крайней мере. Но их, похоже, это совсем не колышило. Хвост в последнее всегда действовал исключительно наперекор родне, и как бы ни душил тем, что его все в Брайтоне заебало, все равно не уезжал — что угодно, лишь бы не обратно к Петтигрю. Сохатый руководствовался почти теми же принципами, только он ждал, когда предки свалят с хаты, чтобы мы могли спокойно туда завалиться. А Лили… не делилась своими секретиками, и мне было ужасно интересно разузнать, что послужило причиной ее столь долгой задержки в прибрежном раю. / Новая страница фигурно изрезана по краям, строчки подчеркнуты цветными карандашами, междустрочия полнятся сердечками. / Она искренне презирала Джеймса и показывала это всеми возможными способами. Джеймс же безропотно глотал все ее колкости и каждый раз наваливался флиртом с новыми силами — буквально ничто не могло отбить его идиотского желания заполучить Лили. “Заполучить”, фу, какое же мерзкое словечко. Блять, я так часто начал употреблять ласкательные формы слов — это все из-за воспоминаний об Элис, честное слово! Как-то раз, почти в конце июля, Лили задолбалась смотреть, как Джеймс вечно щурится и нихуя не видит. Она рявкнула: “Купи уже себе очки, кретин!” С того момента зимой, когда Сохатый лишился своих окуляров, он вечно оттягивал момент покупки, ссылаясь на то, что в них он выглядит как «неудачник». Но стоило Лили это сказать, как он исчез на пару часов и вернулся с простыми прямоугольными очками с распродажи, какие бывают у дороги. Ну вы поняли, как сильно он хотел ей угодить. / Четверть новой страницы занимает корявый рисунок грустного Джеймса Поттера в очках и с волосами-палками. / Примерно в то же время мы раздобыли гитару. Жопа неплохо играл, хотя Хвост все же получше. Но Хвост не был бы Хвостом, не играй он либо слащавую лирику (исключительно в камерном кругу Логова), либо свои ужасные скрежеты, невоспроизводимые на акустике. Поэтому мы вынужденно слушали Фрэнка и, круг за кругом, альбом “Transformer” Лу Рида, мой любимый — лучшее, на самом деле, что я слышал, за исключением Боуи. И знаете, это все потому, что его спродюсировал Боуи. Его подпевка слышна в “New York Telephone Conversation”, в которой мы с Фрэнком пели дуэтом, и еще кое-где. “Satellite of Love”, которую мы вообще пели (кроме Лили, она не знала ни одной, представляете) хором. Сохатый очень забавно изображал трубу, аккомпанируя в остальных композициях. Крики чаек и шум воды накладывались на нас и друг на друга, доводя потуги до настоящих симфоний. В эти моменты я отпускал себя, забывал о всех неурядицах и просто радовался. Не только Лили воздерживалась от пения. Когда мы начинали музыкальничать, Лунатик сразу мрачнел и тускнел, и меня пугали собственные догадки о причинах его хандры. Но они, так или иначе, оказались верными. Этот разговор состоялся наедине, как и все наши предсонные палаточные разговоры. “Transformer” был любимым альбомом Нейта, а “Satellite of Love”... Нехорошо. / При перелистывании из стопки вываливается темная фотография морды ежа, в красных глазах отражается вспышка. / В следующий вечер я заявил всем, что эти песни уже сидят у меня в печенках, и предложил переключиться на что-то другое. К счастью, Фрэнк был фанатом Uriah Heep и Mungo Jerry, и остаток летних деньков у моря мы слушали это старье. Казалось, Фрэнк и Элис (ну и Лили, куда же без нее) так хорошо вмонтировались в нашу компашку, будто были там с самого начала. Нас прошила острая необходимость придумать им мародерские кодовые имена, иначе какое мародерство? Само собой, разумеется, Элис стала Кошечкой, иначе быть не могло. Главная кошка нашей кошачьей стаи. Фрэнк крестился моментально. Еще смешнее, что он будущий коп. С Лили вот было сложно. Ее имя само по себе тянуло на кличку, но она весьма угрожающе донесла до нас, что выкрутит яйца, если мы посмеем оставить так как есть. Ироничный мозг Ремуса сгенерировал другое цветочное прозвище. Так Лили стала Ромашкой или каким-то другим цветком, что я всегда произносил на французский манер, но даже так оно ей не шло, чувствовалось инородно. Мы использовали "Ромашку" чисто чтобы не злить Лили и дать почувствовать единство со всеми. Она вообще была слишком отбитой для Лили Эванс в классическом понимании, я даже подумать не мог. Выкинет какую-нибудь лютую хуетень — на голову не надеть. Выпьет залпом банку пива, не подавившись, лишь бы уделать кого-нибудь, наорет на старого хрена, влезшего в очередь перед нами, поставит слепому Сохатому подножку... А потом перевернуто улыбнется. / пара страниц отсутствует, но вы предполагаете, что это именно те страницы, посвященные описанию Лили Эванс из прошлой стопки. / За полтора месяца мы обросли, как дикари или хиппи. У нас не было не то, что станков, даже ножниц. Реальные бомжи — когда мы залезали в море, все были такие косматые, что нас могли перепутать со сбежавшими из зоопарка обезьянами и отстрелять. Брайтон действительно вселил в нас дух шестидесятых. Хотел бы остаться в том времени подольше. Тем более жара всегда была моим домом, я бы хотел уехать от вечных английских дождей и туманов куда-нибудь на экватор. Белый пляж, кокосы… Девушки, конечно, испытывали некоторое неудобство в связи с их девушкинскими особенностями, но, вроде бы, никто особо не жаловался. Они это дело держат в таком секрете, что я до сих пор не до конца понимаю, как это вообще все работает и откуда берется ебучая кровь. Я лишь милостиво разорвал очередной британский флаг на маленькие кусочки (за это меня могла привлечь полиция), и вкупе с нашими походами по общественным душам, все обошлось малыми потерями. В середине августа мы засобирались домой: общие знакомые передали Джиму, что праолени от него наконец-то отстали. Элис и Фрэнк тоже решили ехать с нами. Пришла пора прощаться с морем, солнцем и легкими, беззаботными деньками. Здравствуй, грязный Лондон, я не скучал. Ужасные образы прошлого, преследующие за каждым городским поворотом, еще как скучали. / Оборотами друг к другу склеены две фотографии. На первой — пустая роща, на второй — уходящие вперед Ремус Люпин и Питер Петтигрю, грязные волосы второго собраны в высокий хвост. / 15 августа 1979 года Раннее утро. Наша палатка застегнута: защита от комаров. Нет, не физическим барьером, ха-ха-ха… (смерть). За ночь воздух внутри становится настолько раскаленным и вонючим, что зажги спичку, подорвёшься. У меня дико болит голова, но, надо же — это последняя наша ночевка на побережье. Уже вечером мы вернемся в человеческие джунгли. — Эй, Лунатик, просыпайся! — воодушевленно расталкиваю Рема. — Настал новый пречудеснейший денек! — Боже, Бродяга… — он сонно прикрывает лицо предплечьем, скалясь желтыми зубами. — Иди доебывай Элис, она только рада… — зевок, — будет… — Эй! — падаю на него и тормошу за бока. Сволота, не боится щекотки! — Вставай, там светает! Последний наш рассвет на море! Махнув на него, высовываюсь из палатки. Воздух ошеломительный, особенно на таком контрасте — свежий, соленый и такой свободный-пресвободный. Холодно — холоднее, чем в июле; ночи теперь нетеплые, и это печалит. Выползаю целиком и подаюсь навстречу косым солнечным лучам с розового неба. Расплескав руки звездой, с песней перепрыгиваю потухший костер и только потом замечаю одинокую Эванс, сидящую на бревне в обнимку с сигаретой. — Крошка, одна тут? — прытко подсаживаюсь к ней, и она, на удивление, не отодвигается. — Не один ты любишь любоваться небом, — пфекает она. За годы ее голос огрубел и понизился от курения, но ей так даже больше идет. — Не одиноко тебе там одной тусоваться? — киваю затылком на ее маленькую одноместную палаточку. — Нет, благодарю за переживания. Мне вас и днем хватает. Честно. Она улыбается, и ее замысловатые зубы выдаются из-под верхней губы. Прикольно. Думаю, пора перестать комплексовать насчет своей и чужих улыбок — в конце концов, все мы такие разные, какой в этом смысл? Вдобавок, за эти недели я видел, как Лили встревает в настолько курьезные ситуации, что ее зубы тупо меркнут на этом фоне... Как и рыжие волосы в подмышках. — Ли… Ромашка , знаю, ты нераскалываемый орех, но, может, настал час признаться… — заговариваю ее. — В чем? — она оборачивается, вскидывая разросшиеся брови. — Ты же нас ненавидишь! — Ну да. — Зачем поперлась в Брайтон? — Тебе действительно интересно? — скептически Лили оценивает меня, и, убедившись, что я все равно рано или поздно всем растреплю, после моих рьяных кивков приоткрывает кусочек правды: — Ну, я сильно поругалась с семьей и еще с… ну, ты, наверное, его не помнишь… — С Нюниусом?! — Хуюниусом, — она подкатывает глаза. — Типа. Не могу никого из них видеть. Она тушит бычок о влажное полено и кидает в переполненный пакет с нашим мусором. — Понимаю, — неловко хлопаю ее по облезающему плечу (она ненавязчиво смахивает мою поддержку) и вскакиваю на ноги, чтобы прошлепать по мокрому песку к волнам. — Давай помочим ножки напоследок! — Элис дурно на тебя влияет, — хмыкнув, Лили идет за мной. — Черт побери, ты уже вторая за эти десять минут, кто так сказал! — смеясь, брызгаю на нее водой из-под шлепанцев. — Неужели? — она плещет на меня так, что шорты намокают. — Точно-точно! Мы ухохатываемся, брызгаясь друг в друга, и на наш гогот стягиваются остальные, в первую очередь Сохатый. Мы завтракаем остатками вчерашней бурды и с сожалением сворачиваем палатки. Кошечке дурно — доподлинно неизвестно, отчего ее мутит, но я жалостливо верчусь вокруг с заверениями, что скоро все пройдет. Жалко, ничего другого не могу предоставить — только бутылку холодной воды из встряхнутого автомата. Прибыв на вокзал, мы узнаем, что до ближайшего лондонского поезда еще целый час. Да, в этот раз единогласно было за то, чтобы добираться цивилизованным образом, пусть мы шесть раз Мародеры. За этот час ненужные более палатки и другие вещи сбагриваются новым туристам, облегчая спинки. Все почти хорошо, и кусочек гашиша в кармане на вечер… Но случается ЭТО. Остается десять минут до отправления, если поезд не опоздает. Мы семеро слоняемся по платформе туда-сюда, куря и обессилевши переговариваясь. Элис вся зеленая, и я боюсь, как бы ее не вырвало в поезде, так что вдвоем мы отправляемся на поиски туалета. Лучше раньше, чем позже. Когда возвращаемся, все наши стоят в кучке, в сердце которой верещит что-то Сохатый. — Что происходит? — расталкиваю Хвоста и Эванс плечами, всовывая два наших бампера. Фрэнк как-то странно перекосился, не то умилительно, не то устало. Рем просто устало.  Лицо Хвоста похоже на кирпич. — Ну вы посмотрите на него! — Джеймс бережно разворачивается и показывает нам облезлого рыже-белого котенка. — Какая прелесть! — Ты где его выдрал? — у меня отвисает челюсть. У животного явно проблемы: блохи, слизь в глазах и в ушах черно, но Джеймс крепко прижимает нечисть к груди и в ближайшем будущем явно не собирается отпускать. — Боже, божечки мой! — пищит Элис и тянет к котенку руки. Джеймс отступает, ревниво отворачиваясь, и натыкается на Лили, как от молнии шарахнувшуюся. — Дай погладить! — Это мой кошак! — он поднимает руки выше, вне зоны досягаемости низкорослой Кошечки. — В смысле «твой кошак»? — растекаюсь я в страдальческой гримасе. — Только не говори… — Он хочет забрать его в Лондон, — заносчиво фыркает Лили. — Придурок. — Тебе же не нравились кошки?.. Наше кольцо размыкается, а Джеймс опускается на корточки, чтобы перехватить вырывающегося кошака поудобнее. — С чего ты взял? — он достает из рюкзака засалившуюся футболку и заворачивает его, как в пеленку, одни уши торчат. — Очень люблю котов. В диалог неожиданно встревает Хвост: — Ты сам говорил, что в Логове мало места. — Для собаки! Коту в самый раз. А псин мне и так хватает, — он злобно на нас зыркает. — Он же будет срать, — вступается за нас Лунатик. — Я буду за ним убирать! — по-ребячески канючит Джим. — Да и ты целыми днями только и делаешь, что валяешься, можешь тоже… — Я не люблю кошек. — ТАК! — гаркает Сохатый с такой мощью, что котенок, да и все мы, чего греха таить, сжимаемся от страха. — ЭТО МОЯ КВАРТИРА, И НИКТО ИЗ ВАС, БЛЯТЬ, МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТ! — Ладно, ладно, — тушуется Рем, выставляя вперед ладони. — Хозяин-барин, — я повторяю вечную присказку Курта и скорбно поворачиваюсь к Лили и Элис. — Принимаем поздравления о пополнении нашего семейства… — Поздравляю! — сияет Элис. В той же реплике у Лили куда меньше счастья. Странно, не ей же с ним жить. Но, может, она просто не хочет возвращаться домой. Интересно, у нее уже есть идеи, как объяснить дома свое долгое отсутствие? Всю дорогу Джим сюсюкается со своим дружком с самым блестящим именем на планете — Сэр Кошак . Он вообще удосужился проверить его пол? А если это девочка? Лондон не изменился ни капли. Кто бы сомневался. ----------------------------------- Поттеры уехали, но даже издалека, с другого графства умудрялись третировать сына. Новый телефон разрывался от звонков, а старуха, жившая этажом ниже, оказалась, блять, не просто старухой. Засланная агентура! Поттеры знали, где искать недвижимость бестолковому отпрыску — конечно же рядом со знакомой-подруги-сестры-троюродной-бабушки, что глаз не спустит с заказанного объекта. Ебучая Бэгшот, она докладывала о каждой юбке, прошмыгивающей мимо ее двери, о каждом лишнем децибеле с нашей стороны! По итогу Сохатый второй раз за год перерезал телефонные провода, ибо нехуй. Потом он «забрал документы» из университета. Это значило, что он ни шагу туда больше не ступил — пришлют почтой, если больно надо будет. Правильно, я считаю, делать там нехуй. Однако тем самым нарушилось последнее условие, дающее право сосать денежки вместе с оленьим молоком, так что Джиму предстояло подыскать для себя лужайку по вкусу. Как и мне и Лунатику. / В одном месте буквы плотно сбиты, будто писавший боялся нехватки места, но к концу страницы возвращается привычный размер. / / Слова «Элис» и «Кошечка» украшены цветами и обведены в сердца. Слово «Лили» заключено в прямоугольник. / Фрэнк и Элис растворились в городе праздничным миражем, светлой галлюцинацией, но я, крепко схватившийся за их шкирятники в последний момент, выудил их — Кошечка нацарапала мне на ладони телефонный номер их общежития, так что осенью мы снова пересеклись. Лили шла приложением к Хвосту; хоть у нее имелась своя студенческая компания, иногда она навещала нас, к большому восторгу Джима. В эти дни (Пит заранее предупреждал нас о изъявленном желании Эванс) квартира преображалась и слепила блеском, пахла чистящим средством и всем таким. Идиот. Без понятия, зачем ей было к нам ходить. Разве что… разве что она больше не знала, где достать наркоты. Пока Пит извинялся перед своими метал-группашами за длительное отсутствие и рьяно отбивал прежнее место, мы трое устроились разнорабочими на стройку. Полная хуйня, у меня дико болели руки и спина, я в прямом смысле не мог ее разогнуть, жил только благодаря морфину и добросовестному, но уж слишком болезненному и «ничего такого не подразумевающему» массажу от Рема. Вот честно, лучше бы он ногами по мне прошелся, приятнее бы было. В последней трети августа в нашу бестелефонную контору поступило письмецо. Оно здесь, читайте. / Вложен идеально вырезанный квадрат посеревшей от времени бумаги. Знакомый почерк Бартемиуса Крауча выполнен черной ручкой. Сириус, зачем ты вернулся?! Сириус, это не шутки. Ты уже знаешь, на что они способны, и ради чего они мы это все не просто так. Пойми. Они хотят тебя. Пока тебя не было, мне удалось сбить их со следа. Но теперь ты снова здесь, в Лондоне, по тому же адресу, и они точно тебя найдут. Я не смогу водить их за нос вечно. Будь осторожен, Сириус. Правда. Пожалуйста. / Меня пробрала такая ебейшая, ледяная паника, что я присел там же, где стоял. Что значит «они хотят меня»? Ради чего они «что»? Кто, блять, «они»? Почерк принадлежал Барти, в этом сомнения не было (у меня — остальные в душе не чаяли, кто автор сего пугающего произведения). Мародеры свели это в прикол местной ребятни, но я прекрасно сложил паззл в голове. Это точно было как-то связано с Регулусом. И с Барти. Ебануться просто. Травка теперь противопоказана. Моя паранойя умножилась на миллион. На тысячу миллионов. Куда попал Барти и как к ним попал Рег? Или, может, я слишком сильно все раскрасил черным, и Рег никак с этим не связан? Барти хотел убить меня, почти ровно год прошел как. Но теперь он от кого-то меня спасал. Приоритеты! Вполне могло быть, что эти «они» — несуществующие в реальном мире образы из его головы, убивающие его самого, но никак не меня. Но, ****… он знал мой адрес. Он знал, что я уезжал, и знал, что я вернулся. И при этом не объявлялся, хотя мог. Что за черт?

Человек, живущий во мраке, сияет ярче всех. Но чем ярче его свет, тем мрачнее будут тени за его спиной.

Боже. О, спасибо, мой дражайший философ. Как раз тебя не хватало. Где выцепил эту ересь?

А тебе так уж это важно? Читаю книгу на досуге. Тебе бы тоже не помешало.

Действительно, совсем неважно. Куда важнее понять, блять, что на самом деле происходит.

Как по мне, это совсем неважно.

Я бы на твоем месте ничего не делал. Жизнь идет...

Какой-то ты неправильный. Ты же и так на моем месте!

Нет. Я на своем месте, а ты на своем.

Ладно. Тогда разве ты не должен быть на моей стороне?

Я на твоей стороне.

Меня же такими темпами ебнут за углом! Этим вечером!

Какой-то ты нервный. Расслабься, чувак. Только без травки, ебнет мания преследования.

… Я последовал (своему?) совету и ничего не делал. Будь, что будет. А ничего и не было. Письмо куда-то делось, переезжать я не стал — только вернул себе суетливую, крысиную манеру вечно оглядываться. По большей части мы выходили из дома втроем, или Джим с Ремом вдвоем, я же никогда не ходил один. Они насмехались над моей пугливостью, а я что — что я? — я боялся, как бы их не прибрали к ручкам вместо меня. Время шло, но ничего не происходило. «Может, и не было никакого письма, Сириус?», — спрашивал я самого себя. И с каждым днем все больше верилось, что, да, наверное. Не было. Я просто перебрал с наркотой. / Верх страницы разрисован маленькими версиями Бартемиуса Крауча, совсем не похожими на оригинал. Догадаться, что это именно он, можно лишь по микроскопическим подписям. / В одну из ночей мне приснился Барти в старом своем обличии. Нестрашный, небезумный. Добродушный нескладный паря, тем не менее он прижал меня лицом к стенке и жарко трахнул. Я, давно ни с кем осознанно не ебавшийся, был невероятно счастлив — даже когда поднял глаза и увидел вместо стенки грудак Рема. С двух сторон они сдавили меня путами из рук и ног, трясь членами и грязно друг с другом переговариваясь, будто я не был и слова жалкого достоин. Египетские матушки чуть не разорвали на две части — внутрь входил то член Барти, то член Рема, в то время как мой собственный бесполезно ждал с моря погоды. Я проснулся, обкончавшийся и намертво запутавшийся в одеяле. Со стороны на меня ахуевше смотрели две пары глаз — мои громкие стоны разбудили половину дома, не меньше. Пришлось соврать какую-то дичь, типа «мне снилась Джерри Холл, ребят» , но Рем еще долго подкалывал меня, говоря, мол, меня во сне наверняка выебал сам Дэвид Боуи, не меньше. / Вложена засвеченная фотография с концерта группы Buzzcocks, видно только сцену. К следующей странице скрепкой прикреплен билет на концерт Лу Рида, датированный восемнадцатым октября 1979 года / Безусловно, мы не жили. Мы страдали херней, с утра до вечера. Благодаря летнему отколу денег на самовредительство-удовлетворительство затрачивалось меньше, отчего бабла водилось немного больше, хоть мы уже (за ненадобностью) и не занимались бандитизмом предыдущих масштабов. Я занимался переделкой одежек знакомых — занятие не требовало выхода, это все приходили ко мне. По прошлой моде и стараться особо было не надо, но за это (также особо) никто нормально и не платил. В основном честный обмен на еду, сигареты, бухло и дурь. В начале сентября Лили исполнилось двадцать — она, оказывается, была старше меня! Почти самая старая среди нас, если не считать Фрэнка. Праздновать не позвала, стесненность средств и т. д. Устроилась работать в кофейню, варила кофе и продавала сахаристые пирожные, представляете? Мечта, а не работа — Рем тоже сходил туда, думал, меня, может, возьмут (ах, как было бы славно!). Но взглянув на его преступнический видок и тяжелый взгляд, тетка-начальница погнала Лунатика, взашей. А ведь он только сподобился устроиться на настоящую работу! Или же он знал, что все так закончится, и специально нас всех обдурил, прямо как комиссию по трудоустройству безработных… / В углу страницы нарисована клыкастая улыбка. / Не ебу, как Лили все успевала — они с Питом, наверное, прибыли с другого мира, где время течет по-иному. Помимо отличной учебы и работы она ходила на свои собрания по правам женщин и на их уличные выходки. В свободное время я помогал ей делать всякие брошурки, просвещающие о сексуальных заболеваниях, абортах и всем таком. Подчерпнул много интересного. Было бы здорово, если бы геи тоже начали таким заниматься — глядишь, не убивали бы в подворотнях… Лично мне было слишком лень делать что-то: хватало вырезания листовок, складывающихся в чудовищной тяжести стопки. Джим порывался помочь ей их разносить, но она, грубо его послав, сложила все в гигантский рюкзак и ушиздила с восходом. В жопе заныкала батарейку. Мы нечасто виделись с Жопой и Кошечкой, раз в несколько выходных. В сентябре Элис осенило новое модное увлечение: ей вдруг невтерпеж захотелось научиться прокалывать людям уши и все остальное. Из знаний у нее были только краткие пересказы лекций Жопы-троечника, из оружия — катетеры для капельниц и водка. Из подопытных — Фрэнк, я, Рем и она сама. Сначала она проколола себе уши. Фрэнк противился до последнего — она уломала его жалостью и ставкой на то, что она, вообще-то, его девушка (она проколола ему соски, РЕБЯТА! ПИЗДЕЦ! Он почти сразу их снял, но у МЕНЯ ОСТАЛАСЬ ФОТОГРАФИЯ!!!). Рем пожертвовал свою бровь, а я край нижней губы, слева. У меня ж еще была сережка в ухе, старое напоминание старого эпизода, даже двух — самого прокола и подарка в виде сережки… Дорогой сережки. Как бы я не ненавидел все, что с ней было связано, жаба душила с ней распрощаться. Даже в худшие времена безденежья. / Прочно вклеена фотография красного опухшего соска, по-видимому, Фрэнка Лонгботтома. Скрепкой прикреплена серия фотографий из уличной будки, где Сириус Блэк и Ремус Люпин с обновленными лицами комично позируют. На второй фотографии из трех они показывают языки — у Ремуса Люпина он тоже проколот. На последней лицо Сириуса Блэка очень обескуражено. Подпись на обороте почерком Сириуса Блэка: «Я и думал, с хера ли он разговаривает, как еблан?», почерком Ремуса Люпина: «Уже нет». / Светская жизнь вертелась очень быстро. Блестки и роскошь начала семидесятых давно исчезли, заклепки и рваная сетка тоже постепенно сходила на нет: мир переходил в новую эру с приставкой "пост-". Постмодерн, постпанк, постмародеры. Каждый день этих приставок становилось все больше, оттого и жить становилось страшнее. Складывалось ощущение, как будто стоишь перед надвигающимся на тебя ураганом. Тридцатого сентября была годовщина смерти Нейта. Никто, кроме Рема, естественно, об этом не помнил, так что мы удивились, когда он исчез на денек. Ему это было несвойственно (не не предупреждать о своих похождениях, а в целом ходить куда-то помимо коротких подработок), и мы даже немного запереживали. Но он вернулся, вновь мрачный, как океан перед штормом, и молча лег мотать воображаемые сопли на кулак. На левую сторону — с правой же сережка. Когда Сохатый свалил, я пристал к нему с около-психологическим сеансом из разряда «надо жить дальше». Я! Понимаете? Точно такой же нытик, держащийся за прошлое, как за последнее спасение. Но Лунатику можно было и попритворяться немножко, он-то целый год мучился. Может, ему действительно полегчало, а может он тоже притворился, чтобы я отвалил и не думал лишний раз о плохом. Такой вот. Никогда не скажет ничего прямо и до последнего будет копить все в себе, пока язвы не обглодают изнутри до костей. Но, кажется, настроение его и вправду чуть-чуть, да улучшилось. 6 октября 1979 года В кои-то веки мы собираемся почти все вместе: с нами нет только Пита, да он бы и не поместился, наверное. Я, Лунатик, Сохатый, Эванс, Жопа, Кошечка и Сэр Кошак (за которым Джим пока что исправно прибирает) сидим кружком на полу нашего убежища, едва ли по швам не трещащего, и играем во что-то вроде «две лжи, одна правда». Рыжий спит между колен Джима, распластавшись прям на паху, и тот даже не шевелится, чтоб ни в коем случае его не разбудить. Смешно, на самом деле, наблюдать такое от любителя навести внезапной суеты, зато Лили, сидящая между мной и Элис, не подвергнется очередным флиртовальным нападкам. Я спокоен, потому что слева сидит точно такой же обдолбавшийся Лунатик, и нам очень хорошо и весело. По дорожке каждому — что еще нужно для скрашивания вечера? Нюхали не все, Жопа воздержался, а Лили перебилась колесами. И зря, под герой так тянет на откровения, что я не могу дождаться своей очереди и все еложу от нетерпения. — Ну, — мычит Лили. — Ну, что сказать… Она чешет подбородок короткими ногтями с остатками прозрачного лака. Игра длится, кажется, седьмой круг, и идеи из общепринятого банка фактов постепенно истощаются. — Что угодно, душенька, — лыбится Сохатый. Лили зыркает на него исподлобья, быстро допивает остатки пива и, утерев рот рукавом своей кофты в катышках, говорит: — Я… я жалею, что поступила на юриспруденцию. Я хорошо знаю французский. И я ненавижу свою сестру. — Tu es un mauvais menteur , — пихаю ее локтем. — Че? — моргают на меня бутылочно-зеленые глаза. — Третье правда. Ты ж без ума от своих правовых штучек. — Ебануться, — удивляется Фрэнк. — Parles-tu français? ? А-а-а! — он отчего-то хватается за голову. Оглядываюсь на него, будто в первый раз вижу: — Merde! Frère! — Бля, а можно по-английски? — смутившись, Лили неосознанно начинает ковырять заусенец. — Да! — Джим вторит ей. — Я нихуяшечки не verstehen ! — Beschissen , — выругивается Рем. — Что происходит?! Я, кажется, бенгальским огнем поджег фитиль переполоха. Или столкнул первую плашку домино, много сравнений. Но всем, вроде бы, весело. — Ты правда ненавидишь родную сестру? — Элис хватается за круглые нарумяненные щечки, пока мы катаемся от смеха. — Как так? Мне тоже невдомек. — Вот так, — Лили тянется назад за почти пустой пачкой сигарет. — Не сошлись во взглядах. Как сестры Митфорд. — Жалко, жалко, — сетует та и тоже цапает сигарету. Достав прозрачно-розовую зажигалку, украшенную блестками — красивая, жесть, — поджигает сразу обе. — Нехорошо, мяу. — Вполне отлично. Не жалуюсь. — Теперь моя очередь! — перебиваю ее и, взмахнув крылами, случайно заезжаю Лунатику по роже. — А вот и нет, — меня толкают в ответ. — Давайте спать уже, три утра на часах. Джеймс задумчиво пялится на часы, никак не стыкуя в башке стрелки с цифрами. Откуда у нас, кстати, взялись часы?.. Окидываю взглядом все вокруг — ну и срач мы развели! Хотя это лучше, чем в июне, но в этот раз Сохатый не стал прибираться перед приходом Лили. Даже Бутылки, бычки и пустые картонные пачки, грязные тарелки, в которых что-то копошится и из которых периодически вылизывает что-то сэр Кошак, вырезки Лилиных бумажек, старые Питовы краски и прошлогодняя мишура. Пипец, завтра заставлю всех взяться за генеральную уборку. Жуткий свинарник. Что тут все лето делали Поттеры, пили чай? — Вот и да, — бычит на него Джим. — Харе ворчать, последний круг — как раз закончим на Бродяге. Рем показывает ему кончик языка, уже без сережки. Понимаю, чего он боится — у нас с ним много общих секретов, которые я могу случайно сболтнуть. Особенно под этим делом на сон грядущий. От его пристального взгляда язык в узелок завязывается, не о чем переживать. Я — могила. — Эм, — я заранее подготовил правду и ложь минут пятнадцать назад, но они все вот куда-то подевались, вылетели из ушей с глупым «хлоп!». — Э-э-э… — Вот видишь, Джим, у него башка совсем уже не варит, — соглашается Фрэнки. — Да заткнись! — щерюсь на него, медленно собирая варианты заново. — Ну, я встречался с сумасшедшим человеком… — Ого! — восклицает Кошечка, но Лили прикрикивает на нее — я ведь даже не закончил. — Еще я… — это действительно сложно, проще назвать что я делал в своей жизни, чем не делал. — Я был почти на всех концертах Боуи в Лондоне, начиная с семьдесят второго. И-и-и… как-то раз я брал байк Сохатого без спроса. — Чего-о-о-о?! — Сохатый взбрыкивается, и Кошак спрыгивает с него, удирая в коридор. — Да блять, кто сказал, что это правда?! — Действительно, — пожимает плечами Лили. — Ты ведь такой фанат Боуи, не удивлюсь, если у тебя все билеты в отдельном фотоальбоме хранятся. Загадочно улыбаюсь. Все начинают ожесточенно спорить, но никто, почему-то, и не думает на первый вариант. В итоге Рем разбивает все надежды на второй, сказав, что я и был-то всего лишь на одном концерте, миллион лет назад. И Джеймс злобным червем начинает поползновение в мою сторону: — Я убью тебя! — Не надо! — пищу я. — Я не брал, клянусь! У меня даже ключей от гаража нет, дурачье! — Еще и ключи спер! — пока я отодвигаюсь, Сохатый придвигается. — Умыкнул, как распоследний воришка! — СТОП! — Рем пригвождает его к полу и обездвиживает. — Никто ничего не брал! Бродяга реально какое-то время якшался кое-с-кем психованным. Бля, я и забыл, что Рем знает. И не просто знает, он ведь его своими глазами видел. Ну, теперь все знают. Главное грамотно доплести к этой правде неправды, чтобы меня не побили. — С кем это? — Джим снизу суживает на меня глаза через бликующие от потолочной лампы очки. — Да так, с одной девчонкой… — Девчонкой? — Ага, Б… Бэтси. Та еще девка. — Что ты к нему прицепился, Джейми! — Кошечка строго качает на него указательным пальцем. — Будто он не мог ни с кем мяукаться до тебя! — Ну да, — ехидно он возвращается на свою падишахскую подушку с кисточками. — Конечно. Мы наскоро разгребаем завалы и вьем ночные гнезда. Диван отходит Лили, Элис и Фрэнку; Джим благородно уступает им свои покои, переселяясь к нам. И все равно укладывается на пол, подальше от наших голубиных жоп. Ну и пусть идет он нахуй. Нам только мягче, и воняет меньше. Под утро от выпитого пива мне приспичивает в туалет. Во тьме все кажется незнакомым, как в чужом доме. Я едва не спотыкаюсь об Сохатого и дальше, у арки, переворачиваю мусорный мешок. Бью себя по щекам, но мозг не выходит из кисейной полудремы. Я физически чувствую, как меня отпускает, и сколько времени оттикивает до появления потребности чем-нибудь закинуться. Легким. Но не грибами, уже тошно от них. Арка походит на раскрытую пасть мифического зверя. Ежась, прохожу сквозь нее, будто из мира живых в мир мертвых, и замираю. Он сидит на полу, подпирая изрисованную стену, и пытается в темноте попасть иглой себе в вену. Руки чистые, белые, и ремень на левом плече смотрится отвратительно неподходяще. Иголка тычется, никак не входя куда надо, попусту пуская кровь. Я подскакиваю к нему с намерением выбить эту гадость из рук: — Эй, какого дьявола?! Брось сейчас же! Рег испуганно оглядывается на меня глазами-шариками и исчезает. Моя рука дерется с воздухом. — Сириус?.. Маленькая Элис с размазанными голубыми тенями выходит из кухни с котом на руках. Мертвенно-бледная от страха — совсем как ребенок, моя бедная уточка. И я, на карачках перед ней, злой и полнящийся нарковским бредом, ничтожная тварь. Ей не надо было сегодня с нами нюхать. Ни сегодня, ни в прошлые разы. Скоро станет такой, как мы. И Фрэнки тоже. — Прости, — сиплю я, поднимаясь. — Что ты тут делаешь? — Тот же вопрос. Она перехватывает зверя, сладко сопящего между ее грудей, выдающихся под белой майкой. — Я шел в туалет. — Понятно, — босые ноги переминаются на липком, засраном полу с характерным звуком. — Ну, беги. Сколько холода. Мне плохо, ужасно плохо. Неужели теперь наша дружба, наши теплые отношения скосятся в худшую сторону? Из-за моих редких галлюцинаций о мертвом, ****, брате? Нет уж, из-за чего угодно, но только не из-за этого! Элис вдруг всхлипывает. — О, прости, Элис, прости пожалуйста, — я, замешкавшись, неловко обнимаю ее, кладя подбородок на макушку и похлопывая ее по лопатке. — Со мной иногда такое случается. Все нормально. — Извини, расклеилась, — хлюпает она мне в грудь. — Ты ни при чем. Просто… вы все спали, и я вышла — сэр… он плакал, хотел есть. Вышла покормить его. Он ужасно тощий, вы совсем за ним не смотрите… Мне нечего ответить. Ну, да, так и есть. Джеймс завел себе игрушку, которую в итоге заленился обеспечивать. Обычная практика: сначала делаем, потом думаем. Незрелый черт. Ну а кот… сдох бы на улице, тут хоть тепло. — Он… ты нашла что-нибудь? — Чуть того, и сего… — она выпархивает из моих рук. — Я уже возвращалась, когда… ты… Сириус, у тебя все хорошо? Я смотрю на нее и впервые постигаюсь жалящим желанием высказаться кому-то. Полностью. Такое же ощущение испытываешь, когда весь грязный только-только заходишь под мощный душевой напор и все с себя смываешь. Смываешь на другого человека, открывшегося тебе. Вывалить все говно и облегчиться, иначе говоря. — Нет, — сглатываю, борясь с говном. — Но стараюсь держаться. Неужели? А разве не видно? Ну, не особо. Инфантильность прет из всех щелей. Ты ошибаешься. Я сам решаю все свои проблемы, еще и от чужих хапануть умудряюсь. Элис утирает слезы кошачьей спинкой. Обойдя меня, она останавливается в проходе и доверительно вглядывается мне в глаза: — Если тебе есть, что рассказать, мы… я послушаю. Необязательно дожидаться следующей игры в правду и ложь. — Спасибо. Я нуждался в этих словах, но у меня обрывается сердце. Запершись в туалете, я облегчаюсь и одновременно захожусь в ужасных рыданиях. ------------------------------ / Редкие рисунки и заметки совсем пропадают. Почерк мельчает, чернила меняются на обычные синие. / Регулус не был настоящим. Но он упорно меня навещал: чем больше я вбухивал в себя героина, тем чаще. И всегда молчал — сидел, стоял, смотрел в окно, читал, ставился или курил… всегда, всегда, всегда! … ТЫ НЕ НАСТОЯЩИЙ! … ОСТАВЬ МЕНЯ! … ТЫ НЕ НАСТОЯЩИЙ! … Прости меня. … Я переходил на другие препараты, и видения слабели, но, понимаете, отказаться от опиоидов было невозможно. Я был на системе. С дождями и холодами закончилась черная работа на стройках, где подрабатывали Сохатый и Лунатик. У меня работенки тоже кот наплакал. Но мир не ждет, когда у тебя появятся деньги, и я представлял, как мы втроем вернемся (ну, я вернусь, остальные прибудут) ловить клиентуру на улице. От Джима не было бы отбоя. Из памяти стерлась половина пиздеца, происходящего со мной в те времена, помнились только… Легкие деньги, если бы я привел себя в порядок, мог бы охуенно заработать. Ошибочное представление. Половина денег бы уходила на одни гандоны: Лили превосходно донесла до меня важность предохранения. Одним трипаком не отделаешься! Также нехотя я признавал, что внешность моя больше не канала для такой сферы — слишком уж  запустил себя, дядьки любят нетронутых гнилью малолеток. / Вложена фотография запотевшего окна в дождевых каплях, на стекле несколько отпечатков ладоней разных размеров. / Вы скажете — ебать, Бродяга, ты же вот только что затирал о том, какое зло эти ваши секс-услуги! Да, это так! Именно поэтому я ходил по замкнутому кругу одного и того же. Все было бы по-другому, если бы меня не склонили к этому в подростковом возрасте. Или нет? Мы все так любим винить кого-то или что-то из прошлого в наших современных проблемах, забывая, что корень ебаной проблемы надо решать сейчас, а не сетовать на прошлое. Причитания никогда еще ничего не меняли. Любое говно может произойти с тобой в любую секунду, и надо быть к этому готовым. Как-то раз, когда я ехал в метро, меня облапал один дед, конченый мудила, прям в толпе — схватил за зад. Это произошло так резко, что я в удивлении даже пикнуть не успел. И всем вокруг было похуй, представляете? Даже тем, кто видел, что происходит — они просто отводили глаза и ничего не предпринимали. Я оторопело оглянулся — может, он перепутал меня с женщиной, и, углядев щетину, испугается. Но нет. Точно нет, его лапа внизу точно все уже определила. Немыслимо. Из всего вагона хрен выбрал именно меня — почему? Он все знал? Я ебнул его локтем и покинул вагон. Возможно, он шел за мной, но я быстро перебежал на другую ветку и запрыгнул в другой поезд, уехав в абсолютно случайном направлении. Шок сковал меня, пнув в самый последний момент, и сердце грозилось выпрыгнуть на рельсы. Забившись в угол, я часто, до головокружения, дышал, припоминая всех своих съемщиков до единого. Особо долго перед глазами маячил Кромвели, мельком Люциус и мистер Смарт. И безликие уличные мужланы, пользующиеся дешевыми услугами детей. Эта схема работала, как по маслу, без исключений. В какой бы ситуации ты ни находился, всегда найдется член, готовый заплатить. Или воспользоваться бесплатно. / Следующий лист почему-то сложен во много раз, но не прерывает повествования. Видимо, автор хотел что-то этим сказать или подшутить над читателем. / В общем, думал я думал о всяком, и стал продавать на улицах журналы. Наверное, вы знаете о таком приколе для совсем уж опустившихся — приходишь в издательство, подписываешь договор и получаешь пачечку, которую продаешь за неделю. Первая — бесплатно, вторая — за свои деньги, но дешевле, чем в розницу. На разнице и зарабатываешь. Не продал — твои проблемы, издательство ничего не теряет. Почти как дилерство, но не вне закона, и подходишь ты сам, а не к тебе. Дурацкая работа, если честно (да уж, у меня все работы описываются какими-то дурацкими. Не люблю работать, что поделать). Ходишь в дождь и грязь, пристаешь к людям. Куда-то вставать вовсе запрещено правилами, из других злачных мест вроде станций метро или главных улиц сразу изгоняют твои же коллеги. Чувствуешь себя попрошайкой. Ремус устроился обратно на какой-то завод, уже уборщиком, и Джеймса туда же приволок. Я слишком поспешно заключил контракт с журналами — боялся повременить и упустить возможность, надо было и мне идти с ними (хотя кому в здравом уме могут понадобиться целых три поломойки?). Хоть за квартиру не платить — только налоги и счета, и то радость. С этим мы худо-бедно справлялись. В общем, мы не представляли собой ничего, просто компания разрозненных, но волей судьбы собранных вместе скучающих людей. Наверное, нас объединяло отчаяние. Никаких надежд на будущее. Никакой нормальной работы. Никакого выхода. / Следующая страница выкрашена розовой акварелью. / Я так и не воспользовался предложением Элис. Слишком стыдно плакаться девчонке, тем более такой, которая сама ревет чуть что. Ее место вполне могла занять черствушка Лили, да только она таких щедростей не предлагала и все еще делала вид, что ее тошнит рядом с нами. Они две, на самом деле, такие противоположности, как концы у батареек, серьезно. Так странно, что их обеих занесло в нашу компанию, и еще страннее, что они почти никогда не грызлись… / Черной гелевой ручкой нарисован непропорциональный плюшевый медведь со множеством исправлений. / Когда тебе дают то, в чем ты остро нуждаешься, без подсказок и шагов навстречу — это будоражит тебя. Подранный собаками и гонимый людьми уличный кот, если у вас получится завоевать его доверие, чувствует то же самое при поглаживании. Это что-то другое. Оно стирает все нагромождения оборонительных баррикад, выстроенных даже против самых близких людей. Ей хотелось отдаться без задних мыслей и опасений (хотя стоило бы, ответственности в ней никакой). Я хотел заботиться о ней, и чтобы она заботилась обо мне. С ней можно было быть круглым дураком и смотреть на мир сквозь самые розовые в мире очки. Элис, Элис, Элис. Я все испоганил, начав смотреть на нее по-другому. Мне казалось, что мы так похожи (хотя я просто неосознанно копировал ее поведение, чтобы подлизаться), просто созданы друг для друга — типа инь и янь. При взгляде на нее во мне пробуждалась что-то, чего все парни стесняются, но не такое, как тогда в Шепердс-Буш. Будто мой организм по осени неожиданно вспомнил, что, вообще-то, на свете существуют девчонки и мы так-то должны с ними размножаться. Но Элис заслуживала большего, чем эти дурацкие разнополые терки и секс. Она была не просто какой-то безмозглой дурочкой. У нее было доброе, но при этом смешное чувство юмора, она никогда не зажимала дозу и другие важные вещи, с ней можно было поговорить обо всем, что угодно. От нее веяло кошачьим теплом даже в самые морозные вечера, Элис хотелось стиснуть, как грелку, и не разжимать руки. За ней всюду следовала удача и благие события. Под химикатами, плескавшимися в мозге, она была еще прекраснее. Я ужасно ревновал к Фрэнку. Как ни прикопайся, у них были идеальные отношения. Она так смотрела на него, как на сказочного рыцаря — а он, шкафец, будущий защитник королевства, им типа и был. Характер у него покладистый, неконфликтный. Я рядом с Фрэнком и не стоял, поэтому даже не вмешивался, любуясь ею со стороны и представляя перед сном, как бы дарил ей цветы и водил по всяким местам, как мы бы ходили на концерты, а потом... Так жаль, что мы встретились аж тем летом. Может, я бы успел. Бродяга из другой, нечленососной реальности точно бы успел.

Ага, мечтай.

А как же твое обещание?

Обещание?

Не трахать девиц!

Ты же не хочешь, чтобы от тебя кто-то залетел?

Не хочу. Касательно своих личных философских принципов я оставался непоколебим. Уперт, как баран, если вам угодно. Да и Элис я не то чтобы воображал в сексуальном плане — дальше поцелуев и всяких лежаний моя фантазия ничего не рисовала, мне и этого хватало для мученических страданий. Я вообще не знаю, почему решил в нее влюбиться. Да, это больше походило на решение о неком новом жизненном витке, новом смысле, чем на случайность. Я просто "хотел" и медленно двигался к фантазийному "хотению", чтобы не сойти с ума без стремлений. Медленно, потому что пойди напролом я немедленно схлопотал бы огорчающий отказ и лишение цели. Так что мое «обещание» служило некой смягчающей отговоркой, типа, это не меня не выбрали, я сам отказался, вот так! Поэтому без труда передал любовную эстафету Хвосту, который тоже, оказывается, в нее влюбился. / Вложена фотография, сделанная в квартире Джеймса Поттера. Сириус Блэк с полотенцем на голове и голой грудью сидит за кухонным столом и что-то ест; Ремус Люпин в свитере за его спиной, тоже с полотенцем на голове, изображает какую-то сцену с ножом. Подпись на обороте почерком Джеймса Поттера: «Безжаластное нападение двойника!! Берегитесь!» / Это было реально странно. Я думал, Питу поебать на всякие любовные штучки — сидит себе, волосы отращивает да кровь пускает в окружении таких же длинноволосых пускателей крови. Но его пристрастие ко всяким миленьким и маленьким штучкам, вроде The Beatles, щенков и разных побрякушек сыграла с ним злую шутку. Элис была буквально олицетворением всего этого, немудрено, что тучка нашего района вырвала и бросила свое сердце к ее ножкам. Они даже в некоторой степени обладали сходством — оба полноватые блондины, только Элис щеголяла с короткой вихрастой стрижкой, словно по ним вдарил заклинанием чудак-волшебник, поменяв прически местами. Так или иначе, мы оба по ней сохли и тайком пускали слюни, делясь воздыхательными дифирамбами и не смея приблизиться ближе положенного. Хвост не давал себе никаких обещаний, так что ему приходилось туже: он решил просто не появляться в компании тогда же, когда и Жопа с Кошечкой, чтоб себе нервы не трепать. Тактика (от бога) пережидания должна была (в теории) сработать. Как говорил Лунатик, эта любовь — всего лишь всплеск гормонов, который пройдет, если ничем его не подкреплять (сейчас скажу хуйню обидную, но правдивую, все равно Рем никогда это не прочитает: сам-то сто лет по Нейту убивался, хотя мог бы просто «не подпитывать» себя и свою привязанность.) Все это сложно, человеческие отношения. Я сменил столько партнеров и любовных объектов, и меня любило и ненавидело столько разных людей, что к двадцати годам моя башка совсем запуталась. Перегрузка, сбой системы. Иногда я с ностальгией вспоминал прошлый год, когда нас было всего четверо и мы целыми днями валяли дурака, не думая ни о какой любви. Ну, я, по крайней мере. / Нижняя половина страницы и ее задняя сторона испещрены маленькими рисунками и загогулинами. / 3 ноября 1979 года Первого числа Мародеры, включая оставшегося на ночь Пита, громко поздравили меня ровно в полночь. Хлопушки, пищалки и все такое, вот уже в двадцатый раз — но то был четверг, а в двадцать лет четверг не равняется пятнице, которая уже, как правило, третий выходной. Четверг — это четверг, будний день, так что все стекаются в Логово через сутки, в субботу. Все такие нарядные, подторчанные и счастливые — просто загляденье. Мы постановляем сегодня больше не нюхать. Первый мой день рождения без наркотиков с тринадцати лет. Пиздец, мог ли я подумать в тринадцать лет, что доживу до двадцати нахуй? Нет, в тринадцать и даже четырнадцать мог, потому что тяжелее гашиша мой организм ничего не получал, но вот в шестнадцать…, да я был уверен, что сдохну максимум через два года. А сейчас? Сколько еще я протяну? Полгода, думаю, если начну колоться. Сосудов нет почти. Год, если пока буду исключительно нюхать — через пару месяцев все равно пересяду на иглу, отсрочка небольшая. Полтора, если в эту цепочку чудом вклинится метадон — редкое средство для заместительной терапии. Как сказал Рем, хорошо, если бы после девятнадцати всегда исполнялось восемнадцать, а после восемнадцати — девятнадцать. Мой срок заканчивается. Таких как мы на сцене называют дедами, старожилами: в свое время героинщик-долгожитель был феноменом, мы даже загадывали желание на удачу. Нет, все-таки, мне отмерено еще меньше. Вены ни к черту, не найти ни одной хорошей. Все огрубели, охрящелись, даже на кистях. Осталось только в шею и в пах, ну или внутримышечно, как Курт. Но это крайний случай, если совсем прижмет. Короткая жизнь, но такая насыщенная. Рем, Барти, Рем, Барти, Рем, Элис… Джим, Лили, Пит и Фрэнк; Брут, Уилл, Нейт, Люк; десятки незапоминающихся кличек, неон, краски. Горькие табак и алкоголь, кислотные переливы таблеток, уличная копоть. Грязь, вечный мрак и кошмары. Такая вот жестянка, обычная, ничем не отличающаяся жизнь повернувшего не туда молодого человека семидесятых годов. И это даже не в Восточной Европе, где от зависимости подыхало все население. Наверное, стоит нарыть рецепт на метадон… Весь вечер я хожу с несмываемой улыбкой на ебале, как паралитик. Под столом пара бутылок лимонада, на столе какие-то консервированные закуски — нам слишком лень готовить. Меня, Лунатика и Сохатого немного потряхивает от недостатка веществ в крови, остальные бодры и ебать как веселы, даже Лили. Подарков мне не дарят — все на мели. — С меня бесплатный стакан кофе, — говорит Лили. — Можешь взять байк разок, если хочешь, — говорит Джим. — Можешь просто меня взять разок, — отшучивается Рем, и все смеются, Сохатый громче и неестественнее всех. Хвост, Жопа и Кошечка подкидывают бабла на ужинные харчи; я считаю это достаточным подарком. Мы веселимся, переворачиваем стол и чуть ли не давим сэра Кошака, вовремя оттащенного Лили. Здорово проводим время, типа. Часам к одиннадцати нас вдруг распирает желание выпереться на узкий балкон, подышать свежим воздухом и поорать. Для столь маленького пространства людей слишком много, и меня опасно прижимает к перилам рядом с Элис. Злорадно подмечаю, что Фрэнк дрейфует где-то у двери, за Питом и Ремом. Многозначительно переглядываюсь с Хвостом, и он возвращает мне точно такую же улыбку. — Э-э-э-э-эй! — перегибаюсь через перила и ору, придерживаясь лишь за талию Элис. — Э-э-э-э-э-э-й, мы здесь!!! Холодно, черт. Ветер срывает мои слова с губ и уносит ввысь, в пролитые богом чернила. — Хей-хей! — кричит Элис. — А Бродяге двадцатник! Оглядываюсь на Рема — вижу, что он тоже хочет к нам, крикунам, но мнется. Однако, когда Пит ошарашивает всех ебейшим, как в фильме ужасов, взятом нами напрокат тридцать первого, ором, его тоже рвет: — А-а-а! Он расставляет руки и с трудом делает оборот вокруг себя. У него отросли волосы, почти до середины ушей достают, только больше не отдают рыжиной — так, мышиные шкурки. И с этим криком Лунатик отрывает и отпускает от себя большую и важную часть. Прощается с ней, махая руками, и никак не может перестать смеяться. Вот бы мне так. — Ладно, пойдемте что ли, — кашляет Френки. — Еще заболеем. «Заболеешь», — обращается он конкретно к ней. — Да-да, — Кошечка потирает плечи, хотя на ней плотная кофта и моя клетчатая фланелевая рубашка в придачу. — Ветер — просто жуть! Перемещаю руку, приобнимая ее за плечо покрепче. Вместе теплее, тем более Фрэнк ничего не видит. Хули он так долго возится? — Блять, кто захлопнул дверь?! — его ругань вселяет во всех нехорошие чувства. — Так ты последний заходил, — ляпает Пит, заранее отступая ко мне от греха подальше. — Нет, — он снова дергает несгибающуюся ручку. — Я оставлял открытой для Джима. Джим, бля! Мы вертим головами в поисках Сохатого, но его нет. Ну, его, кажется, не было с нами с самого начала, просто никто этого не заметил. — Блять, что за хуйня? — мне реально становится холодно, и я вталкиваю Кошечку в центр столпотворения, пряча от ветра. — Зови его! Фрэнк зовет в микрощель между дверью и косяком. Ноль реакции. — Вот смешно, если ему посрать приспичило, — Рем протискивается к стороне, ближней к окну, и зовет Сохатого оттуда. — Бля, он глухой? — Там же Ромашка, попробуй ее, — предлагает Элис. — Думаешь, она не слышит, как мы тут надрываемся? — Рем возвращается, потирая спину. Резонно. Она грустно соглашается, а нам не остается ничего, кроме как продолжать звать. В какой-то момент свет в комнате гаснет, и первым это замечает Хвост: — Пиздос! Блять, Джеймс, *****! Мы так бушуем, что этажом ниже выходят какие-то люди и велят нам заткнуться. Фрэнк доброжелательно объясняет нашу беду, и какой-то пацаненыш авантюрно предлагает нам спуститься через их балкон. Ага, чтоб мы ебнулись нахуй с одиннадцатого этажа. Лепешки ж орать не могут, отличный, бля, план! — Я его прирежу, — рычит Рем. — Он там, ****, заснул, отвечаю вам! — Нет, — Хвост нервно играется с зажигалкой. — Там же Лили. Там же Лили. Мы стонем в один голос. Нет, нет, нет! Спустя секунду все замолкают и прислушиваются, но изнутри ничего не слыхать. Тогда начинается спор. С одной стороны, можно выломать дверь и ввалиться внутрь — и испортить, возможно, то, что Джеймс там себе устроил. Тогда лучше подождать и ничего не ломать, он сам нам откроет. С другой, если это «устройство» нихуя не устраивает Лили (что очевидно), дверь надо ломать как можно скорее. Вот только мы никак не приходим к соглашению — у каждого свое мнение. Спустя четверть часа, когда мы близки к смерти от переохлаждения, Жопа и Лунатик выносят дверь. В квартире царит зловещая, невечериночная тишина, и желтый свет кухонной и коридорной ламп только нагоняет неприятной ауры. Отчего-то на цыпочках мы вереницей двигаем к арке, как крысиная стая. Входная дверь распахнута настежь. Хвост был прав. Растолкав всех, вхожу первым и врубаю свет. По комнате будто прошелся ураган — все намного хуже, чем когда мы уходили. Настоящая жесть. У стола отломана ножка, несколько бутылок разбито. Как уцелел телек — остается догадываться. Полка с пластинками сломана, содержимое рассыпано по полу, но, вроде, живо. Посреди всего хаоса в беспамятстве валяется Сохатый. Было бы угарно, если б это Эванс его вырубила, но он в отрубе от укола — шприц торчит из руки. --------------------------------- Он не рассказывал, что произошло, но все и так было понятно. И Лили к нам не приходила; она не говорила даже с Хвостом, по его словам, вскипая от любой мелочи. Я пытался (не прямо что хотел, но попытался) помириться: зашел к ней в кофейню, и мне молча выдали латте. Специально: уверен, ей известно о моей вражде с молоком. Жопа и Кошечка тоже куда-то пропали, углубились в учебу. Все, кроме нас троих, чем-то занимались, и меня ужасно это не устраивало. Раз мы взялись вместе рушить свои судьбы, то вы, пожалуйста, не идите на попятную! Ладно, шучу — к тому моменту я перерос подобную хрень, и просто волновался на пустом месте. Кризис молодого (?) возраста и все такое. Ну, ладно, не молодого. У нарков свое летоисчисление. Я ведь помирать собирался, чуть ли не гроб сколачивал. / К верхней половине страницы приклеена часть фотографии, на которой невменяемый Джеймс Поттер увлеченно беседует с бездомным мужчиной. / В прострации пребывал и Джим. Я не очень поддерживал его поступок и предпочитал сохранять бесполезный нейтралитет, хоть Джим и был моим лучшим другом. Два стула и т д. Все мы надеялись, что рано или поздно они смогут кое-как помириться, но, зная Лили, этого никогда не произойдет. Скорее она проглотит использованный шприц без колпачка, чем простит Сохатого. Раскол усугубился Питом, случайно проронившим, что Лили — урождённая шотландка (будто и без этого непонятно (видимо, Джиму — да)). Наш Титаник тонул, и мы втроем — Я, Лунатик и Хвост — на панике из последних сил латали бреши. Не со стороны Лили, то было бесполезно; хотя бы со стороны Сохатого. Его непонятная, колышимая малейшим ветерком позиция, где свелись одержимость Эванс и ненависть к северянам, раскачивала судно так, что мы с него чуть не повываливались. Сначала он заглаживал неуверенностью предыдущую мысль «а моя вина тут при чем? она видела, куда все шло, разве нет?», потом плевался «ебучая тупая шотлашка» с таким ядом, что даже я оскорблялся. И так по кругу. Рем предложил смешную идею. Ночью, пока Сохатый спал, мы втроем переоделись в приготовленные заранее национальные шотландские костюмы с юбками и всем таким, а наутро сделали вид, что все так и было. / Вложена непроявленная фотопленка. Кадр 1: Ремус Люпин растягивает на себе красный килт в стороны, ноги подогнуты. Темно, различить особенности клетки не удается. Кадр 2. Задрав ткань, Ремус Люпин показывает голые ягодицы. Кадр 3. Сириус Блэк в килте из календонского тартана прыгает ему на спину. Кадр 4. Фотоаппарат лежит на полу. Видны ноги Питера Петтигрю, кромка его синего килта и кончики светлых волос; на заднем плане творится что-то невообразимое. Кадр 5. Питер Петтригрю на корточках заглядывает в объектив и жмурится от вспышки. / Видели бы вы его рожу! Столь вытянутой ослиной морды я никогда не встречал! Мы, значит, с Ремом лежали, как всегда, на матрасе. Притворялись спящими. Как и Пит, но он спал с Джимом на диване, так что отхватил первым. Как только тот очухался в шесть утра (как только мы улеглись, почти), мир внял: «какого хуя». Хвост крайне правдоподобно отыгрывал сон, а потом невнятное пробуждение с натуральными попытками спрятаться под одеялом. Тогда Сохатый вскочил на копыта и увидел нас, тоже наряженных (и без трусов, как же). Каюсь, не смог долго актерствовать, и заржал через минуту. По цепной реакции засмеялся Пит, а потом и Лунатик с Сохатым. Назвав нас кончеными идиотами, он попинался и ушел хлебать чай вприкуску с утренними препаратами и разглагольствованиями. Тупыи шотлашки ненавидят нас, а ведь мы им падорили место пад сваим крылом, процветание ебучих гор, без нас они бы да сих пор жыли в пищерах и разговаривали на уга-буга йа Лыли Ыванз иззз Шотландии! К концу недели он поутих, не знаю, может что-то переосмыслил в своей тупой башке, а может, посмотрел на культурных людей и узнал, что хождение с закрытым ебальником обычно вызывает меньшее количество зол. / Внизу страницы витиеватыми буквами вырисована надпись «SCOTLAND FOREVER!» / Я раздобыл себе метадона, и даже Рему немного, но все равно это был пиздец. Особенно рядом с Джимом, который кололся без нас. Метадон не шел ни в какое сравнение с уколами чистого героина — он совсем слегка снимал болевой синдром, и ты будто вечно подпростужен и в депрессняке, остальное остается на попечении совести и морали. Мы превышали положенные дозы, не замешивая сироп, а попивая просто так, плюс я нарыл, не помню уже где, анальные капсулы, которые давали более мягкий, но длительный эффект. Круглые сутки я ходил, как оглушенный, и думал, нахуя оно мне. Никакой эйфории. Никакого спасения от ужасных мыслей. Проблем меньше не стало, но их значимость на трезвяк ощущалась сильнее. И Рег стал появляться чаще. / На поле тонким контуром нарисован мужской профиль с короткими вьющимися волосами, но без глаз и губ. / Я прогонял его, ведь понимал ненастоящую природу. А он, напротив, все круче и круче вживался в настоящий мир, просто шизофрения. Бывало, когда мы все отупело сидели и смотрели в стену, он сидел с нами, повторяя различные наши движения, как обучающийся робот. Когда я ходил продавать журналы (с этим особо не клеилось, никто не хотел ничего покупать у отталкивающего вида торча), он бегал рядом, то теряясь в толпе, то выныривая из нее. На улице было проще его игнорировать — там всегда есть на что отвлечься. Но дома и, тем более, во сне… У нас получилось пересадить на метадон Элис. Состояние Жопы мне было до пизды, его обрабатывала она сама. / Вложена светло-розовая, покрытая блестками открытка ко дню рождения, подписанная Элис Стоун. / Однажды я встретил Лили в центре Лондона. Меня как раз согнали с Пикадилли, и я думал, куда бы отправиться: рюкзак тяготила оставшаяся дюжина журналов, надо было как можно скорее их продать перед следующей неделей. Моросил дождик, и людей было маловато, так что я на свой страх и риск двинул в сторону метро. Обычно такое ничем хорошим не кончалось — и без меня там шастал сто один продаван, плюсом смотрители не то чтобы нас жаловали. Навстречу мне маршировала толпа женщин с плакатами, и среди них, в переднем фронте, шагала Лили. Полоснув меня взглядом и задрав нос, она удалилась дальше по улице. Наверное, ее старая ненависть была обоснована, недаром она избегала нас целый год. Вот до чего мы ее довели. Я про негатив, а не плакаты. Плакаты, вероятно, связаны не только с нами. / На полях набросаны маленькие и уродливые рисуночки / В сравнении с прошлой зимой эта выдалась хуевой. Если подумать, у меня была всего пара-тройка хороших зим, ничего удивительного. Снега мало, в основном люди топтали слякоть, иногда сильный северный ветер приносил самую ужаснейшую сырость, какую только можно представить. Все мои (и принесенные на переделки) шмотки плесневели в считанные часы, одеяла были мокрыми… Мы почти не ходили по барам (деньги-то откуда на такую роскошь), отсиживаясь в Логове и загаживая его сверх всяких приличий. Сохатый, не стесняясь, выплескивал промывашку прям под себя, и сырой ковер вонял хуже некуда. Мы перестали разуваться, и пол покрылся земляной коркой, ходить по которой босиком было опасно для жизни — еще подхватишь что-нибудь смертельно опасное. Если ели, то из грязной посуды, если развлекались — то разговорами. Проигрыватель пришлось продать, как и многие пластинки с кассетами. Я до последнего не разрешал трогать свои, но, когда приперла нужда, пришлось расстаться и с ними. Успокоением было лишь то, что музыка навечно жила в моем сердце, даже если не удавалось ее послушать. Фотик я тоже продал. Перед этим использовал всю пленку, какая оставалась. Не беда — будут деньги (будут ли?), думал, куплю новый. Все же, не я единственный любитель фотографии, по случаю можно у кого-нибудь «одолжить». / Вложен толстый конверт с множеством фотографий, запечатлевших повседневную рутину в квартире. На них почти нет подписей, и, в целом, там не происходит ничего интересного. Местами в кадр попадает рыжий кот с выпирающими костями. На последней фотографии Лили Эванс вдалеке идет по парковой аллее. / Логово превратилось из обители свободы в черную клетку. Выходя на балкон проветриться, я чаще и чаще ловил себя на мысли спрыгнуть вниз, но со мной постоянным спутником волочился Рем, готовый схватить за шкирку и утащить страдать обратно. Вместе. Вечно-бесконечно. За мной закрепилась тупая привычка теребить пальцами сережку в губе. Каждый, бля, раз, как задумаюсь — грязные руки лезут ко рту, норовя занести какую-то гадость. Так и вышло: губа опухла и налилась гноем, пришлось снять некачественное украшение, пока лихорадка не ебнула. А вот на Реме зажило все, как на собаке, но он тоже снял украшения. Сказал, так его еще больше принимают за бандита, однако мне нравился вариант, что это он так меня поддерживал. / В верхнем левом углу ручкой нарисован пушистый шар с кошачьей мордой, когтями и треугольным хвостом. / От нас сбежал Сэр Кошак. Однажды мы забыли закрыть за собой дверь, и он, охуевший от такой жизни, сгинул в подъезд. Весной я засек его у старухи Бэгшот, той одинокой любительнице кошек. Нашел себе стаю, нам хоть бы спасибо сказал. Если б не Сохатый, так бы и сдох на том вокзале. Через пару дней после кошачьего побега я заметил на комнатном подоконнике исписанный лист бумаги. Снова от него. Я даже не дочитал. Дрожащей рукой достал зажигалку и сжег нахуй. Там также было что-то о предотвращенной опасности, и просьба свалить нахер как можно дальше. Это пиздец. Пиздец, не находите? То, что он выждал, когда мы провороним закрытие двери, вошел, и оставил ебаное письмо на ебаном подоконнике. Нет, я понимаю, он не мог позвонить, и, тем более, не мог прийти лично — мы бы ведь охуели и повыпрыгивали в окна, но разве ТАК СЛОЖНО опустить дурацкую бумажку в ящик? Он, блять, воспользовался Ремовым ежедневником и нашей ручкой! Это ли не пиздец?! С того дня я лично проверял замки перед сном. Ибо нехуй. Уверенность в несуществуемости никаких Их укреплялась во мне. Есть только повернутый Барти, утонувший в собственных мрачных фантазиях. И мне было чуточку жаль его, одинокого одинешеньку — у него нет Лунатика и Сохатого, Хвоста, Кошечки и даже Жопы, которые могут поддержать. Наверное, без них я бы тоже сошел с ума. Я и с ними-то находился на грани сумасшествия. / Десять следующих страниц не содержат текста. Разводами краски на них нарисованы разные абстрактные образы, преобладают розовый, салатовый и грязно-серый цвета. Встречаются черно-голубые маслянистые глаза, нечеткие человеческие силуэты и размытые лица. / В начале декабря мы снова собрались большой компашкой, но уже не в Логове. У Жопы и Кошечки была своя подружка из их шараги, Доркас. Она снимала квартиру с подругой где-то на периферии Хакни, в самой криминальной геттской гуще. Как и Фрэнк, она была высокой и спортивной, только в «негативе», так сказать, и ее кудряхи были заваляны в черные дреды. Подружка примерно такая же, только я, убейте, не вспомню ее имени. Мы не сильно сбратались с ней, но, бывало, зависали, временами, до самого лета. Потом она куда-то пропала. Но мне было отрадно выбраться из нашего дома хоть куда-то. / Вложена фотография большого размера. В яркой комнате, украшенной к Рождеству, сидит много людей. / 9 декабря 1979 года Уф, я давненько не слушал хорошей музыки. У Доркас классный вкус, хоть и немного разномастный. Пиздеж перекрывает то новый «The Wall» от Pink Floyd, то сборник The Clash, которые вроде на днях должны скинуть новый альбом; то, неожиданно, The Scorpions, которые только вот начали делать хорошее музло. Хвост, захлебываясь от восторга, обнаруживает кассету каких-то моторобошек Motörhead с пугающей картинкой на обложке, но все соглашаются ее не ставить. — Я и не собирался, — Пит бережно засовывает ее обратно и плюхается напротив меня. — Просто здорово встретить кого-то с похожими предпочтениями. — Ну, учитывая, что у Доркас есть и Ремовы обожаемые Флойды, и Фрэнковы Клэши, то мы, похоже, должны все тут обосраться, — мне обидно, что у нее не завалялось ни одной пластинки Боуи или T. Rex, или хоть чего-нибудь легенького. — Не надо, парень, — она наигранно давится бутылочным пивом и смахивает черви-дредины назад. — Этого еще не хватало. Ее соседка сидит на полу, прислонившись к кованной кровати, в то время как Элис сверху перебирает ее пушистые волосы, запуская руки глубоко в недра пружинистого шара. Я, замечтавшись, пялюсь так долго, что она смущенно обращает на меня внимание и краснеет. Хвост, третий наблюдатель, закашливается и ломает накалившуюся неловкость. Мне нравится их комната, такая розово-оранжевая, увитая искусственным плющом и обклеенная плакатами. Прям вот он, бунтарский дух из подростковых фильмов, бери и хватай. Дать только Кошечке дневник с пушистой ручкой, и все. Камера-мотор. — Так, я сейчас буду фоткать, — идея кажется мне замечательной. — Доркас, одолжи фотоаппарат! — О-о-о, давай! — оживляется подруга Доркас, передавая мне камеру. — Эл, хватит терроризировать мои волосы! Из-за тебя я похожа на обезьяну! Элис недовольно пыхтит и переползает правее, к волосам Хвоста. Вот черт! Ну, сейчас я запечатлею его перевороченную чащобу на башке, пусть знает. Засунув последнее домашнее пирожное в рот целиком, пробую разобраться в чужой камере. Пленка свежая, но тратить всю — кощунство. Хватит и нескольких снимков, все-таки не свадьбу играем. Главное, попросить Доркас размножить снимки и поделиться. — Щелк-пе-ре-щелк! — лыбится Сохатый, жмурящийся от вспышки абсолютно в каждом кадре. — Е-ей, ну, я красивше всех, да, Бродяга? — Несомненно, — бросаю ему камеру и отвязно позирую в дверном проходе, пока он меня «щелкает». — Блин, Доркас, охуенные пирожные! — Секретный рецепт, — ухмыляется она, пока я смакую остатки крема во рту. Время идет, лагер кончается. Очередная пластинка меняется, и мы перестраиваемся на новый игривый лад. Доркас предлагает поиграть в бутылочку — на раздевание, но все против (не от стеснения, в основном, ну, просто уже разморило. Да и чего мы там не видели? Но…), поэтому сходимся на поцелуйной классике. Я давлю в себе хитрющую мину, предвкушающую украденный у Элис поцелуй, но меня все равно обламывают на корню: — Мы не будем играть, — предупреждает ебаная Жопа. — Да, это будет нечестно, — кивает Элис. — Ну, блять, вы, ромком-придурки! — Доркас негодующе всплескивает руками. — Собрались, сели и подготовили щеки! Элис неуверенно смотрит на Фрэнка, но он качает головой. *****. Я чувствую чесотку на кулаках Хвоста. Эх, бля, так нам и надо… В итоге Док прыгает к своей-и-только-своей-любимой на кровать, и вместе они, подперев подбородки ладонями, готовятся наслаждаться шоу. Мы садимся кривым кругом, насколько получается в этой маленькой комнатушке. Шесть человек, четверо из которых парни — вот умора. Чую, игра быстро завянет: у девчонок губы сотрутся. Интересно, моя друзья целовались с ч****ми девчонками? Я вот да. Первый крутит Джим, сидящий по левую сторону от меня. Выпадает подружка Доркас. С их смачного пухлогубого поцелуя только слюна на пол не капает. Блин, если мне выпадет она же, это, получается, будет непрямой поцелуй с Сохатым! Какое убожество! — Стоп! — прикрикивает на них Доркас, похлопывая по плечам. — Дайте другим поиграть! Изведенный ожиданием, я хватаюсь за бутылку, как только шатер из тел над ней исчезает. — Была не была! — выдыхаю и запускаю вращение такое стремительное, что бутыль бы улетела под кровать, если б не Хвост, вернувшийся к привычной телесной широте. Когда успел? Вот только же, вроде бы… А, ладно. Бутылка замедляет ход, но все никак не останавливается. — Ну ты даешь, конечно, — присвистывает Говножоп со своей верхотуры. — А ты вообще помалкивай, — показываю ему средний палец, не отрываясь от созерцания предмета, решающего мою «судьбу». — Тру́сам слова не давали. — Эй, — хмурится он. — Кто еще… Конфликту не дает разгореться дикий ор. Почти остановившаяся бутылка, качнувшись, проплывает горлышком мимо меня самого и замирает на Сохатом. Прямой, все-таки… Визжа и размахивая лапами, он шлепает по ней, продвигая дальше, но ненамного. — БЛЯТЬ, ЗАТКНИСЬ! — накидываюсь на него с кулаками, потому что в ушах начинает звенеть. — НИКТО НЕ СОБИРАЕТСЯ ТЕБЕ ДЕСНЫ ВЫЛИЗЫВАТЬ! Все с интересом следят за нашей мини-драчкой, но никто не смотрит на понурого Лунатика, глубокомысленно глядящего на дуло бутылки. Словно там обнаружилась новая цивилизация или смысл нашей жизни. Подобно сове, Джим осматривает поочередно всех, беззвучно лопоча какие-то возмущенные маты. — А Лунатику, значит, собирается? — наконец-то выдавливается в гробовой тишине. — А ты имеешь что-то против? — наклонившись, Рем обжигает льдом ему ухо. Сохатый взвизгивает, будто ему письку к жопе приставили. Голос подает доселе неостывший Фрэнк: — А что, ты такой смелый? Ой, блять, началось. Задели хрупкое самолюбие, строящееся на мужицком кодексе непоколебимости и клятве нихуя не бояться. Ща еще на слабо возьмет, да-да. Только ему невдомек, что нихуя нам не слабо. А даже очень-очень… э-э-э… да я, нахуй, готов ставки делать. В общем, Рем переводит на него спокойный, слегонца снисходительный взгляд: — Я — да. — Нет! — Сохатый поправляет съехавшие очки, те съезжают снова, и он сдвигает их, пришлепывая, на лоб. — Только не это! Нет, нет!!! Прямо над ним мы, не сговариваясь, сближаемся и по-старинке присасываемся друг к другу. В раскумаре это легче легкого. — Пиздец, — слышу Фрэнка справа. От Рема пахнет бутерами с солеными огурцами, которые мы ели здесь же. Джеймс внизу изображает рвотные позывы; Хвост, думаю, тоже морщится. Бля, надо было все-таки попридержать коней — девушкам такое точно видеть не пристало. Но целоваться с Лунатиком — это так по-домашнему, что ли, так умиротворяюще, прям как пересматривать любимый фильм из детства. Еще и Рождество на носу! Редкость наших сближений делает все только слаще. — А ты думал, — хихикает Кошечка. — Этому квартету хватит двух кисок? — Давайте, еще залезьте друг на друга, или, еще лучше, на меня… Кажется, Джеймс плачет. Сжалившись, мы прекращаем его пытку и довольно расчмокиваемся со звуком вынутой из раковины пробки. Представление окончено. Несмотря на все приятности, в животе у меня завязывается что-то больно нехорошее. Ебать какое плохое, скажу даже так. Посчитав, что это от нервов, возбудившихся после реакции окружающих, я стараюсь успокоиться и весело смотреть на Рема и Доркас, быстро обменявшихся чмоками.  Но черви во мне ворочаются со всем бурливым неистовством, так мощно, что меня подташнивает и бросает в холод. — Э-э-э… — мямлю я, поднимаясь на затекшие ноги. — Я ща вернусь… — Что, рот полоскать пошел? — Сохатый щипает меня за икру, и я отвечаю ему пинком. Нет, жопу . Кое-как бросив колкую ответку, врываюсь в толчок и спускаю штаны. Что не так? Почему сейчас?! Чуть не забыв, молниеносно вытаскиваю почти растаявшую опиумную свечу и дрожащими руками кладу ее на краешек холодной белой раковины, чтоб совсем не растворилась. Говно уже поступает к выходу, я еле сдерживаюсь, чтобы не насрать себе в руки, пока этим занимаюсь. Вещество дороже мыла, знаете ли. Очень не хочется, чтобы меня слышали снаружи, но я не в том положении, чтобы регулировать громкость. И не хочу включать воду во причине брызг, от которых может растаять мой жемчуг. Я уже давно, относительно, на метадоне, и этот понос — большая неожиданность. Схуяли именно в это дебильное воскресенье, и почему сразу после Рема? Ужасное совпадение, теперь от шуточек не отделаться. — Эй, Бродяга, — глухо подпездывает из-за двери Лунатик. — Все нормально? — Ну, как тебе сказать, — хнычу я от боли, стараясь подавить на время исходящие от меня звуки. — Не очень-то. Хуевит, как в худшие дни. — Бля, — он прочищает горло. — Ну, тебе, может, надо че? Ты скажи. — Скажу, — цежу я, не справляясь с новой волной спазмов. — Если понадобится. Бля, свали нахрен! Я тут сру вообще-то! Мы тактично забываем о том, что было в июне. Сделанное под отходосами не считается. — Окей, — уже тише, и гомон в комнате вновь гомонится. Мне приходится смывать целых два раза. Но переживать о затянувшимся походе в туалет и чужих мыслях по этому поводу некогда — я проронил на штаны и трусы, пока доставал свечу, и отчаянно удаляю пятна мокрой туалеткой. Осмотрев место происшествия, тщательно привожу все в порядок, забрызгиваю освежителем воздуха и почти выхожу сдаваться. В дверях вспоминаю о свече, и расчехляюсь заново, чтобы вставить эти жалкие обломки обратно. Они необычные, эти опиумные свечи — гораздо тверже обычных медицинских, и растворяются подолгу. С этой я ходил не меньше двух с половиной часов. Я усаживаюсь на свое место, но в бутылочку уже не играют. Не зашло, видимо. Тут замечаю пустой поднос из-под пирожных. — Доркас, — петухом подскакивает мой голос. — Скажи, дорогуша, крем ведь был на молоке? — Ну да, — непонимающе протягивает она. — Какой дурак будет готовить заварной крем не на молоке? Пиздец, теперь мне придется еще тщательнее следить за тем, что кладу в рот. ---------------------------------- 22 декабря 1979 года Скоро Рождество и новый год. Вместе с Питом, Ремом и еле ползающим Джимом мы отправляемся в мол поглазеть на праздничную фигню, типа украшений, и поразглагольствовать на счет, кому какой бы достался подарок. Мы все единогласно решаем, что нет смысла украшать наше жилище: зачем тащить мишуру в дом, когда весь мир в ней и ты можешь увидеть ее бесплатно? Это культ потребительства, друг — тебе сказали, что дома обязательно должна стоять елка, ты и паришься! Лучше на эти деньги прикупить лишний стафф. Чуть позже к нам должны присоединиться Жопа с Кошечкой и, возможно, Доркас. Уж очень Жопе не нравится подавляющее большинство мужчин в нашей компании. Любуясь переливающимися шарами под потолком, я слишком погрузился в свои мысли. Иногда так случается, что идешь, увлеченный мирскими делами, и вдруг какой-то звук или запах удочкой вырывает тебя из реальности, швыряет в совершенно иное место. И ты стоишь, потерянный, как лопатой огретый, и не знаешь, куда идти и что делать дальше. Я улавливаю звуки пианино задолго до того, как оно появляется в поле моего зрения. Это очень необычно, слышать классику в торговом центре, потому что обычно там играет ненавязчивая монотонная хрень или попсовые хиты. Они и сейчас играют, но инструмент, выставленный на этаже, его перебивает. Сорвавшись с места, я забываю о Мародерах и как зомби полубегу-полубреду в сторону музыки, проталкиваясь через людей и праздничные арт-объекты. «Clair de Lune» Дебюсси, она жизненно необходима, как воздух, как оттикивающий часы опиум. Выскочив в просторный зал первого этажа с бесконечно высоким стеклянным потолком, я застываю во многих ярдах перед роялем, словно на краю пропасти, и шагу дальше не могу ступить. Регулус всегда красиво играл. Его посадили за брыньчание в четыре года, и он прилежно осваивал все поставленные перед ним этюды, в то время как я в свои шесть безуспешно и без любви насиловал скрипку. Я не обладал его терпением, я стремился подчинить инструмент, в то время как он пытался стать его продолжением, слиться с ним в одно целое, создать новое измерение. Почти каждые выходные я просыпался под его гаммы и легкие упражнения. Мне нравилось садиться рядом или залезть ему под стул, и наблюдать, как его мелкие ножки пытаются дотянуться до педалей, пока кисти нестройно повторяют новую ту-ту-ту-ту-ля. Его учительница, мягкая женщина, души в нем не чаяла, разучивала с ним кружевные, тончайшие произведения Шопена, Дебюсси и Чайковского. У него была пухлая нотная тетрадь, но он и сам любил сочинять, а потом наигрывать это мне и спрашивать «экспертное» мнение. Зима, весна, лето, осень — он всегда играл, и с каждым днем ту-ту-ту-ту-ля все больше походило на тан-тан-тан-тан-ла. На семейных вечерах предки сажали его перед собравшимися гостями, и он своими стараниями раздувал их эго до невообразимости. Регсу хлопали, его осыпали комплиментами, а я стоял в тени этой маленькой минуты славы, показано равнодушный и в то же время гордый за брата. Больше всего мне нравилось уединяться с ним вдвоем и быть его единственным слушателем. «Сыграй ту, numéro un», — просил я, и он играл, как и сейчас, самозабвенно и виртузозно Arabesque No. 1 Дебюсси. Летним вечером, и оранжевый свет лился в окна залы, выгляни — увидишь апельсиновую рощу берегов средиземноморья, или закат прованских полей. Только я и он. Длинные пальцы Регулуса по памяти бегают по бело-черным клавишам выставленного в моле рояля. Я — дома, вот-вот к нам постучится Нарцисса и позовет к столу, или Кричер начнет царапать дверь, подвывая от скуки. Или я возьму скрипку, слишком маленькую для выросшего меня, и попробую наскребать что-нибудь Регу в тон. Музыка меняется, ручьями перетекая одна в другую, а я не шелохнусь, не в силах оторваться. Регулус живой, он пышет румянцем и торопливостью, боясь сбиться с такта и где-то оплошать. Челка липнет ко лбу, глаза закрываются: так пальцы переходят в состояние автопилота. Распахнув глаза, затрепетав бабочками-ресницами, он с надеждой оглядывается на меня. «Тебе нравится, Сириус? Честно?» Конечно, брат. И он, расплывшись в счастливой улыбке, в следующую секунду собьется из-за этого. Если бы этот пианист был Регулусом. — Эй, вот ты где! — меня хватает за руку Рем, и наваждение пропадает. Не знаю, благодарить их или ругать. Жить в фантазиях прошлого — не самое, как бы сказать, пиздатое, я сам не раз это говорил, но что поделать, если от них невозможно избавиться? И столько же муки, сразу после, «как бы сказать», грез наяву. Ничего не напоминает? Ты жалок. Когда ты уже перестанешь? Ты никуда не годишься, посмотри на себя! ОТВАЛИ!!! ОТВАЛИ! ОТВАЛИ! ОТВАЛИ НАХУЙ ОТ МЕНЯ!!! — Да че с тобой?! — кто-то прописывает профилактический удар в подбородок. — Пошли отсюда, пока нас не выперли. — Ага, попробуй его потащить, он тебе ща руки отгрызет. — Да легче легкого. Мир вращается, гремя зеркальными осколками, и совсем непонятно, где верх, а где низ. Меня ведут сразу несколько человек, но из всех них я узнаю только Сохатого, идущего впереди. Я совсем не сопротивляюсь, и их слова немного задевают за живое. Никого грызть я ведь не собирался, не собака. На улице меня отпускают, накидывая на плечи куртку, и я сразу же перестаю двигаться, типа курицы после наступления темноты. Неправильность всех процессов накрывает паникой: ведите, ведите меня дальше, я не знаю, куда идти! Я не знаю, где мы. Кто вы. Кто я. — Боже, да что с ним? И тебе это нравится? — Эй, Сириус! Си-ри-ус! Серьезно? — Он принимал сегодня что-то? Ты уже взрослый, возьми себя в руки. — Да вроде по стандарту. Разве ты не можешь быть полноценным человеком без …..? — Пиздец нахуй, дожились! Разъяренный я оборачиваюсь в сторону, откуда доносится больше всего голосов. Но там только один человек. Я сам.

Мы — одно целое.

— СДОХНИ!!! Мой кулак замахивается до рези в плече и летит вперед, целясь прямо в лохматую голову Сириуса Блэка. Встретившись со стеклом, проходит его насквозь, словно через шелковую занавеску, до самого локтя. Сириус, покрывшийся трещинами, исчезает вместе с опадающими обломками. — ЧТО ЗА ПИЗДЕЦ?!! БРОДЯГА!!! — Сириус, стой на месте! Не двигайся! Кто-то плачет. Я ухватываюсь за этот звук и как по канату выбираюсь в реальный мир. Рывок за рывком. Моя правая рука, застрявшая в витрине заброшенной лавки в каком-то проулке, истекает кровью. Испачканная алым стеклянная пасть зубьями входит в мясо. Дергаюсь назад, а они впиваются сильнее. — СТОЙ тебе говорят! — голос Фрэнка громогласно прокатывается по внутренней стороне черепа, от одного уха к другому. Пульсирующая багровая жижа понемногу вытекает из меня, и я тупо пялюсь на нее, стекающую на остатки витрины. Постепенно приходит пекущая боль и уходит земля из-под ватных ног. Две руки работают вокруг моей, по одному извлекая обломки. Позади шумят, переговариваясь, истерично хихикая и обсуждая, что со мной делать. А что со мной делать? Надо ли вообще что-то?.. Мне жертвуют рубашку, Фрэнк делает тугую перевязку. Крошки стекла впиваются глубже, но я не вправе на это жаловаться. Они ведь вообще могли меня бросить. Оставить в стеклянной ловушке безумия, на радость болванам в форме. — Эй, братан, все нормально, — вокруг шеи обвивается большая рука Джима, и меня снова куда-то ведут. — Сейчас отвезем тебя в больницу… — Не туда, — пятки самопроизвольно упираются в тротуар. — Туда, — он тянет сильнее. — У меня нет документов. — Рем поехал за теми, что есть, — передо мной вырастает Элис, слезливая и обеспокоенная. — Сириус, не вредничай. Это не игрушки. С другой стороны ко мне приставляется Фрэнк, и этот незамысловатый конвой провожает меня до припаркованного байка Сохатого. Да они чертовы сверхразумы, раз считают, что я способен проехаться на нем до госпиталя, не размозжив в падении череп о дорогу. — Все, Бродяга, запрыгивай, — подхватив подмышками, Сохатый закидывает меня на краешек сиденья, а сам садится позади. Длинные грабли вытягиваются по обе стороны, хватаясь за руль, а грудак наваливается мне на спину, сгорбливая до невозможности. Цирковое представление. Лучше бы меня оставили в витрине. К моменту прибытия в медицинский пункт ткань, намотанная вокруг руки, до нитки пропитывается кровью, а я на грани падения в обморок. Мысленное предложение шмякнуться лбом о руль звучит все заманчивее, но я держусь, пытаясь сосредоточиться на болтовне Сохатого. Заносит он меня уже полудохлого. Появление Рема, извлечение осколков, перевязка, оформление документации и выдворение восвояси проходят, как в тумане. Джим ни на секунду не затыкается, поддерживая меня в сознании. Больничный запах чистоты и лекарств успокаивает, и даже яркие белые лампы не противостоят здоровому засыпанию. Мы отказываемся от госпитализации, а медики и не настаивают: у меня нет ебаной страховки. Как-нибудь сам себе крови насинтезирую, спасибо! И спасибо за рецепт на мощные обезболы. — У тебя проблемы с головой, дружище, — сетует Джим по дороге домой. Мы вдвоем снова едем на мотоцикле, а Рем и Пит, который тоже, оказывается, все это время был с нами, — на метро. Почему-то на улице ужасно темно. Сколько времени мы провели в этом гребаном могильнике? — Ну, в дурку я не собираюсь, — огрызаюсь я на более привычном месте сзади. — Я и не посылаю. Как бы он ни лавировал по улицам, пробка ловит нас в свои сети, заставляя плестись черепахой. За городским шумом, полным автомобильных гудков, разговор стопорится, и у меня появляется время всё обдумать. Но больше хочется прилечь на спину Джиму и задремать, с чем я успешно справляюсь. Хоть с чем-то. И пока мои мозги полностью не отключились, они задают один и тот же вопрос: Неужели Барти чувствует то же самое постоянно? ----------------------------------- Праздники я провел, прикованный к постели. Славно, что работал я, по сути, сам на себя, и никто не мог грозить увольнением. Все в кои-то веки меня жалели, холили и лелеяли, доставляли жрачку прям на диван и чуть ли с ложки золотой не кормили да утки не подкладывали. Джим очнулся от затяжного героинового сна, уменьшив дозу, и перенаправлял зарождающуюся в утробе энергию на опеку надо мной. Превратился в эдакую мамочку-наседку. Надолго его, конечно, не хватило, но и это было приятно, знаете ли. Все внатуре решили, что у меня поехала крыша на наркоте, но это ведь было не так. Просто мне стало немного плохо, с кем не бывает? Это же не повод вызывать бригаду! Каждый может перебрать... 31 декабря 1979 года Не могу поверить. Это просто невозможно. — ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ СЕ-МИ-ДЕ-СЯ-ТЫХ, РЕБЯТА, Я В АХУЕ! — ВУ-У-УХУ-У-У! Камерное заседание в Логове, посвященное последнему дню уходящей эпохи, закономерно (и целенаправленно) превращается в балаган. С нами и Жопа, и Кошечка, и Доркас со своим безымянным придатком. Угашиваясь, мы слушаем все заглавные хиты десятилетия на принесенном Доркас магнитофоне, обсуждаем звезд и кино — жаль только телека нет, чтобы что-то пересмотреть. Веселье льется рекой, и, кажется, ничто не может испортить нашу последнюю дань ностальгии. Дальше — новое время, новая жизнь, новые подростки со своими приколами. И мы. Запрыгивающий в последний вагон, трясущийся молодняк, люто страшащийся застрять в прошлом. Стагнировать до смерти. На нас странная одежда из начала-середины десятилетия, квартира еще не зачищена от остатков самодельных рождественских украшений. Я мило беседую с Хвостом и Кошечкой, а Фрэнк не прекращает на нас зыркать из противоположного конца комнаты. Джим и Рем, почти что в сопли, подпевают очередному хитяре практически в обнимку. И, кажется, очки Сохатого снова треснули — дужка еле держится. Шикарное окончание. Но наша разноцветная картинка ломается, когда во входную дверь начинают настойчиво стучать. Нет, ополоумевше бить. Кажется, за мной пришли. Сердце в ту же секунду убегает в пятки, а предплечье начинает ныть. В глазах темнеет и далее по списку — вот я уже на руках Пита, пока Фрэнк, самый трезвый (и сильный) из нас, переплывает море мусора по направлению к двери. Запоздало отмечаю, что неплохо было бы где-то заныкаться, хоть под диваном или в ванной. Чтобы эти Они, чертыхаясь, дольше меня искали. Последняя гадость кому-то перед смертью. В прихожей относительно мирно переговариваются. Что, что там происходит? Поднимаюсь на локти, и именно в этот миг в комнату вихрем врывается рыжая молния: распинав всю загромождающую путь херню, включая меня с Хвостом, она накидывается на Лунатика и Сохатого. Но, скажем прямо, на второго куда активнее. — ТЫ! Затевается пизделовка. Очки Джима пропадают в куче-мале; в непонятках тот прикрывается руками, пытаясь отползти под стол, но его яро выковыривают и прописывают новую порцию тумаков. Все это приправляется громкой порцией ора. — Скотина, ебаная жалкая тварь, ебучий говнохуй! Рем вяло помогает не то бушующей Лили, не то прикинувшемуся мертвым Сохатому. Никто не понимает, в чем причина замеса, потому все оторопело наблюдают, ожидая выцепить больше подробностей для занятия правильной позиции на поле. — Да что я сделал, бля?! — не выдержав, Сохатый легко скидывает с себя людей и поднимается, ебнувшись башкой о крышку стола. Секундой позже его самого опрокидывают на этот стол, и вся конструкция обрушивается. — Ах, тебе нахуй подсказать, нахуй?!! — Да будь добра, бля! Я скоро оглохну. Вместе с Питом отползаю в самый темный угол и защитно сжимаюсь, надеясь, что меня никто не заметит и ненароком не пизданет — защищаться нечем, рука пока не отросла. — Тебе хватает наглости спрашивать, да? Ребенка сделал, козел сраный!!! — А-ху-еть, — шепчет рядом Пит, обмотавшийся волосами. Секунд десять Джеймс с самым отупелым выражением, какое он может себе позволить, пялится на Эванс. Затишье сходит на нет — и вот они опять кричат друг на друга, пока не срывают глотки. За полчаса выясняется, что Джим мало того, что осеменил себе деваху, так еще заразил ее чем-то, но в основном они просто сыплют ругательствами. — С чего ты взяла, что он мой?! — А чей, нахуй? Господа Бога?!! Я ни с кем кроме тебя, нахуй, не ебалась, хвала небесам, потому что, судя по всему, вы все нахуй, кобели, мерзотные говнохуи! Джеймс заносит руку, но Рем перехватывает его и заламывает. Ему помогает подоспевшая Доркас, и Джима полностью обездвиживают. — Так сделай, бля, ебучее прерывание! Сколько краски перевела на свою хуйню здесь, даже я запомнить умудрился о такой ебаной возможности! Бешено зарычав, Лили всаживает ему коленом по яйцам, но не успокаивается и, схватив за вихры на затылке, въебывает им же в нос. Без хруста. Но мне становится больно в двух местах. — Думаешь, мне самой нахуй так хочется носить это говно в себе? Эту засаженную тобой хуету, да? Вот прям, нахуй, нарадоваться не могу! — А какого бля тогда хрена?! — Такого, нахуй! — она вытаскивает из сумки какой-то листок. — На, любуйся! Она поднимает его слепую башку за волосы и приставляет носом к этой бумажонке. Джим громыхает и пробует вырваться, но подошедший Фрэнк стискивает его ноги вместе, усложняя задачу. — И че?! — Да ниче! — лист летит нахуй. — В этом и проблема! Мне отказывают! — Ну пиздец, че, — он плюет на пол и, собрав могучесть, выпрямляется, как медведь-шатун. — Че, пойдешь за меня замуж, а? — Иди нахуй, черт очкастый! Я лучше сдохну! — А че ты предлагаешь тогда, бля? ****, определись сама, а потом закатывай истерику!!! — Я не знаю! Я НЕ ЗНАЮ!!! От безвыходности она срывается на мелкие слезы. Это пиздец, чистейший, природный пиздец. У нас и так денег в обрез, какой, нахуй, ребенок? Он Джимов, по теории, но, бля, по факту, теперь это наша коллективная ответственность. Один он его не потянет. Спустя час все немного успокаиваются. Трясущуюся Лили Рем отводит отпаивать успокоительным, Фрэнк латает позорные боевые травмы Джима. С замороженной куриной ножкой на носу тот смотрится, как идиот. Ну, без “как”. Отличное завершение семидесятых. Я-то думал, что мы уже взрослые, но нет. Взрослыми мы стали прямо сейчас, после свалившегося бремени в виде живого существа и пласта обязательств. Вряд ли Лили, что бы она ни пиздела сегодня, бросит ребенка. И наш олень, воспитанный не самым ужасным родительским примером, тоже. Хотя… Пиздец. Типичная лондонская ячейчка общества. Полигамная шайка наркоманов в однушке. — Ребята, — икает Элис с дивана спустя треть часа. — Ну, у нас тоже, вроде как, новость. — Да, — гыкает в себя Фрэнк, но это больше напоминает короткий приступ кашля или собачье тяфканье. — Какая нахуй? — грозно спрашивает Джим, все еще с ножкой на носу. — Я тоже беременна, — Элис смущенно улыбается. Краснеет, прячет лицо в руках. — И мы женимся. В этот раз мы с Питом выдыхаем «а-ху-еть» одновременно. -----------------------------------

От ненависти до ненависти

У Лили, как и у любого нормального человека, бывали счастливые дни. Только ее счастливые дни бывали такими, что хотелось одновременно плакать и смеяться от радости. При этом с ней, вроде бы, ничего особенного не происходило. Просто именно в такой день она хорошо высыпалась, сделала зарядку, вкусно поела и занималась любимым делом — например, читала умную книгу. Тогда любая мелочь вокруг, будь то сорняки у дома или хмурые тучи, казались настолько прекрасными, что ничего свыше уже и не требовалось. И какие идиоты, имея это, решают променять все на искусственные удовольствия, по типу наркотиков, азартных игр, драк, опасного вождения. Почему им не хватает обычного счастья? Да, это непросто, ловить простое счастье: нужно постоянно контролировать себя и свои мысли, не отвлекаться на низменные желания и постоянно повторять, что все, что ты имеешь сейчас перед собой — и есть счастье. Правда, существует множество обстоятельств, которые могут выбить тебя из колеи, поэтому при недостаточной силе духа ты теряешь внутреннее равновесие и ту нить, которая вела тебя по лучшей из доступных кривых дорог. И, если моментально не встать обратно на ноги, ты можешь попрощаться со счастливыми днями.  Лили ставила Джеймса Поттера на один уровень с Адольфом Гитлером, Широ Ишии и Эдвардом Хитом. Каждым своим словом, каждым несуразным действием он лишь подкреплял свой образ недалекой свиньи. Но даже свиньей она назвать его не могла — слишком оскорбительно для последней. Предполагалось, что двухмесячная дистанция после ужасного происшествия немного растопит лед ее ненависти, но на самом деле та копилась внутри, томительно ожидая момента переполнения и взрыва. Он все-таки настал — в несчастливый день Хогмани , хлопнув громче мифической шаровой молнии и разгромив все за мили в округе. Ненависть выплеснулась полыхающим огнем и остыла до температуры антарктических айсбергов за одну ночь, а тщательно выверенный план мести спроектировался к утру, хоть и требовал нескольких суток для подготовки. Квартира «54» как всегда источала зловоние. Вечный бедлам был сравним с загородной свалкой, а его обитатели — с бродячими крысами. Но в тот (счастливый и несчастливый одновременно) день главная крыса ютилась в своей коробчонке совсем одна, и ничто не мешало Лили отдавить ей мерзкий голый хвост вместе с яйцами. Они заранее договорились, что во время обсуждения дальнейшей стратегии никто из посторонних не будет присутствовать в квартире. «Но они не посторонние!», —взбунтовался Поттер. — «Они тоже здесь живут!» Но Лили была непреклонна: ни одна тварь не должна сорвать ее замечательный план, ее последний крик перед заточением в кромешном ужасе наедине со зверолюдьми, которых она ненавидела так, что невозможно даже представить, чтобы кто-то мог так кого-то ненавидеть. — Ну, — за кухонным столом Поттер втянул в себя половину маленькой дорожки героина и поморщился, скашивая глаза. — Че делать, бля, будем? Дужка очков перемотана старой жвачкой. Там, где секунду назад лежал серо-зеленый порошок, пробежался жирный рыжий таракан. Не поведя бровью, хозяин помойки прихлопнул его и стряхнул ладонь. — Может лучше, типа, с родаками останешься? Типа, тут для бэбика хуйня жизня, сама понимаешь, — сморкнувшись в ту же руку, он чертыхнулся на собственную неосмотрительность и полез в карман за дополнительной дозой. Либо он действовал на устрашение, либо в этом действительно состояла его «жизня». — Хуйня идея, «браток», — язвительно скопировала его манеру Лили. — Я все равно с ними не живу. Поттер, прикончив часть маленького зип-пакетика, откинулся на спинку стула. Речь его замедлилась, и Лили захотелось вновь на него наорать, но она пообещала его дружкам-олухам обойтись сегодня без драк. Поговорят, как человек с человеком. Хотя бы попытаются. — А хули так-то? — взявшись за виски, он бухнулся на локти и заволоченными пеленой глазами глянул вперед, словно перед ним никого и не сидело. — Ты ж, это, бля, коренная лондон-чанка. Он с вызовом подчеркнул последние слова. — Долгая история, и точно не для твоих свинских ушей. В семье Эвансов давно был развернут раскол. Мать, женщина пенсионного возраста, последние несколько лет страдала от прогрессирующей деменции; сестра Лили, Петуния, бросала все силы на уход за ней, ставя крест на личной жизни, в то время как сама Лили не собиралась запираться и сводить единственную жизнь до скучнейшего полусуществования. «Она же наша мама!» — Петуния вцепилась пальцами ей в плечо до боли. — «Как ты можешь такое предлагать? Тем более сейчас, когда мы совсем на мели! Бросай институт и помоги мне, пока я тоже не присела рядом с ней!» Но Лили не находила ничего такого в том, чтобы продать участок и поместить немощную старушку в дом престарелых. Всем бы от этого стало легче. Петуния не могла (хоть и пыталась) понять сестру. Ее странного активизма, увлечения науками, отказа от всех «дарованных женщинам благ». Ее предательства, как она это называла. Как и Лили, только в этом случае, гипертрофированный в обратную сторону образ Петунии вкупе с ее андроцентричным культом все только усугубляли. Сестрам ничего не стоило променять не существовавшую любовь на взаимную ненависть. Ненависть жгла Лили Эванс дотла. До последней косточки. — Как хочешь. Ну, то есть, ты реально хочешь жить тут? — Поттер неопределенно обвел рукой кухню, другой всунул в зубы сигарету. — О, пардон, забыл. Сигарету он не потушил, но приоткрыл дверь на балкон и впредь старался курить в ту сторону. — Пока не знаю. Но могу сказать то, что сцежу с тебя все деньги, какие заведутся в твоих поганых кармашках, — она раздраженно взяла пачку и тоже закурила. — Тогда будет реально проще, если мы поженимся — тянуться ближе, — он скептично поджал губы и со злостью потушил недокуренную сигарету о пепельницу. — Я не буду связываться с тобой узами закона, — сквозь зубы прошипела Лили. На автомате он взял вторую сигарету. С драконьим выхлопом дыма его глаза подкатились в приступе иронии, обнажив белки. А ей захотелось засунуть эту сигарету ему в волосатый с козявками нос. — Тогда я не ебу, что еще тебе предложить! — по столу бахнул кулак. — Не ты одна встряла в это говно! Разве ты не учишься на юриста? Тебе должно быть известно о при-ви-ле-ги-ях, доступных людям в граж-дан-ском браке! — А ты откуда таких слов понахватался? — ее глаза сузились до микроскопических щелочек. Смахнув волосы назад, она опасно приблизила свое лицо к его. — Такой умный? — Да, умный, — он не сдвинулся ни на дюйм. — Был бы умный, держал бы хрен в штанах! Они разъяренно дышали друг на друга, в гневе скаля клыки. Тогда Лили вспомнила о своем плане и приказала себе оставаться хладнокровной. Пусть у нее редко это получалось. — С тобой нереально находиться в одной комнате дольше пяти минут, не ебанувшись, — якобы мимоходом она тянется к своей большой сумке-мешку, оставленной под столом, и достает конверт фольги. — Невозможно. — Эй, какого хуя? — восклицает Поттер, когда на стол перед ним высыпают здоровую горку чистого героина. — Ты реально с ума сошла? Когда ты…? Лили никогда не пробовала героин и не играла в театре. Но сейчас ей предстояло со всей правдоподобностью залить чучелу перед ней сказку о новом пристрастии. К счастью, безмозглый Поттер сам способствовал своему обману и притянул салфетку с порошком к себе: — Это залупа, Эванс, тебе нельзя, — жадно прикрываясь ладонями, он набросился на героин своим клювом, больше в расчёте на собственное удовлетворение, чем на заботу о беременных. — Это плохо скажется на ребенке, знаешь. — Как скажешь, — коварно улыбнулась Лили. — Тебе-то виднее. — Мгм. Ради этой порции замеса героина с фентанилом Лили пришлось выложить последние деньги, но затянутая Поттера убийственная концентрация просто обязана свалить его с ног. После особо долгой тяжки он полоумно округлил глаза и долго не мог выдавить ни звука своим трясущимся ртом. — Э-э-ван-нс, э-э-т-то что за н-н-нахуй?.. Складывалось впечатление, что ему давным-давно не встречалось неразбодяженой смеси, и удар в голову пришелся как никогда сильно. С отвращением Лили смотрела, как в уголке рта пенкой начинала собираться слюна. «Давай, ебнись уже», — под столом скрестисись пальцы рук и ног, а в голове повторялись мольбы, чтобы Поттер поскорее отключился. — Пиз-да на-ху… Хруст очков, раздавленных упавшей на стол башкой, приятно ласкал уши Лили. Она собрала волосы и поднялась: если все пройдет, как по маслу, надолго она здесь не задержится. Ничто никогда не проходит гладко, но на любой случай у нее имелось с полсотни планов отхода. Или добивания. Через десять минут Джеймс Поттер лежал ничком на полу собственной кухни, лицом вниз. Руки прочно (насколько вышло), во множество раз обвязаны не особенно толстой веревкой, то же с лодыжками. Он плавал на краю сознания, плохо понимая, что происходит вокруг и с ним в том числе, неся полную околесицу. Поборов рвотный позыв, Лили стянула дурно пахнущие треники — под ними не оказалось трусов, поэтому пришлось сражаться с собой повторно. Заросшая черным задница не внушала никаких хороших чувств; хорошо, что в сумке были толстые перчатки . Что точно проходит, как по маслу, так это небрежно смазанный небольшой цукини в натянувшийся и быстро краснеющий задний проход. Вазелин мерзко блестит на волосках, нагреваясь и стекая каплями на пол. — Л-ли-ли? — Заткнись, нахуй! Она ударила его ногой в бок. Мышцы вокруг ее помощника сокращались, препятствуя и без того неспешному продвижению вглубь. Неподготовленное к такому повороту те-ло слабо выгибалось в спине, сонно и детски-удивленно заглядывая назад. В итоге все так сжалось, что овощ застрял на половине пути. Обругав Поттера, на чем свет стоял, Лили садит по кабачку (так, чтобы он не сломался), насилу впихивая до упора. В плинтус улетел низкий, но слабый крик, а с вазелином смешались капельки крови из открывшейся трещины. Отсев к стене, она некоторое время любовалась своими трудами: неспешно выскальзывающим от давления зеленым кабачком прямиком из задницы ее злейшего врага. — Ли-ли? — без всякой злобы повторил он. — Заткнись, не смей произносить мое имя! — психанув, Лили вновь придвинулась к нему и вогнала карательное оружие обратно. Кончик все-таки отломался, но это не было ее проблемой. — Лежи и страдай! — Мы по-же-ним-ся? Ну конечно, когда хоть что-то проходило по ее плану? --------------------------------- / Вставлен карандашный рисунок сковородки с блинами. / Лили как-то быстро к нам переехала. Буквально — вот мы, припеваючи, пинаем втроем хуи, как бац, вот уже везде ее вещи, длинные рыжие волосы и нескончаемый недовольный гундеж. Спроси меня-школяра, поверишь ли, что в будущем будешь делить хату с ЛИЛИ «НАХУЙ» ЭВАНС, я бы посмеялся этому чудаку в лицо. Кто мог подумать?.. Не знаю, о чем они там говорили, но, видимо, разговор этот вышел крайне продуктивным. Мне было абсолютно поебать на их терки — я варился в тоске по окончательной утрате изначально несуществующего шанса замутить с Элис. Жопа Лили полыхала чуть меньше, а Джеймс просто ходил странной походкой с перманентно подохуевшим ебальником, не веря своему счастью. И это главное. / Вложен склеенный коллаж из вырезок журналов от января 1980 года. / Лили не разрешала ему и пальцем себя касаться. Всем пришлось ракироваться — ей-то полагалось спать на королевском месте, на диване, но рядом с Джимом она ложиться отказывалась, а втроем мы на матрасе не помещались. И Сохатый, все еще слишком гомофобный, чтобы делить с кем-то из нас лежак, согнал нас двоих к ней наверх: «все равно она нахуй вам не всралась, да же?» Да же, да же. В Логово будто бы вернулись праолени (им, кстати, никто не потрудился донести столь светлую весть): нас заставляли убираться, на нас (особенно на Сохатого) роптали за слишком частое употребление/выпивку/курение/разгильдяйство, Лили даже порывалась перекрасить стены, и тогда нам снова пришлось висеть на руках Джима. Однако в воздухе повисла новая неразгаданная загадка. Каждый раз, как я и Лунатик возвращались домой, где сидели эти двое, оба были ужасно неправдоподобно «обыденны», и даже их перепалки звучали неестественно. «Да они ебутся, как ты не понимаешь!» — доказывал я Рему. «А тебе ли не поебать? Они уже сделали это минимум раз — и че?» — говорил он. И не поспоришь. В силу своей натуры Джим хотел закатить шикарную свадьбу с фраком, пышным платьем, лимузином, яхтой на Темзе, многоярусным тортом и прочей чепухой. Пока он перечислял все свои пожелания, Лили устала фыркать и просто свалила, вернувшись поздно вечером с назначенной датой расписки. / На следующей странице шаржно изображены Лили и Джеймс Поттеры на фоне гражданского бюро в виде прямоугольника с вывеской. Подпись: «зашли-вышли». / Это было странно. Маленькие посиделки в честь женитьбы Жопы и Кошечки намечались через неделю, и, чтобы не оттенять их торжество своими унылыми рожами, мы впятером — я, Лунатик, хромоногий Сохатый (я без понятия, почему — он говорил, что столкнулся с диким нарколыгой в туалете), Хвост и Лили без лишних церемоний, в повседневной одежде завалились в бюро, отсидели очередь и… ну… все, типа. Лили — часть корабля. Никакого ужина или типа того. Это был не праздник, а траур, настоящий траур в честь угробленной молодости. Не то чтобы без того ребенка она не была угроблена, просто вместе с ним все стало в сто крат хуевее. И как Пьюси мог этому радоваться в свое время? Хуже одного ребенка могло быть только два. Лили, оказывается, знала о залете Кошечки еще до нас, и ее врожденный дар планирования помог организовать им низкобюджетную свадебку для семейного круга. Мы, бестолочи, естественно, приглашены не были: Доку и так пришлось взять небольшой кредит, наши рыла бы он точно не прокормил. Но, как настоящим друзьям, нам пришлось раскошелиться на подарки. Затянуть пояса: продавать нечего, — развести дозняк больше, чем пополам и так далее. Для наркомана буквально настоящий подвиг. / Внизу страницы нарисован человечек, лежащий в луже. / Глядя на фотки Элис в коротком кремовом платье, я чувствовал горькую досаду и ничего более. С самого начала это была глупая влюбленность, которой не дано перерасти в нечто большее, наивный розовый образ, теплящийся в сердце и не дающий унывать. И я честно старался радоваться за нее — Фрэнк куда лучшая партия, чем я или Хвост. Я пиздострадал от всей души. Бродяга только и умеет, что проебываться и упускать возможности. Краем мозга я понимал, что два наркомана никогда не построят то, что я себе напридумывал, и фантомная моя Элис в моей голове — всего лишь желание спокойной и счастливой жизни, которой у меня не будет. Наверное, поэтому мне и было так плохо. Но Элис было хуже в сто раз. Родители запихнули ее в лечебницу, чтобы избавить от зависимости и сохранить плод. Из-за этого ей пришлось приостановить обучение в своей шараге. Как и Фрэнку, на которого повесили обеспечение новой семьи, пока что из двух с половиной человек. Но их, кажется, все устраивало. Чего нельзя было сказать обо мне и Пите. Но Пит, вечный меланхолик, канул в беспросветную тоску. Мда, если бы мы его вовремя не растормошили, в нашей компании бы не осталось ни одного человека, получающего высшее образование (я сомневался, что Лили сможет одновременно учиться и сидеть с грудным ребенком). Он не появлялся у нас месяц или больше, воздвигая вокруг себя черные стены из пугающих рисунков и музыки. Но, думаю, фразы «мы его вовремя вытащили» и «в нашей компании», в случае нас и Пита Петтигрю, — это громковато сказано. / На поле нарисован череп с выползающей изо рта змеей. / Я забил тревогу где-то в феврале. Рем был солидарен со мной, но Джим, не бывший с нами с самого начала, плевать хотел на Пита и его проблемы. Понять его было можно, но не в жертву Хвостом. Навестив миссис Петтигрю, мы выяснили, что Пит, оказывается, съехал еще осенью. И даже нам не сказал! Где его искать было неясно. Вынюхивать стремных дружков-кровопускателей казалось пустой — и ебанутой — идеей, оставалось верить и надеяться, что Пит в их кругу не превратит себя в вырезку. Словился он на собственном же концерте. Продавая журналы, я краем глаза зацепился за самодельную афишу с их абсолютно нечитаемым названием, состоящим из белых загогулин, и какими-то крестами внизу. Не раздумывая, содрал и предъявил дома Мародерам, но на концерт отправились только я и Лунатик. Наши «мы не ебемся» остались дома не ебаться. Ну, в этом был мало-мальский плюс: после наших отлучек Джим всегда становился шелковым и долго-долго не переходил на ор. И не вставал. И, думаю, если бы с нами пошли Сохатый с Лили, Хвост бы и не вздумал вступать в контакт. Наша старая, вековая дружба втроем зарешала. / Вклеена глянцевая фотография иного формата. Не факт, что на ней запечатлен именно тот концерт; возможно, это вовсе вырезка из журнала. Так или иначе, на ней толпа людей штурмует сцену в свете красных ламп. / Это был пиздец: я думал, металюги нас сожрут живьем. Обкорнанного под нацика быдловатого типа́ и собирающего по крупицам старый глэм-лоск ******-торча, хуй пойми что забывших на их пляске смерти. Мы пролезли без билетов, едва отбившись от охраны и затерявшись в толпе. За сцену, в гримерку, пробраться бы ни за что не удалось, посему пришлось жаться в углу до конца выступления. Они будто бы вышли из Ада. Хвост, белокурый падший ангел в нарисованной черно-белой маске, уничтожал бас и кричал в микрофон, как в последний раз. Как у банши, его предсмертный крик не получится передать на бумаге. У меня душа заледенела. Неужели человек может настолько разрываться, чтоб так закричать? Ближе к концу монохромная масса разбавилась багрянцем. Солист резанул себя первым, окропив беснующихся фанатов кровью. В помещении пахло потом и дешевым табаком, но даже на расстоянии я учуял гадкий запах. Сразу заболела рука, отдавая в голову — пиздец, а они делали это добровольно! Пит, бросив гитару, стянул с себя верх. Его бледно-серый торс вновь был худым, даже тощеватым, но без намека на мышцы — изрубленная кожа просто висела мешком. И он провел ножом, прятавшимся в кармане, поперек груди, оставляя кровавую полосу, затянущуюся потом очередным шрамом. Второй Лунатик, только самодельный. Меня чуть не стошнило от перформанса. Ебанутые. Я цеплялся за Рема, пряча глаза и дыша тем спертым воздухом, а он за меня, только не так явно. Когда зажегся свет, а грязная толпа недовольно загудела, мы двинулись на спасательную миссию. Разговор вышел коротким, но содержательным. Хвост пояснил, что помимо нас у него есть своя жизнь, которой он тоже должен уделять внимание. «Я не могу постоянно быть с вами» — с наркоманами, он хотел сказать! Мы пришли к соглашению поддерживать связь, но в тот день мы его потеряли. Ну, он хотя бы не бросил универ. / Скрепкой прикреплен пестрый билет на тройной концерт Joy Division, Killing Joke и Certain Ratio, датированный двадцатым февраля 1980 года. / Не знаю, той зимой столько всего происходило — дни были похожи на вьюгу из кучи снежинок. Тоска по Кошечке, красные от холода руки, продающие журналы, система химических часов, заставляющая искать дополнительный заработок, командирша-Лили, взявшая нас в ежовые рукавицы, … Да, Лили нас ненавидела, это было видно невооруженным глазом, но она делала все, чтобы хоть чем-нибудь скрасить свою хреновую жизнь. В это же время между мной и Ремом творилось что-то… своеобразное. Я давно не питал к нему никаких горячих чувств, особенно после его признания в неспособности их проявлять или даже ощущать. Еще эта вечная скорбь по Нейту, да и со мной столько всего произошло... Мы выросли, изменившись до неузнаваемости, и все, что у нас осталось — воспоминания прошлого, тенями бегающие где-то рядом. Я ничего не сказал, когда Рем стал чаще зависать со мной. Еще бы — мы почти что лишились одного своего колеса, ему нельзя было отказывать. Я молчал, когда он ни с того ни с сего возомнил себя снова пятнадцатилетним и сам меня поцеловал. Молчал, когда эта инициатива стала проявляться почти что ежедневно. Иногда с сухой, грубой застенчивостью в лоб или висок, мимоходом, пока я чистил картошку или брился перед зеркалом; иногда жестче, в неудобной предсонной обнимке, когда Поттеры по обе стороны от нас засыпали. Интересно, чтобы сказал Сохатый, если бы узнал об этом?.. Но я не мог молчать, когда Рем, пересаживающийся с метадона на более безобидные колеса, проглатываемые горстями и пачками, вдруг вспомнил, что у него есть хуй. / Последнее слово подкрепляет схематичный рисунок изливающегося пениса. / 29 февраля 1980 года Несмотря на конец недели журналы разлетаются, как горячие пирожки, и я рано возвращаюсь в пустую квартиру. У Лили пары до самого вечера, Лунатик и Сохатый тоже где-то горбатятся — не найти лучше времени, чтобы отдохнуть в тишине и покое. Я валяюсь на диване один, с упоением уплетая магазинный попкорн и напевая песни, какие взбредут в голову — другого занятия, к несчастью, придумать не могу. Внутренний Я давно меня не беспокоит: не совру, назвав какое-нибудь число из начала января. Других видений тоже не было. Уверен, дело в смене препаратов, другого объяснения нет. Химикаты поглощали не только физическое тело, один орган за другим, но и разум. От попкорна режет желудок (я продолжаю его грызть), но тот же месяц назад я вовсе не мог есть ничего тверже каш на воде. И подъем пешком на наш этаж (лифт не чинят, блин, неделю) вышло чуть легче, чем ожидалось. Освобождение дается невероятной ценой, но мне не остается ничего другого, как продолжать в том же духе. Идти, невзирая на тернии — одна остановка на передышку и все, капут. Нанизывать беды, как бусины на нитку, ходить новыми дорогами, возвращаться, закидываться колесами снова и снова, снова и снова, воровать, обменивать рецепты, покупать стремительно кончающиеся препараты, продавать конченые журналы, выручки с которых все равно не хватит, чтобы покрыть аппетиты, и идти красть так, напрямую… грабить, обманывать, намеренно придвигаясь ко дню, когда все это закончится. Каждое утро — все сначала, заново, борьба и мандраж, до вечера, когда это находит завершение в гладком сне. Хлопает дверь. Ну, блять, только разлегся. — Здоров, — в арку всовывается голова Лунатика и сразу же пропадает. — Мх, — обиженно переваливаюсь со спины на бок. Сейчас придет, сгонит на край. Они заебали возвращаться. Я хочу пожить один. Это плохо кончится, но все равно я не смогу это реализовать. — Че так рано? «Есть какие-то проблемы?» — выкатывается немое из прихожей. Однако Рем натягивает радушие, спокойно отвечая: — Короткий день. А что? — А где Джим? — В гараже, трахается с байком. Он входит в комнату, на ходу стягивая стоящие колом носки, и заваливается рядом. Пахнет, паскуда. Грязью, стружкой и синтетическим потом. Сохатый наверняка еще хуже — ща обмажется машинным маслом, и как поднимется сюда… Стоит заранее открыть окна. — Как день? — интересуется Лунатик. Впервые за… да просто впервые. — Неплохо, — кошусь на него. — А твой? — Тоже. Иногда мне хочется его покусать. Но сейчас не этот момент — я угашен, а не в перевозбуждении. Это пиздец как странно, нахуй. Будто мы, бля, под травой, хотя, вроде, особо ни под чем. Выхлоп налбуфина во мне и черт знает чего в нем. Уже по привычке он закидывает на меня руку, а потом и ногу, притягивая к себе и прижимаясь носом к щеке. Выструганный топором кусок красного дерева, противоположность мягкого мрамора, изображающего драпировку шелка поверх тела. А из какого материала я сам? Он мне правда, как брат. Мы знаем друг друга настолько, что можем считаться одной семьей, так редко бывает. Несмотря на разные интересы, у нас схожее мышление, мы спокойно тратим деньги друг друга и давно не грыземся из-за мелочной хуйни. Однако сейчас мы лежим, будто великовозрастные дети, боящиеся друг к дружке лишний раз прикоснуться. Когда-то это должно произойти, хоть мы и идем сто веков самой извилистой дорогой из всех возможных, постоянно сбиваясь и возвращаясь на исходную точку. К сожалению, это — единственная стабильная магистраль в моей жизни. Как бы я и он не изъебывались, мы всегда движемся вровень. — Ты хочешь?.. — Рем, пропустив мои волосы через пальцы, пахом прижимается к бедру, даже через два слоя чувствующему плотную продолговатость. Отчего-то я очень сильно смущаюсь. Это похоже на инцест. — Не знаю, — я не вру. Все это так непонятно. Передружба-недолюбовь. Мне лично непонятно. — А разве ты… ну… ты же… Лучше сразу все обсудить и расставить все точки над «i». И в первую очередь в слове «asexuality» . — Ну, сейчас нет. — Ты под кокаином? — я заглядываю в его зрачки. Они нормальные. — Нет, — он сопит, неловко отстраняясь. — Разве я не могу иногда… даже если я сказал, что я не люблю, это не значит, что иногда не может припереть. Еще и после очередного соскока. Организм в ахуе. Конечно, самое время припереть. — Ну, это не значит, что наши желания всегда совпадают, — говорю, а у самого член встает. Черт, ебаные морали, почему вы мне не помогаете?! Так нельзя! — Понятно, — покрасневший Рем отодвигается, готовясь свалиться на матрас, когда во мне просыпается чудовищный прилив заскорузлой жалости, не испытываемой со времен семьдесят седьмого. — Ладно, стой, — гусеницей подтягиваюсь к нему, но не знаю, что делать дальше. Какой позорный пиздец. — Иди… ко мне. Зря я это сказал — его, походу, сейчас стошнит даже от такого зачатка нежности. — Давай просто молча, — страдальчески подкатив глаза, он стаскивает с меня штаны. — Давай… стой, прямо здесь? — Ну да, — теперь он освобождается от своих. Мы лежим друг напротив друга, ебланы со спущенными до колен штанами, и остолбенело моргаем. — А что не так? — А Сохатый? — А что «Сохатый»? Им можно, а нам нельзя? Его здесь нет. И это общий диван, между прочим, — бомбардируют меня. — Не в диване… — я почти одеваюсь. — Он же может прийти в любой момент! — Предлагаешь в туалете ныкаться? — он задерживает меня, ловя за черное запястье. — Пора уже повзрослеть. Сохатому. И правда глупо. Учитывая, что ноги болят и идти никуда не хочется. И делать что-то тоже. Мы сходимся на варианте спрятаться под одеялом, как п***ки, и тискаться там, как п***ки. Я лежу на спине, дроча одной рукой себе, а второй Рему, приподнявшемуся надо мной на руках. Ебануться, до чего докатились. У нас обоих стояки не шибко твердые, работаю с чем есть. Устав, передаю главенство Лунатику, и корчусь, извиваюсь под ним и его руками, языком и теплом. Под одеялом жарко, хоть наши бошки лижутся вне его. Мы тремся слюнявыми лобками и мнем друг другу плоские сиськи, ахая и охая, пока никто не слышит. Такое ушлое, лукавое чувство разливается во мне вместе с истомой: прямо здесь и сейчас мы оскверняем священную антигейскую обитель Сохатого, а он об этом в душе не ебет! От эйфории хочется расхохотаться, как кинозлодей, но я мирски кончаю себе на живот. С раскатистым, в кои-то веки не зажимным (научился у Белла?) стоном Лунатик ко мне присоединяется, и наша сперма смешиватся в большую лужу на моей коже. — Бля, ху-ух, — он смахивает несуществующие волосы со лба. — Пиздец, да? — Да, — да, мы всегда думаем об одном и том же. — Свали с меня. Надо помыться, пока оно не натекло на простыни. — Пошли вместе, все равно мне тоже надо, — он, все такой же грязный и вонючий, как по приходе, собирается скинуть с нас одеяло и застывает на пике динамики. — Привет, Лили. Я все-таки начинаю смеяться, но хихиканье обрывается с раздраженным шлепком Лунатика по моей груди. Вляпавшись в кончу, он шипит и вытирает руку обо что-то внизу, может даже о постель. Полный фиаско. — Я вам не мешаю? — Лили старается хранить холодность, но мы видим, что ее тоже пропирает на ржач. — Уже нет, спасибо, — выползаю из-под Рема, перехватывая подушку, и встаю, прикрываясь. — Давно пришла? — с кислой миной он тоже встает, пряча себя и свои рубцы под одеялом на манер плаща. — Время ужасно относительно, — она кривит губы в своей уникальной улыбке. — Но, если вам это поможет, я слышала все, начиная с «Рем, хватит так щипаться». Не знаю, насколько это «давно». Я успела заварить чай, это считается за «давно»? Она стоит в проходе так, что не получится обойти, не задев. Но Рем все равно идет напролом, как живая скала: — Не говори Джиму, поняла? — Нет, — рыжие ресницы хлопают, а Лили не сдвигается с места. — Шучу, — и все же тушуется от грозной морды, возвысившейся перед ней. — В самом деле, — протискиваюсь между ними в коридор и использую финт Лунатика: — Вам можно ебаться, а нам нет? Она оглядывается, и сквозь сдержанную улыбку проступает недовольная мясорубка зубов. — Я этого не говорила. С чего ты в… — ТАК ВЫ ЕБЕТЕСЬ? — подушка падает на пол, но мне искренне похуй на наготу и общий срамной вид. — Это я должна была спрашивать пару минут назад, — «хотя все и так было очевидно» не добавляет она. У нее отличная выдержка: глаза не сдвигаются вниз (хотя там смотреть не на что). — Так и..? — любопытный Рем сталкивает ее с дороги, переходя на мою сторону. — Как вам сказать, — руки затеребили длинные волосы. — Скорее нет, чем да. Ладно, голубки, у меня чай стынет. Затолкав нас в ванную, красная Лили уходит на кухню. Что еще за «скорее нет, чем да»? Типа как у нас с Ремом? Уж точно нет! Не в их положении! Разгадав одну загадку, мы тут же обрекаем себя на новую. ------------------------------------- С тех пор мы с Ремом начали изредка — реально изредка, не пизжу — проводить время вместе. Нехотя я вливался в новые «привилегии» (хотя, по сути, у нас и раньше так было), потому что отношений как таковых Лунатик не хотел. Да его коробило от слова «любовь», о чем вы? Лили хранила молчание, спасая от Сохатовой кары, а мы благодарили ее тем, что не совали носов в их не менее странные взаимоотношения. Я понял одно: когда Джим испортил жизнь ей, она в отместку решила испортить ее всем нам. 8 марта 1980 года Сегодня особенный день, поэтому Лили возвращается почти в полночь. Благодаря ей на днях мы узнали, что сейчас, вообще-то, середина международного десятилетия женщин, а конкретно сегодняшняя дата вот уже четвертый год как посвящена борьбе за их права и международному миру Организации Объединённых Наций. Что бы это ни значило. Зачем-то мы с Сохатым и Лунатиком ждем ее в чистой комнате, хотя ужасно хотим спать, а у нее есть свои ключи (даже у меня нет). Приказ Сохатого — не оспаривается. И когда она наконец-то приползает, я благополучно сваливаюсь в подушечную берлогу, краем уха слушая ее скрипучие россказни. Они болтают и болтают, то о политике, то о том, как ей тянет спину и что Сохатый мог бы сделать компресс, то о митингах, то о национальной разрозненности внутри страны: под бубнеж только и делай, что спи. Но сон как рукой снимает после фразы Джима: — А я, на самом деле, пошел бы служить в армию. Возмущение окрыляет меня и порывает разодрать глаза. — Че, серьезно? — неодобрительно говорит Рем. — Ну, умереть во имя своей страны лучше, чем от передоза. Я уже сижу, промаргиваясь и подбирая слова. — Героем, да? — зловеще добавляет Лили. Обыкновенным дебилом. Ебаным глупым хреном. Невежественной жертвой империализма. Бессмысленным убийцей. Говном, умершим в бесконечном опизденении с галлонами крови на руках. Претензионным нарком, рассуждающим о величии, которому даже оружие не доверят. — Ебать тебя понесло, чувак, — Рем хлопает меня по плечу, призывая успокоиться. Мой рот продолжает двигаться, уже беззвучно. Насчет армии у меня всегда была радикальная позиция, даже насчет этих королевских служавых в их дурацких костюмах с длинными шапками. Я воинственно сижу в своей мешковатой пижаме, дико пялясь на Сохатого, сто раз пожалевшего о своих словах. — Нда, ребят, — тупится он. — Хуйню сморозил, простите. Рем укладывает меня, как душевнобольного, вскоре гасят свет. Мне не кажется — они действительно думают, что я потихонечку «того». Перед тем, как лечь спать, Лили больно проходится по моим ногам. ---------------------------- / Вложено аккуратное письмо. Я любил тебя, люблю сейчас и буду любить. Даже если забуду об этом, даже если мой мозг сотрет эту информацию или исказит в основании, все равно на краю подсознания я буду верен только тебе. Знаю, ты не любишь меня, может даже презираешь и, уверен, скорее всего боишься, но это письмо — мое последнее утешение, и мысль, что ты возьмешь в руки то, чего касался я, помогает мне жить. Ты можешь его выбросить, покромсать, вытереть им свой чудный зад — так или иначе я об этом не узнаю. Мое желание заключается в том, чтобы еще раз донести, что люблю тебя. Что хочу тебя любить, что всегда буду это делать. Я понимаю, ты ни во что меня не ставишь и, возможно, не прочел предыдущие послания, иначе бы, наверное, прислушался и уехал. Прозвучит немного тщеславно, но мое желание оберегать и заботиться о тебе спасло твою жизнь. Любовь, которой всегда хватало на нас обоих, спасла. Есть вероятность, что скоро Я передумаю и порву это слащавое, слезливое письмецо, но все же надеюсь, что нет. Прости меня и другого меня за все, что мы сотворили, хотя это, наверное, слишком нагло с нашей стороны. Не знаю, простил ли бы я. Другому Мне было бы все равно, а Я, который сейчас пишет, простил бы тебе все, что угодно. Если бы я ############## в тот злополучный день, если бы порочная обида не так прижигала мое нутро, мы бы до сих пор жили и делали вместе множество вещей. Мы бы бросили наркотики. Ты бы учился шить одежду, как мечтал, а я бы изучал физику и другие интересные вещи. По вечерам мы бы смотрели кино с проектора или сидели на крыше, выискивая звезды. Как раньше. Как жаль, что больше этого не случится. Никогда. Я не могу ничем заниматься без тебя. Я совсем один. Только я и жужжание в голове, и переменчивый бликующий мир. И Они. Мне ловко удалось провести их: я сказал, что ты и твои друзья уехали и давно не появлялись по прошлому адресу. Они посылают меня иногда это проверять. Пожалуйста, будь осторожнее. Ты был моим топливом, двигателем вперед, моим вдохновителем. Моим спасением. Ты столько раз спасал меня, а я ничем не мог ответить. Нет, хуже всего, чем я на самом деле тебе ответил. Прощай / На обороте переписан текст песни «When i live my dream», Дэвид Боуи 1967. Чернила красные, лист покрыт багровыми кляксами. / Весной, похоже, пришла пора менять прозвище «Бродяга» на «Неудачник» или «Сириус — сто несчастий». Потому что странная черная полоса хуеты заволокла все пространство передо мной, не давая и шагу ступить. У меня и раньше случались череды неудач, но эта, сюрреалистическая, достигла максимально комического эффекта. / Между строчек нарисована бригада недружелюбных человечков / Сначала я угодил в драку со скинами. К несчастью, их движение претерпевало обретение второго дыхания: панки, которых я так не любил, переобувались на лету и вливались в еще более ненавистное мной «это». Говно подружилось с мочой и организовало пиздецкий пиздец-пиздец. Было сложно держаться в стороне, особенно после часовых прослушиваний мотивационных лозунгов от Лили. Сложно, но я держался: мое телосложение и внешний вид — как прямой призыв к избиению, не предполагали никаких стычек. Они сами нас заметили. Мы трое выходили из пивнухи, когда заприметили их — а они нас. Лунатик, временно забивший на поддержание излюбленной стрижки, не мог обеспечить нам внешнюю защиту, как и ненамеренно вдаривший по газам Джим. По сути, никто из нас не мог постоять за себя. Их даже скинами было назвать нельзя — так, типичная гопота из Брикстона или Камберуэлла, возомнившая себя черт знает кем. Их было больше, а мы были частично в измененном сознании. Знатно нас отмудохали. У меня еще несколько дней в башке звенело. Болело так, что можно было бы добавить лишнее колесо, если бы оно было, только его не было ввиду того, что с больной головой не поработаешь! А Джиму вообще руку сломали: левую, слава богу, так что он даже не стал брать на отгулы. / Вложена статья из журнала, посвященная разводу Дэвида Боуи и Анжелы Барнетт. / Время неслось поездом, со свистом. Живот Лили пугающе рос, Пит не объявлялся. Я смотрел на неприятную выпуклость на дощатом теле и видел внутри паразита, сосущего из всех нас энергию. Страшно было представить, что начнется летом. На этом несчастья не закончились. Они не думали, блять, заканчиваться. В начале апреля я, слишком рьяно радуясь теплу и вышедшему на улицы солнцу, провалился в открытый люк. Я мог и помереть там, если бы это был люк с кипятком, знаете ли! Вообще, день был преобыкновенный, донельзя прозаичный; я, подрихтовавший шевелюру, любовался видами серо-красного Лондона поутру и чувствовал себя как никогда отличненько. В руках — пакет с журналами, морда вверх, на губах незамысловатый свист. И тут мир ухнул вверх. Я сосчитал ногами и спиной все перекладины чугунной приставной лестницы и шмякнулся в колодец дождевой канализации. Внутри бригада рабочих ремонтировала трубы, и они орали на меня (вместо того, чтобы помочь), ругая за невнимательность. Знак, ебаный в рот, не увидел. Блять, я чуть шею себе не сломал! Могли сделать знак побольше! / Нарисован треугольный жирный знак со словами внутри: «СМОТРИТЕ ПОД НОГИ» / Тело болело так, словно по нему прошло стадо слонов. Бедную голову хоть отсекай. Аж мои сожители прихуели и позамолкали там от избытка травм. Хотя яма была неглубокая: страшно представить, что случилось бы, пролети я на десяток ярдов больше. Одежда промокла насквозь, как и журналы. Прокляв городское управление, я поплелся домой, попутно пронизываясь холодными ветрами. Так я и заболел. Ни теплая ванна, ни чаи, ни толстые носки не улучшали ситуацию. В безденежье я не мог прекращать выполнять продажи — в нычках иссякли последние крохи. Лихорадка прошла меньше, чем за неделю; кашель — меньше, чем за две. Но насморк, гребаный насморк, никогда не щадивший меня, решил задержаться на больший срок. Сухой, постоянно раскрытый рот громко сглатывал копящуюся слюну, облизывая трескающиеся губы, кожа вокруг носа воспалилась от постоянного утирания платком. К середине апреля насморк перерос в осложненный гайморит, и тут стало не до шуток. Башка ныла так, что моей мечтой всем мечтам стало отрезать себе лицо. Это было невозможно терпеть, с течением времени все становилось только хуже. И именно тогда я принял судьбоносное решение переделать документы, чтобы попасть к врачу. Но сначала не об этом. 17 апреля 1980 года Кошечку выписали из нарколожки! Круглая и румяная, как пасхальный пирог, она посетила нас несколько дней назад, чтобы позвать справить это дело у Доркас. Никакой наркоты, минимум алкоголя — обычные домашние посиделки, семейные, если угодно. Здорово, что они проходят у Доркас, а то меня и Лунатика задолбало чувство чуждости: все друг на друге поженились, и только мы, два лоха, остались не у дел. — Там даже телека не было! — Элис, активно жестикулируя, ведает о стреме лечебницы ************ всем готовым послушать и пожалеть. — Даже долбаного телека, е-мае, представляете? Телевизор Доркас орет на полную катушку. Евровидение — я не фанат, но Кошечка, по ее словам, уговорила докторов на выписку чисто ради него. Ну, пусть смотрит — ей сейчас можно все. Если бы меня засунули в такую дыру, не знаю, что бы я предпринял на выходе. Повторил нереальный маршрут Нейта и сдох от прилива искусственного счастья. На деле классно, что у Доркас есть телек, да еще и с кассетоприемником. Раза три мы всей гурьбой заваливались смотреть фильмы, взятые напрокат: неделю назад это было «Зло» семьдесят восьмого. Такое зло, что я правда чуть не обоссался от страха. Да уж, в квартире Доркас какая-то особенная атмосфера, не дающая моим испражнениям задерживаться в организме. Извините. Э-э, да, фильм. Очень страшный. Я около часа просидел, шугаясь криков. Лунатик тоже белее снежка, а вот Лили вообще было похуй. Иногда все-таки понимаю, че такого в ней разглядел Джим. — Каждый день, каждый божий день меня гнали на эти дурацкие сессии — «почему ты так поступаешь», «а что ты думаешь по этому поводу»… Нифига я не думаю! — Элис пищит так, что меня передергивает. — Полная бессмыслица, чепуха-мяу! Беременность все-таки ей не к лицу. Несмотря на «чудо», совершенное нарколожкой, видно, что лицо и конечности Элис довольно отекшие, и в целом она какая-то бесцветная. Нарколожки высасывают людей подчистую… — Наверняка прикол в том, — Рем рядом утешительно похлопывает ее по колену, и Элис выпячивает нижнюю губу. — Чтобы мы от скуки сами захотели поскорее вылечиться и сбежать оттуда. — Ну да, через окно на второй день, бля, — Джим, растянувшийся на полу, отчаянно мечтает о сигарете, непроизвольно прикладывая пальцы к губам. Весь извивается, как отброшенный ящерский хвост. — Вот-вот, — шмыгает носом Элис. — Такая ересь! Еле дотерпела, исключительно ради Фрэнка и Барбары. Она оглядывается на мужа, а он на нее, и я под землю хочу провалиться, лишь бы не видеть любви в их взглядах. Похуй мне. Почти весь вечер я молчу и почти забываю, как разговаривать, так что мой вопрос почти никто не слышит. Только Кошечка. — Барбары? — меня интересует, почему не "Мяубары". — Да, нашей дочери, — как в шаблонном фильме, она обхватывает выдающийся живот и любовно его оглаживает. Я еще раз содрогаюсь. Ужас, представить только, если бы во мне развивался Чужой, это можно сдохнуть от тревожности. Благо, природные данные позволят до конца дней проходить со впалым барабаном. — И как ты это определила? — безразлично говорит Джим. Его вытянувшаяся рука начинает играть с моей штаниной грязно-белого, выстиранного цвета. Лили в самом дальнем углу старательно делает вид, что в комнате нет ни его, ни его «подарка» под растянутой футболкой. — Я это чувствую, — важничает Кошечка. — Убедительно, — Доркас хмыкает, уклоняясь от ее безобидного тычка. — А если это все-таки мальчик? Жопа и Кошечка одновременно пожимают плечами. Понятно. Что ж, тогда этому хуястому малышу несвезет. Ну, не то чтобы девчонка будет в лучшем положении, с такими-то родителями. Ладно, они хотя бы больше не сидят, как Джим, к примеру. Если Сохатый в ближайшем будущем загремит в тюрячку, то переплюнет даже Вуда. — А вы уже придумали имена? — Элис вытягивает шею, пытаясь разглядеть его на полу. Музыка, перемежающаяся с аплодисментами, гремит вовсю. Я нахожу ее, к своему удивлению, достаточно классной — не такая жесткая, как подборки Доркас, поэтому присутствующим нет надобности ее перекрикивать. — Нет, — пальцы Джима прекращают меня терроризировать, и он, завалившись на бок, постепенно принимает сидячее положение. — Ваще похуй, — с зевком откликается Лили. — Да хоть Джеймс-младший. — О, ну этот вариантик мне по нраву, — его трясет, он хлопает по карманам в поисках «набора №1». В него летит розовая подушка. — Самовлюбленная свинья! — От вечнонедовольной грымзы слышу! — он нетвердо встает и, кивнув Доркас, нервным крабом пробирается в сторону толчка. — Хуевой дороги, — злостно гаркнув, машет ему Лили. Интересно, это она про дорогу под ногами или про героиновую? Наверное, про первую, Сохатый же не нюхает. — Тварь. Элис извиняется за поднятую тему. Зазря, причем — откуда ей было знать, что между ними не наметилось ни полградуса потепления? Лили тоже извиняется за вспыльчивость, и тут я чувствую, что пора вступать в беседу. Разряжать обстановку. — Классный малый, это самое, — вяло тыкаю в светлый экран в помехах. — Здорово воет. Все оглядываются, словно я из воздуха появился. Лунатик сжимает губы, опуская глаза и явно думая о чем-то своем; Элис рассеянно вскидывает брови домиком: — Да — это, кажется, Ирландия . Номер досматривается в каком-то полуподавленном состоянии, а Сохатый так и не возвращается, хлопнув входной дверью через пятнадцать минут. ------------------------------- / Вложен засушенный цветок нарцисса. / / Поля следующих нескольких страниц украшены рисунками больше обычного. В основном это загогулины и зигзаги. / О, да, они постоянно бесились от вида друг друга. Летала жестяная посуда — бить керамическую и стеклянную было не по карману —, выбрасывались в окна шприцы и шмотки, сыпались тумаки и впивались ногти. Иногда меня подмывало подойти к Лили и предложить помочь решить проблему ножом. Оставалось решить, кого убивать — Сохатого или Сохатого-младшего. Кошмар, кошмар. В этом бедламе больше всего мне было жалко Сохатого-младшего. Как он вырастет с нами? Каким? Джим предложил стать мне названным крестным отцом — забавно, мы же все такие праведники. Тупые традиции. В общем, будущее Сохатика мне виделось мрачнее, чем Миры, отпрыска Вуда и других знакомых залетных детей. / Вложена фотография обнимающихся Лили Поттер, Элис Лонгботтом и Доркас Медоуз рядом с больницей. У первых двух измученный, болезненный вид. / На фоне гайморита вернулся кашель. Я, как курильщик, и так всегда покашливал, но от болезни лай стал отрывистее и надоедливее. Особо круто он усиливался по ночам: резонируя с привычным храпом Сохатого, мешал спать Лили и Рему, и разок первая грозилась задушить меня подушкой. А я что, блин? Что я мог сделать? И, главное, Лунатик был на ее стороне! / Вклеен обрывок смятого и разглаженного листа с дурашливой перепиской: часть строк, судя по почерку, принадлежит Сириусу Блэку, другой вам незнаком. С. Б.: я не пойду ??: пойдешь С.Б.: нет ??: да С.Б. я кашляю, кха-кха ??: мне похуй, иди С.Б.: я умираю ??: ты заставишь идти беременную женщину? С.Б.: я заставлю лунатика / Так вот, документы. Чтобы получить подобающее лечение, мне была нужна страховка, а для нее — паспорт и все остальное. Мега-квест, прямо как в страшной сказке. Я заплатил конский штраф за просрочку и утерю, и потом сто лет раздавал приятелям долги. На лекарства, процедуры и наркоту деньги утекали, как вода сквозь пальцы; подумывал вернуться на героин, чтобы есть не так хотелось, но это бесполезный обмен шила на мыло. Еще не время. И руки мне пока нужны. Рем, вот, опять подкосился со своей печенкой, но вылечиться так же быстро, как в прошлый раз, у него не получилось. Оставалось только начать гнить заживо, тогда б началась песня! Не поженились, так похоронят вместе! Блуждая по государственным учреждениям, где всем всегда на тебя плевать, я думал, что попал в ад. Тетка-документчица очень долго расспрашивала меня о моем состоянии и грозилась вызвать охрану, чтобы меня досмотрели на предмет наркоты (идиотка, стал бы я брать с собой в госконтору..?) и очень долго тянула с разными подписями, отправляя то в один конец города, то в другой. Добившись своего, я отправился в благотворительную клинику, и тут началось интересное. Конечно, в регистратуре меня послали нахер. Очереди были неебические, каждый бомж решил проверить, сколько ему осталось. Мне дали бумажку и сказали прийти через неделю. Через неделю мне сказали, что я пришел не в то время, и теперь в эту бумажку я могу высморкаться, а если хочу попасть к врачу, могу взять новую — и прийти через две недели — либо отстоять живую очередь в надежде успеть войти в кабинет до трех часов дня. К слову, открывался он в одиннадцать. Я не мог уже ждать! Мое здоровье херилось день ото дня, и если не в тот день, то уже никогда я не вылечусь от злоебучего гайморита! Даже вонь немытых бездомных, с которыми я делил коридор, не пробивала насморк. Устав стоять, я присел в уголке и прикорнул, уткнувшись в колени. Проснувшись через некоторое время, я обнаружил свои колени покрытыми мерзотной слизью, зато коридор был практически пуст. На часах, висевших над дверью врачебного кабинета, показывало без десяти три. На лавочке с подраной обивкой ждали еще двое мужчин среднего возраста. Один из них сказал что-то вроде: «Нерасторопная клуша, принимает всех по полчаса!», и они ушли, пока нас не попросили на выход. Во мне клокотало раздражение, когда я поднимался на затекшие ноги и размазывал сопли с колен по стене. Дверь в кабинет неожиданно закрылась, и выходящая пожилая дама чуть было не застала меня за этим неблагодарным занятием. Следом за ней вышла молодая девушка в халате, наверное, она только закончила институт. Подняв руку, я возразил побряцывающей связке ключей в ее руке: «Простите, но до трех еще пять минут». Попытка — не пытка, и если меня в очередной раз пошлют, мир от этого не рухнет. А вот я… Она пристально оглядела меня, задержавшись на спрятанных за спиной руках в соплях, и очень неуверенно попросила войти. «Ура, наконец-то!», — думал я вдобавок к тому, что девчуха наверняка испугалась, что я устрою скандал или, хуже, наброшусь с сопливыми кулаками за отказ. Охраны в этой благотворительной шаражке не было. Сев обратно за стол, она спросила о моих жалобах. О, бля, мне было на что пожаловаться! Я раскрыл было рот, чтобы рассказать обо всем, но тут же призакрыл, вспомнив, зачем именно я здесь. Бедняжка весь день слушала бредни маргинальных англичан не для того, чтобы я задерживал ее после работы. Выслушав историю про затянувшуюся простуду, со сжатыми губами она послушала мои легкие (было неловко задирать перед ней одежду). Наверное, сюда нечасто заходят молодые люди, хотя я не красуюсь перед вами, просто факты. Температура была в норме, и врачушка спросила, схрена ли на мне длинные рукава. Ну я и брякнул, что торчу давно, и заебало меня все, хоть вешайся. Хотя я давно не кололся уже, просто шрамы от колодцев некрасивые, даже татуировки их не перекрывали. Она и бровью не повела. Какой я по счету наркоман за сегодняшний день?.. В конце она профессионально взяла у меня кровь из вены на запястье и тут же посмотрела мазок под микроскопом, это заняло минут семь. На очередной бумажке мне отдали рецепт на антибиотики, направление к благотворительному лору, который пробьет мне пазухи, и рекомендация обратиться в городской центр по борьбе с наркоманией. «Это же, ну», — я проглотил слово «хуета». Государству не выгодно заниматься наркоманами. — «В этом центре никакой помощи, им все равно». «Я знаю», — она отошла к окну и принялась повторно убирать лабораторный столик. — «Информировать вас о нем входит в мои должностные обязанности». «Понятно», — я прекрасно понимал, что ей тоже похуй на меня. Она мне не мамочка, я сам за себя отвечаю. И должен быть благодарен уже за то, что она сделала для меня бесплатно. Тут она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел… не знаю, вряд ли это было сочувствие или сострадание, хотя люди без эмпатии не будут работать в такой залупе, как эта. «Мне жаль, что вы попали в такую ситуацию», — сказала она. — «Надеюсь, ваш ангел поможет вам найти правильный путь из нее. Обратитесь к нему». Без шуток, так и сказала. Обратитесь к ангелу, блять! Топая домой, я по-разному пытался истолковать эти слова. Если отбросить иронию и насмешку, которых не было в ее голосе, что еще мне остается? Если на земле никто не может помочь мне, то, может, на небе есть! Я посмотрел наверх, в безоблачно голубое небо. Эй, Регс! Давай, помоги мне! Я был далек от веры, но начинал понимать, почему людям хочется верить в бога и остальные теории. Осознание, что ты один на этой земле, убивает. Ни мать, ни друг, ни брат не помогут тебе — ты один у себя, ты один отвечаешь за свое будущее в этом бушующем океане. Эй, Регс! Помоги мне. / Вложен медицинский флаер, рассказывающий о разновидностях гепатита и способах его лечения. / Под конец весны в центре города, как водится, расцвели всякие фестивали и прочее. Наслушавшись грома с молниями в Логове, вечерами я брал под руку еле волочащего после работы ноги Рема и возвращался на Лестер-сквер или на Ватерлоо, в чьих окрестностях и так шатался почти круглые сутки со своими журналами. Вдвоем веселее — для виду Рем отрицал это, но я видел, что ему тоже приятно ненадолго выбраться из круга «-дом-работа-». Когда мы были вдвоем, разговаривалось как-то легче. Быт, наркотики и неприятное соседство были обмусолены так, что аж тошно, и в ход шли абсолютно любые темы — что на глаза попадется, то и обсуждали. Я узнал от Рема много интересных вещей, причем информация подавалась не сухими фактами, а так, чтобы было интересно мне. / Вклеены вырезки журнальных фотографий центральных достопримечательностей Лондона, включая Гайд-парк и упомянутые Лестер сквер с Ватерлоо./ Я бы хотел сходить на какое-нибудь кино для интеллектуалов, или в театр. Рем, читая вслух афиши и вывески тех, что уже видел или знал первоисточник, подробно описывал сюжет, углубляясь в скрытые смыслы и подводные камни. Иногда его заносило, и половина сказанного мне была непонятна, я слушал вполуха, акцентируя больше внимания на цветовых решениях постеров и общем дизайне композиции. Всегда жил глазами, а не ушами. Билеты в театр, конечно, стоили баснословных денег, а с деньгами было очень туго. В июне Лили разрослась до необъятных размеров, но ее переплевывала Кошечка, реально готовящаяся окотиться пятью-шестью котятами. Здоровенный живот (при ее габаритах) обтягивался необъятным сарафаном, ей приходилось постоянно держаться за поясницу и все такое. Тростинке-Лили было не легче, но она умудрялась до последнего ходить на учебу, закрывать экзамены, работать и посещать свои воинственные дамские кружки. К сожалению, это не поддерживало наш тонущий состав на плаву — слишком много всего предстояло купить. Мы подумали, что без кроватки, коляски и прочего крупного дерьма вполне можно обойтись, однако предстоящие расходы все равно были колоссальными и неподъемными. Набравшись смелости, Джеймс позвонил своим родакам и закономерно был послан нахуй: две взрослые обиженки знать не желали ни его, ни его «******», ни «нагульного выродка». Фьюф, я думал, только моя семейка конченая. / На обороте страницы достаточно красиво нарисованы карандашом олень, олениха и олененок. / Тогда Сохатый сделал то, чего НИКТО от него не ожидал. Самый дикий, самый отчаянный поступок (даже я бы не отважился на такое). Он продал байк. Понимаете? Прочтите еще раз. ПРОДАЛ НАШ БАЙК. МОТОЦИКЛ — В С Ё ! ТУ-ТУ! Сраный Джеймс, только в тот день я наконец-то в полной мере осознал тяжесть его осеннего проступка. И весь пиздец волочащихся мешком, набитым камнями, последствий. Господи, хорошо, что мне хватило ума не перекладывать вину на нерожденного ребенка — а несколько лет назад я бы так и сделал, поверьте. Чем ближе подступал момент двойных родов, назначенных на конец июля — начало августа, тем раздражительнее становился Сохатый, словно это ему предстояло рожать. Лили хоть бы хны — курила паровозом, рычала на всех и ела все, до чего могла дотянуться. Зрелище невероятное. Ну, на ее месте я бы вел себя намного, намно-ого хуже. Совместил капризничество Элис и ожесточенность Лили, приправляя своими худшими чертами. Только от кого бы я залетел? Точно не от Лунатика, ха-ха! Если бы Лили была мужчиной, трахнул бы ее Поттер? Ладно, долой дурацкие мысли! 29 июня 1980 года — В общем, ребята, — излишне горестный Джим хлопает в ладоши. Я и Рем сидим за кухонным столом напротив него, дохлебыая какую-то баланду. — В общем… — В общем, — подталкивает его Рем, не выносящий пустой болтовни. Лили уволилась с работы — часы на ногах оказались не по зубам. Почему-то ее все равно нет дома. Чем ближе (о, Иисус) роды, тем больше им с Кошечкой приходится таскаться по врачам. Сохатый казнится над чашкой растворимого кофе, а я проклинаю про себя Сохатого. Вырвал Рема из ванной и не дал залезть мне — скоро вода остынет и мне придется мыться в холодной! Недвусмысленно бряцаю пальцами по столешнице, подгоняя его. М-м-м, надо бы подпилить когти — резцов не напасешься грызть. — Мы тут подумали и решили, — «Лили подумала и решила.» — Ребят, ну, без обид только… — Допустим, — под Лунатиком недобро скрипит стул. — Без обид. — Для пятерых места маловато будет, — нехотя произносит Джим. — Ну, реально, сами посудите. Рем безэмоционально агакает и отходит курить на балкон, хотя все давным-давно не чураются делать это в помещении — только налет с обоев успевай соскребать. Прячется от проблемы, скидывает все на меня. — Это, типа, что, — не вдупляю и не хочу вдуплять я. — Сваливайте, типа? Пакуйте манатки и на выход? Поворот, бля нахуй. — Ну я же просил, — гнусавно напоминает Сохатый, возводя руки к потолку. — Ну, прости. Я смеюсь. Ну, прости. Очень смешно. До слез. И так тяжело, нахуй, еще теперь под мостом с бомжами жить. Лили, бля, устроила финальную подлянку. Ебаные Поттеры! Кажись, одна слезинка действительно сбегает на щеку, потому что Сохатый вскакивает и бросается ко мне через стол, смахивая тарелки. — Эй, ты че? Ты че, Бродяга, а ну не ной! Не смей, отставить! Заслышав его слова, охуевше возвращается Рем сразу с двумя сигаретами между пальцев. В одних шортах от жары, с красным пятнистым загаром — редко такое увидишь, даже в Брайтоне он не снимал с себя майки. Шрамы-змейки, почему вас не видно за слезами? Обзор загораживает кривоочкастая головень. Вся влага моментально втягивается обратно, я бодрюсь и свежусь. Он прав. Отставить нытье, не маленький. — Да ладно, все нормально, — стираю доказательства позора ребром ладони. — Просто… столько всего в этих стенах было. — Ты же не закрасишь творения Питера? Вечная память, — тоскливо усмехается Рем. — Да. — Ну тебя, — машет на него Сохатый. — Он еще, насколько мне известно, живой. Не хорони заранее. — Он давно мертв внутри, — замогильным голосом отвечает тот и вращает глазами. Я снова смеюсь. При всей недалекости и бесячести Джима мне будет очень его не хватать. От несбавляемой громкости голоса до храпа, и его убогой стряпни, и выкидонов… Смех сменяется бульканьем. — Боже правый, твое настроение меняется чаще, чем у Лили! — меня трясут за плечо и бросают. — Лунатик, приведи его в чувство! Беспомощно всплеснув руками, Джим отдаляется, освобождая стул Рему. И меня кроет еще больше: припав плечами к стене, не сдерживаясь, я подвываю, как отставший от стаи молодой волк. Все копившееся за год — смерть Регулуса, уход Хвоста, письма Барти, Док и Кошечка, проблемы с документами, кучи передряг, рушащие меня наркотики — все дает о себе знать.

Я на одиннадцатом этаже

И я смотрю крейсера внизу,

Ты на улице.

Да, это мог быть я.

Ты бесполезен. Ты не можешь предложить ничего, кроме обрывков древних фраз.

Ну, прости.

Мне тоже плохо.

— Это не конец света, утри рожу, — боком ко мне, не глядя, Рем презрительно вытирает мое лицо моей же майкой, сохранившимся со времен семьдесят четвертого. Ума не приложу, откуда она взялась (и как на меня налезла) — я думал, она давно превратилась в тряпку для пола. Натянувшаяся ткань трескает нитками, и он опасливо отпускает кромку. Сейчас меня может расстроить абсолютно все, даже распускающиеся нитки шмотки шестилетней давности, но я держусь. Блокирую сознанию доступ к воспоминаниям как о Логове Мародеров, так и о более ранних годах. — Все, я успокоился, — дрожащими губами бормочу я. — Ага. — Есть идеи? — мой запас слов ограничен, ибо, пустившись в пространные объяснения, я рискую опять захлюпать. Конечно, Рем понимает меня с полуслова: — Пока нет, но я что-нибудь найду. Не первый раз переезжаем. Но это первый раз, когда переезд настолько портит настроение. Никогда во мне не застревало столько сожалений и сопротивления будущему. Обычно я встречал новое место жительства с распростертыми объятиями, и оно меня тоже. — Конечно. Теперь как раньше, а? — зажато улыбаюсь, заглядывая ему в лицо. — Ты да я. Главное, не сторчаться в одночасье. — Посмотри на это с другой стороны, — уверенность в его изогнувшихся бровях и размеренном тоне, какой он всегда использует для своих самых разрывных шуток, вселяет спокойствие. — Теперь нас точно никто не запалит. — Эй, я все еще здесь! — пыхтит копающийся в почти пустом холодильнике Сохатый. Ебает забежавшего внутрь таракана и оглядывается: — Сходим за мороженым? Под мороженым он подразумевает героин, хотя мороженое само по себе мы тоже покупаем. -------------------------------- Поттеры дали нам отсрочку в неделю-две, пока мы не найдем, куда двинуться. Но мы не находили — то ли сама судьба была против нашего переезда, то ли мы не слишком охотно и активно искали, но все оказывалось либо неоправданно дорого, либо за три пизды от Лондона, где-то на барачных задворках. Привыкшие к бытию города, даже самому хуевому, мы не решались селиться даже в Брикстоне. Там не достать нормального стаффа. Я, честно, был согласен поспать даже на картонке под чьей-то лестницей — лето, жарко. Помыться в реке можно. / На полях нарисованы улетающие птицы. / В начале лета мы вернулись на героин. Забавно вышло: мы с Ремом, ничего друг другу не говоря, потихоньку подворовывали из запасов Поттера, пока он не обнаружил значительную недостачу и не отмудохал нас. Ух-х, за год я совсем позабыл о героиновом придыхании от вида порошка, будто свинцовую пластину на грудь положили, о тряске перед уколами, и тем слаще была новая/старая эйфория. Шахматная ракировка — Джим как раз (из под палки Эванс) «завязал», и нам перешли все его запасы. Не порошка — всю свою геру перед мучительным отколом он выдул в соло, не оставив нам ни крошки. Даже не перепродал. «Последний заезд», — оправдывался он. Варя ширево, я философски думал о том, что даже если бросить все существующие наркотики раз и навсегда, проблемы никуда не денутся. Жизнь вся состоит из проблем и из путей их решения, закончишь с одной — возникнет следующая, при этом параллельно с этим следует еще пяток. Кто-то верит в существование некой «точки счастья», когда все проблемы решены и тебя ничего не беспокоит, но ее не бывает. Наркотики, с одной стороны, упрощают их восприятие, с другой добавляют свои загвоздки. Такая уж механика. Минусы перевешивают плюсы, но мы слишком погрязли в этом дерьме, чтобы выбраться. / Вложена серия чернильных набросков улиц и случайных людей / Отъезд оттягивался, как мог, но Лили нас все равно выперла. Могла бы повременить, раз уж сваливала рожать в больницу! Так уж мы ей мешали в квартире! Гадюка, она купила кучу банок краски и сказала, что к ее возвращению стены должны быть перекрашены в нормальный цвет. Сохатый пообещал нам, что займется этим в самый последний момент, чтобы картины забившего на нас Пита видели свет как можно дольше. Пиздос Логову. Пиздос нашей жизни. 13 июля 1980 года Ну вот и все. Вещи запакованы в дорожные сумки, невместившийся остаток распихан по пакетам или отдан в дар. Регулус молчаливым присутствием напоминает о куртке, но я положил ее на дно самой первой, так что небрежно цокаю ему. Вечно он переживает за все понапрасну. Мы втроем мнемся у порога, никак не решаясь попрощаться. Нас с Лунатиком уже подштармливает, часики тикают, но перебесившийся Сохатый пышет жизнелюбием. Он почти что оттенка молочной шоколадки — повторно открыв для себя мир стимуляторов, ебашит на стройках, как мул, и запекает тело под солнцем, как курицу гриль. — Ну, дай хоть, на прощанье… — Рем подтягивает фейс Джима за затылок и смачно, по-идиотски, чмокает в губы. Извернувшись, Джим отталкивает его: — Иди нахер, *******! — и ржет. Мы бы тоже засмеялись, если бы кости зловеще не подкручивало, а бошки не поджимал невидимый обруч сжимало. Сохатый замечает это, хватает Рема за предплечье, непроизвольно нащупывая огрубевшую вену: — Хотите если, можете здесь. Рем кивает. Спустя минуту уже дует на ватный шарик в ложке и втягивает в цилиндр около двух с половой кубов. Раньше у него была пиздатая вена, речкой проходящая через всю руку, огибая полосы шрамов: он истыкал ее от плечевого сустава до запястья, и в последний период ширяется только в левую ногу. Может, Вуд был не так уж неправ, колясь в мышцу… Губы Сохатого дрожат, пока он глядит на Лунатика, с гадостной рожей отправляющего ядреный коктейль прямиком в мозг. Уходит на кухню, когда тот откидывает голову в сладострастном стоне. — Че, встал небось? — ехидно окликиваю его. — Иди нахер! Не могу на это смотреть! — Мы же смотрели, пока ты кололся тут полгода. — Я не вы. Ну да. Теперь лицо Лунатика напоминает его самого, только в началке, когда в школу пришел дядька, переодетый в Санта-Клауса, и начал раздавать сладости. Невинно-прекрасный в мягком дневном свете. Расслабленно, как после горячей ванны. Беру его машину, заправляю по новой. Вена ищется добрых пять минут — я весь извожусь, уже хочу попросить Лунатика осмотреть спину, когда ловлю одну в зеркале, у ключицы. Капля крови быстренько залетает в шприц, окрашивает раствор, но обратно не идет. — Игла забилась, да какого хера! Блять! Рем разжижился по полу от нежных ласк химозы. Он мне не помощник. Я ругаюсь, зачем-то зову на помощь Джима — но что он сделает? Героин портится прямо на глазах! В голове строится новая нейронная связь о том, что мне следует немедля выдвигаться на поиски денег и нового порошка, это придется зарулить сначала на Оксфорд-стрит, а потом к моему дилеру в Камдене… Нет уж. Ситуация, как в первый раз, в мой самый первый укол в гараже Люка. Тогда тоже, вроде бы, было лето. Закрыв глаза, я ебаю по поршню со всей дури и ловлю свой самый классный, долгожданный приход. Метадон всегда был ебучим подобием, не сравнимым с ЭТИМ. Иссохшееся тело наполняется жизнью, я даже не чувствую иглу, прошившую сиську до крови. Замечаю это только в зеркале, когда кровь нормально так начинает сбегать по торсу. — Черт, может не пойдем никуда? — лелею я последнюю надежду, оседая к Рему на пол. — Ага, как же, — в коридор вышаркивает Джим с пластырем наготове. — Попиздуете как миленькие, мне еще хату выдраивать сегодня… Мы отдыхаем около получаса, накапливая сил для длительного похода. Вот такая вот неприятная штука, когда ты героинщик — как проклятый, должен выверять свои планы чуть ли не поминутно, чтобы уладить все дела до приступа немощности. В списке дел на каждой странице невыводимым маркером будет написано «раздобыть дозняк». — Ну, куда? — спрашиваю Рема во дворе. Солнце ослепляет беспощадно, будто мы не в Лондоне, а в каком-нибудь Марокко. Может, это наше поломанное восприятие видит его таким ярким. Лямка сумки натирает потное плечо, завязанные волосы выбиваются, коля кожу, и струйки пота подтекают на шею. Дома у Джима температура даже выше — настоящий парник —, но в подъезде было очень, очень хорошо. Лунатик молчит. Пихаю его в бок: — Прием! Ты же говорил, что придумаешь. Ну, все как обычно. Не будем обозначать проблему до последнего, пока она сама не всплывет, да? Черта нашей компании. — Да я придумал, — он шагает вперед через пыль, принесшуюся с засохших газонов. — А хули молчишь тогда? Нагоняю урода, и тот шепелявит что-то вроде «не знаю, понравится ли тебе». Да мне все понравится! Любой вариант… Куда нас занесет на этот раз? Мы едем до центра на метро, потом пересаживаемся на автобус. Поклажа вызывает кучу трудностей, на нас то и дело шипят и ругаются, но я, раскаченный ставкой, воображаю себя Сохатым и перекрикиваю их всех. С этой стороны прием героина перед отъездом был не таким уж опрометчивым решением: всякий стресс переносится на похуях. Район, в который мы приезжаем, кажется смутно знакомым. Нет, я в курсе, где мы, но конкретно улица, по которой идем, напоминает какой-то давний нереальный сон. Когда из-за угла показывается кирпичная полуразвалившаяся постройка, все становится на свои места. Да-а-а, днем она выглядит гораздо хуже, чем в темноте. — Ты уверен? Это максимально странное, упоротое решение, придумать какое под силу только яростно обдолбавшемуся. Ум Лунатика до этой минуты казался мне здравым, но сейчас моя убежденность тает на глазах. — Да, думаю. На первое время. Мычу что-то невнятное и без сил вваливаюсь в холл: клянусь, минута — и я жареный труп. За час вещи превратились в кирпичи, и мы затаскиваем их на нужный этаж практически на четвереньках, даже не замечая, что что-то не так. Дверь Вечно-вечериночной приоткрыта, но изнутри не слыхать ни звука. Медленным жестом Рем отворяет ее и заглядывает внутрь. — Эй, — мой зов эхом возвращается обратно, влетая нам в морды. Квартира выглядит, как поле боя. Обнаженный чердак и каркас крыши, куски потолка валяются под ногами, там же старые шприцы, куча грязи, стекла, штукатурки и камней с перегнившими листьями. Слишком светло для дня: свет проникает не только через верх, но и через дыры полностью выбитых окон без гардин и занавесок. В главной комнате пустует холодный камин, в центре одиноко ютится перевернутый разобранный диван. Никого нет дома. На плесневелых темных стенах светлые пятна в местах, где висели бра и постеры. Вокруг дивана несколько рваных, мокрых пледов и единственный полосатый матрас. Тоскливое зрелище. — Где?.. — я верчусь, оглядываясь и не веря своим глазам. — Не знаю, — он же смотрит только в одну точку. — Ну?.. — Ты серьезно? — завершив круг, мутный взгляд останавливается на нем. — Здесь? — Бесплатно. Рем все еще смотрит в то самое место. Тут нельзя оставаться, пусть хоть трижды халява. Неспроста даже бомжей нет. — Пошли, — слабо тяну его за локоть, но он как в арматуру врос. — Здесь нехорошо. — Остаемся. — Нет, уходим! Я хватаю его сзади и пытаюсь утащить к выходу, пока он не кинулся на чертовы одеяла и не задушился ими же. Переключаюсь на уговоры, потом на мольбы, понятные только мне обещания, но тщетно: Рем буквально закрывает уши ладонями и продолжает пялиться в одну точку. Он специально сюда пришел. Специально сюда пришел. Посмотреть. Поупиваться страданиями. Зачем только? Зачем ковырять старое? Эй, Рег. — ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА, ******!!! — в дыре сверху показывается небритая рожа рабочего. — Не, они, бля, грю те, читать не умеют, что ли… — Не умеют, — поддакивает кто-то оттуда же. — У них мозгов жеж нет, Эд. — Скоты сраные, на кого переводятся наши налоги?! Нас заочно обвиняют во всех грехах, и это-таки отрезвляет Лунатика. Прихватив случайный камешек с собой, на память, он спешно проносится на улицу, без оглядки. На всякий случай я разглядываю напоследок дверь: ни табличек, ни надписей, только обрывок красно-белой заграждающей ленты. Откуда нам было знать, что это здание аварийно и что его разбирают? ******. Что нам делать? Первым делом пора начинать искать геру на вечер. ---------------------------------- / В центре новой страницы желтеет акварельное пятно. / Рем всегда знал, что делать. Поэтому остаток июля мы провели в хоромах мистера Люпина. Старик был не шибко рад видеть нас на своем пороге, еще бы, явились — не запылились. Блудный сын со своим гандоном-дружком, оба уторчанные в говнище, заявляют о каких-то небылицах-правах. Не успел он и глазом моргнуть, как мы раскидали притащенный хлам, обустроили в старом Ремовом углу себе лежанку и уселись жрать чужую жратву. Как и сын, мистер Люпин безмолвно, в себе переживал любую хренотень, творящуюся под носом. Типа «ну раз так вышло, значит так будет». Ментальный двойники. В его возрасте Рем тоже обзавелся бы дурацкими усами и обвисшей, морщинистой кожей в пигментных пятнах. Если б дожил. Он, мистер Люпин, прикиньте, выдвинул нам, нахуй, условие — не колоться. Боже правый, ну и ну! При желании (и не будь он отцом Рема) мы бы легко вытурили его на улицу, а он решил кидаться какими-то ультиматумами… В любом случае я уже положил глаз на пару вещичек, которые можно толкнуть на стихийном рынке. Ради этого (и временной крыши над головой) пришлось ставиться в толчке или во дворе, за гаражами. Как дети, ощущения а-ля «семьдесят пятый», даже декорации почти те же. Прибавилось пустых бутылок (которые мы с удовольствием сдавали), да помех в старом телеке больше. Тот же жир на кухне, мухи и запах кофейных лужиц с овощным салатом. / Вложено несколько сцепленных тетрадных листов с разными, не связанными друг с другом набросками и списками задач на день / / Новые страницы чисто-белого цвета в серую точку. Перед первым абзацем нарисован и раскрашен розовым маркером леденец. / Элис родила первой. Мальчик, так что никакой Барбары. Я навестил ее в их с Фрэнком съемном жилище после того, как она туда вернулась — незадолго до пришествия в мир микро-оленя. У нас состоялся замечательный диалог: «Ну, как назвали?» — я, о красном, сморщенном и по-Фрэнковски здоровенном куске будущего человека. «Невилл», — Кошечка, уставшая, почти что спящая. «Какое ужасное имя». «Свое давно слышал?» — ей хватило сил посмеяться. «Сына Дэвида Боуи вообще зовут Зоуи — и ничего, живет как-то». Ее правда. Надолго задержаться не удалось из-за ее плачевного состояния и наставшего времени кормежки, да мне особо и не хотелось. Вся эта детская мишура не по мне, особенно плач… Хорошо, что Лили нас выгнала с хаты, мы бы там сдохли. Все впятером. Дети… Это так странно. Я не чувствовал себя взрослым. Никто из нас. Никто из всех людей в мире не чувствует себя достаточно взрослым, и это заставляет ноги подкашиваться. 31 июля 1980 года Нет и пяти часов, а я уже дома. Ну, дома у мистера Люпина. Рем тоже — сидит в одних трусах из-за жары, почитывая газету на проперженом диване и посматривая через нее полглазом какой-то документальный фильм. По комнате летают жирюхи: газета то и дело вздымается в попытках отогнать их. Мистер Люпин рядом с сыном, без газеты, но с книгой. Замечаю на низком столике две початые бутылки пива — ну просто семейная идиллия. У всех, блять, семья, кроме меня! — Это я, — оповещаю их о своем возвращении шуршанием пакета с продуктами. — Ага, — Лунатик вытягивает свои полосатые ножищи под стол. Люпины славятся немногословием. Второй вот вообще никак на меня не реагирует (возможно, пожелание доброго утра шестью часами ранее сочлось им за достаточное приветствие). Переодевшись, я заглядываю на кухню и вытаскиваю третью запотевшую бутылку, а потом приземляюсь на пол со стороны подлокотника Рема. Вот и вечер. — Сириус, — покашливание мистера Люпина сбивает меня с толку. Он вообще никогда не обращался ко мне напрямую, что за?.. Что случилось? — Тебе звонили. Ого. Мне, нахуй? Кто мне мог позвонить? Откуда этот кто-то знает, что я у Люпинов? — А, да, точно, — встрепывается Лунатик, небрежно запуская пятерню в мои волосы. — Тонкс звонила. — Ничего себе, — за короткое время ноги успевают прилипнуть к линолеуму, и когда я встаю, кожа неприятно от него отлипает. — А номерка не оставила? Я же не помню уже… — Оставила, лежит на столе у телефона. Ну, что делать — ковыляю в прихожую, к телефону, а поджилки-то трясутся. С хуя ли Андромеда решила позвонить, поболтать о жизни? Определенно что-то произошло. Клацаю пальцами по пластиковому кружку, в трубке слышатся гудки. — Слушаю, — низкий женский голос обволакивает мое ухо нехарактерной для лета прохладой, спускаясь по спине и заворачиваясь узлом. — Э-э-э, привет, э-это Сириус. Блэк. Да. Треск в трубке сопровождается вздохом. — Думаю, кроме Блэка никакой другой Сириус сюда бы не позвонил. — Что такое? — перехожу сразу к сути разговора. Ноги сами переминаются подо мной, почесывая щиколотки, а свободная рука скручивает волосы на затылке в узлы. — Не знаю, хорошая для тебя это новость или плохая, — пугающе начинает Меда. —  Альфард, в общем-то, умер. — Кошмар. Соболезную. Нет, не так надо говорить. Это же мой дядя, а не ее. Тупица! Помолчав (решив, видимо, что ее брат окончательно пропал), она договаривает: — Тебе перепадает немного от его завещания. Гроши, но в твоей ситуации… Могу поспорить, он до последнего верил, что ты образумишься. По-моему, эти деньги нашли бы лучшее применение в каком-нибудь благотворительном фонде, — в концовке отчетливо звучат нотки неприязни. Меда коротко, но емко обрисовывает, как я могу забрать деньги со счета. Три тысячи пятьсот девять фунтов стерлингов, ни больше, ни меньше, просто баснословные бабки! И теперь они мои! Я уже мысленно пересчитываю, что на что потрачу, куда вложусь и кому отдам долг в первую очередь. Роскошная жизня… Однако интерес подогревает меня на последний вопрос: — Слушай, М… Андромеда, — рискую назвать ее по имени, пока не сбросили звонок. — Позволь узнать, как ты на меня вышла? — Элементарно, — ядовито хмыкают на той стороне. — Это первый номер, с которого вся семья начинала твои поиски еще со школьных времен. Невероятное везение, что вы двое до сих пор общаетесь. Я чувствую слабый укол совести и ежусь. Ну, былого не воротишь, и переживать одно и то же смысла никакого нет. Скомкано прощаюсь и с лыбой от уха до уха выхожу в комнату. Рем, мимолетно оглянувшись, делает это повторно с тем же ровным выражением лица. — Ну что? — спрашивает он. — Кто умер? Во мне взрывается импульс хохота. Неужели моя ненависть к семье столь сильна и очевидна, что первая мысль, посетившая моего лучшего друга, оказывается именно такого толка? Вот это да! Разогнувшись, через чаячий смех и хрюканье пробую донести до него, что мы теперь богатеи. — А-а-аль… — смех надувается в груди воздушным шаром до треска в ребрах. — Ха-ха-ха-ха!!! Люпины одинаково хмуро смотрят на мои конвульсии, только лицо Рема чуть мягче: видно, что еще немного, и сам рассмеётся. Не выдержав, удаляюсь в ванную и споласкиваю лицо ледяной водой — горячую несколько дней как отключили. Ху-у-ух… Интересно, сколько стоит джакузи? — Альфард умер, — говорю я в дверях. Вернувшийся к кроссворду Рем присвистывает и глухо бурчит неискренние соболезнования. — И оставил мне три тысячи фунтов. — Нихуя себе, — газета наконец-то откладывается на стол, но книга — нет. Рем поворачивается ко мне полностью, кладя локти на спинку дивана. Такой смешной в этом ребяческом жесте. — И че будешь делать? «Будешь», не «будем». Не знаю, зависит его формулировка от конкретного человека (сказал бы он так же Джиму или Нейту?) или времени (искоренился ли паразитарный образ жизни за год?), но в его словах нет ни тени зависти или корыстных намерений. — Я, ну… На самом деле, во мне давно назрела одна идея. Хорошая, по правде, хорошая — лучшая, с уверенностью заявляю, едва ли не за всю жизнь. Не останутся ли мои амбиции одними словами, хватит ли мне стойкости? Ты сам за себя в ответе… — Я, наверное, лягу на лечение. У Лунатика отвисает челюсть. Мистер Люпин тихо закрывает книгу и тоже оборачивается. «Вот, сына, бери пример», — читается в его глазах, но он, по обыкновению, пользуется люпиновской телепатией. — Это же хрень собачья, — неловко говорит Рем. — Элис… и Нейт… — Не попробую — не узнаю, — в горле застревает ком, но я все равно стою на своем. — Выберу другую клинику. Это же мои деньги все-таки. «И ты тратишь их на такую хуйню!» — укоризненно прошпиливает меня он. — Альфард хотел, чтобы я вылечился, — упираюсь, хотя никто мне больше слова не говорит. Рег бы тоже этого хотел. И Меда, и мама с папой. Всем было бы лучше. Вдруг у меня правда получится? — Ладно, валяй, — с обидой, будто преданный, говорит Рем и отворачивается. — Делай, что хочешь. Без понятия, куда теперь себя деть, застреваю на месте. Блять. Держал бы язык за зубами, в нашем стиле, сообщил бы в последний момент — удобнее бы было. — Слыш, сын, — мистер Люпин хватает его за ухо и отмашисто дергает. — Порадовался б лучше за друга, может тоже человеком б стал. — Отвали, — буркает Лунатик, отшатываясь и одновременно замахиваясь без намерения ударить. — Сам разберусь. — Да, попизди мне; пока разберешься — отца закапывать придется, да не на что! Я, знаешь ли, не бессмертный! Они начинают без особой злобы ссориться, когда поверх их голосов накладывается резкая трель телефона. День телефонных звонков, ****. Ебаный в рот, я и забыл, как противно он звонит! Чтобы занять себя чем-то, тенью проникаю обратно в прихожую и снимаю трубу. — ЭЙ, ЧУВАКИ! — каркают так, что в ухе звон в ухе громче, чем от телефона. — Чуваки, это пиздец! Это пиздец! Джеймс взбудоражен так, словно выиграл в лотерею миллион фунтов. Да, у меня теперь все будет измерятся в денежных эквивалентах. Спрашиваю у него, в чем дело, но он не слышит за своим ором: — ЧУВАКИ, Я ПАПАША, БЛЯТЬ! Я БАТЕК, НАХУЙ! У НАС СЫН!

a lad insane who sold the world.

Это не я. Я, который больше не имеет ничего общего с прежним мной. Каким мной? Разве Я когда-то был? Я, который иногда вырывается, задавливая других меня, и слишком много на себя берет. Который все разрушает. Ему ничего не нужно, ему ничего не интересно. Он хочет только одного. Я превратился в того, кого ненавидел почти так же, как отца. Я превратился в дьявола. Произошло то, чего прошлый я так боялся: внутри не осталось ни любви, ни сострадания, ни желания быть с Ним. Глупый мальчишка, он проигнорировал все мои предупреждения. Вольный выбирать самостоятельно, чего я всегда был лишен, он выбрал смерть. Я — пустая оболочка, отведенная для концентрированного хаоса. Пора бы уже с этим смириться. Я никогда не был настоящим человеком, и настоящим людям я не был нужен. Тьма всегда была со мной. Во тьме не чувствуется боль — ни своя, ни чужая. Я скитался в ней, припадая то к одним, то к другим ногам: всегда насильно, и только раз по своей воле. К чему это меня привело? К самому грандиозному саморазрушению в моей нежизни. Я никогда не принадлежал себе. Я спустился до самого дна, я испробовал все смертные грехи и нарушил все заповеди. Я, главный Я, убивал людей, приказ был неважен — без эмоций, без сочувствия и жалости. Абсолютный ноль, термодинамическое равновесие. Когда кончатся люди, я убью себя. Этот человек стоит в темном помещении без окон и каких-либо осветительных приборов. На шести квадратных ярдах умещается узкая проволочная кровать, вешалка-нога и высокий кусок треснувшего зеркала. На человеке черный костюм, головной убор, прикрывающий приглаженные волосы, и темные очки. Последние он снимает и кладет вместе со шляпой к изножью кровати. Тишину нарушают непрекращающиеся шаги за дверью. Здесь всегда много людей. Новая семья. Они считаются со мной, а я с ними, потому что здесь так заведено. Уважение на почве общих взглядов. Я не сильно их придерживаюсь. Но никто об этом не знает, пока я выполняю свою часть работы. И Женщина всегда довольна. Она очень меня любит. Почти как нашего Хозяина. Она запирает меня на ночь, потому что боится, что я всех перережу. Мудро и одновременно невероятно глупо. У меня ведь и в мыслях не было, но ее предосторожность, постоянная бдительность… От такого и появляются подобные желания. Рождаются и множатся. По улицам я могу ходить один. Обычно мой вид не привлекает ничье внимание. В конце дня я обязан вернуться, и я возвращаюсь: еда здесь изысканна, в шкафах полно нечитанных книг. Вполне возможно удовлетворять большинство прихотей, а общение не привлекает меня. Пусть меня и дальше сторонятся. Чувство свободы. Оно одновременно отсутствует и присутствует, но его никогда не достает, даже когда кажется, что свободнее некуда. В толпе нет свободы. На краю мира тоже нет. Человеческие чувства ограничены: не хватает длины рук или ног, не хватает остроты зрения, объема легких и часов бодрствования. Мы — заложники своих тел. Человек что-то насвистывает себе под нос. Остальные живут чуть лучше, чем я, просто Они мешают Женщине дать мне чуть больше прав, жилого места. Так Она говорит. Ну, я не могу ей верить или не верить. Моему Мне плевать; пусть делает, что хочет. Любит или использует. Я Посредник, как и Она. В нашем несовершенном мире всех равняет лишь смерть. Король, Королева, кто угодно. Все умирают. Я просто посредник. Так Они говорят. Все мы посредники между жизнью и Смертью. Смерть, смерть, как солоно это звучит, как гниюще и будоражуще. Что будет после смерти? Я не сумасшедший, правда. Вы просто понюхайте, послушайте. Посмотрите. Сходите со мной? Он отворяет створку узкой двери и выходит в не менее узкий коридор. Поместье Женщины, вернее, ее мужа, но ни для кого нет никакой разницы. В последнее время здесь все больше и больше людей. Насвистывание становится еще тише и неразборчивее. Идущий навстречу темноволосый мужчина неприязненно на него поглядывает. Знакомо-незнакомый Макнейр-младший. Еще один младший в нашем многочисленном кругу. — Ебнутый. Я никогда не обижаюсь. А мы целовались, как будто ничего плохого не могло случиться, a позор был с другой стороны. Какой надоедливый шепот. Не находите? Ладно, хватит свистеть. Мы ничто, и ничто нам не поможет. Он никогда не покинет меня. Все они, все эти голоса и тени. Никогда, никогда, никогда… Мне уже ничего не нужно. Наверное. И раньше тоже нужно не было, я просто барахтался в океане чужих указаний, пожеланий и никому не нужных личных стремлений. Их слишком много, и они всегда меняются — мои мечты —, я не успеваю за ними уследить. И так резко обрываются, в самый неожиданный момент, когда я почти ухватываю одну за хвост. Все вдруг становится безразлично. Все становится правильным. Будто так я и должен жить. Зал огромен. Пожеванный временем и лысый от онкологии мужчина сидит во главе стола, ожидая его и еще нескольких опаздывающих. Макнейру стоит поторопиться. Не могу остановиться свистеть. Тупица. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха Он так смотрит на меня. Или не смотрит? Смотрит на Женщину. Я всего лишь посредник. Да? Другой Я не против, а Другому Другому Мне все равно. Здесь есть проигрыватель. Руквуд дал мне пару пластинок, они очень хороши. Их записал музыкальный муж Сириуса. У меня много свободного времени, я выучил песни наизусть, я записал их кровью. Ими устланы стены моей каморки, полюбуетесь? Нет, не выйдет, там же совсем нет света. Ха-ха, должно быть, мои старания пошли прахом, наложившись друг на друга. Но запах от этого не менее потрясающий, пойдемте? Сразу после собрания, это ненадолго. Я вспоминаю, как мы жили:Лежали, бывало, на самом краешке кроватиИ говорили о комнате в шведском стиле,Гессенской, полностью обитой деревом...Или лишь взглядами разговаривалиО том, как сладка наша жизнь,И о том, как наше завтра богато на сюрпризы,И о том, что мы еще сможем сделать...В нашем сумасшествииМы спалили сотню дней,Ход времени занимает время,И я все еще храню его пепел,Моего случайного сна...И мы спали, бывало, близко-близко,Но почти не закрывали глазВ постели лета, залитого голубизной...Слегка запотевшие ночи,Они были так давно, так давно,И я не осмеливаюсь произнести твое имя,Ведь судьба была немилосердна к тебе,Странным вихрем унесла далеко от меня...В моем сумасшествииЯ смотрю на свое лицо, а вижу твое,Я храню фотографию, смотрю на нее,И кажется, что время не проходило,Время...Мой случайный сон,Мой случайный сон,Мой случайный сон... Я знал, что скоро умру, поэтому не видел смысла останавливаться.