Сломанный на ¾

***

Холод. Тело бьёт крупный озноб. Алекс пытается пошевелиться, натянуть на себя одеяло, но руки не слушаются… и в заднице что-то вибрирует — толстое, жёсткое, словно- «Нет… нет-нет-нет!» Он помнит это ощущение! Когда по глупости приобрёл секс-игрушку и попытался её испытать! Ничего хорошего из эксперимента не вышло, но с тех пор Алекс твёрдо решил, что ни за что никому не позволит трахнуть себя! «Как же так… этого не должно было случиться…» Глаза завязаны, не видно ни черта, однако несложно понять, что он полностью раздет и выгнут в позе рыбки: руки заведены за спину и привязаны к ступням. Хорошо хоть, что лежать приходится не на животе, а на боку… но поясница всё равно скулит, да и член- — М-м-н! Кляп мешает зарычать, когда чьи-то тонкие пальцы касаются головки и принимаются её мять. Мять бесцеремонно, словно пытаясь раздавить… а потом ещё и поддевают уздечку острым ногтем! «Хельми?» «А ведь у неё… точно есть член». И снова холодок пробегает по мокрой от пота спине — и это несмотря на то, что внизу зарождается жар. Жар болезненный. Совсем не похожий на тот, о котором пишут в пособиях по гомосексу! «Проклятье, проклятье, проклятье… прекрати мять!» Но, кажется, Хельми доставляет особое удовольствие издеваться над ним. И пусть Алекс чувствует, что его член даже толком не напряжён, долбанному трансу как-то удаётся выжать несколько капель предсемени. И это не только по ощущениям… Алекс вертелся, вот чёрная повязка и съехала с глаз, так что, пусть и плохо, но он видит, как мутные капли стекают в подставленный бокал с шампанским. «Меня ведь не заставят это выпить?!» К горлу подкатывает скудное содержимое желудка. Нет. Конечно же, нет. Взамен его дёргают за лодыжку, переворачивают на живот и резко выдирают вибрирующую затычку! Кажется, зад так растянуло, что сжать мышцы уже никогда не получится! Да ещё и вибрация продолжает прокатываться по кишкам, будто затычка всё ещё внутри… но стоит чему-то узкому царапнуть сфинктер, как всё прекрасно сжимается. Алекс чувствует, как внутрь вливается что-то холодное… — Не бойся, тебе уже сделали глубокую клизму, — успокаивающе, но при этом довольно-таки равнодушно сообщает Хельми. — Так что даже если почувствуешь спазмы, они быстро пройдут. Точно так же быстро, как всосётся этот алкоголь… но на всякий случай заткнём-ка тебя, чтобы ничего тут не испачкать. «Долбанная сука!» Как не сжимайся, а гладкая холодная пробка вталкивается обратно. Хорошо, что хоть не вибрирует больше… Хотя нет! Какое там «хорошо»?! Никогда… никогда с Алексом ещё не поступали настолько бесцеремонно! Никто не смел трогать его без разрешения! Не смел связывать! Не смел насиловать! Не смел… так унижать… — Мн! Мнхн! — …как думаешь, Йохан, может, добавить ещё? А то наш мальчик что-то слишком уж нервный. «Какого дьявола?!» Алекс дёргается, попытавшись посмотреть в ту сторону, куда смотрит Хельми — и лучше бы он этого не делал. Ибо тогда не увидел бы Йоханнеса, всё с тем же угрюмым видом восседающего в кресле… и потягивающего коньяк. Солист группы уселся так, что ему наверняка открывается отличный вид на самое сокровенное отверстие Алекса. Попытка сдвинуть колени друг к другу вызывает боль в пояснице и в плечевых суставах, так как руки всё ещё привязаны к ступням. Алекс почти не чувствовал конечности до этого момента — и лучше бы не чувствовал дальше, ибо прокатившееся и захватившее их болезненное покалывание заставляет его заскулить сквозь кляп. «Сдохните, суки… блядь… ну за что?!» — Когда ты успела найти его, Хел? — раздаётся в комнате хриплый бас, не лишённый бархатистости и заполнивший собой всё помещение, будто вздох великана. Йоханнес обращается к жене на норвежском, хотя та до сих пор говорила на японском. Алекс же норвежский не учил… если только чтобы перевести несколько песен «Frost» — но так как у этого языка много общего с английским, он прекрасно понимает вопрос старика. — А что? — в ничего не выражающем тоне Хельми прорезается смешок. Отвечает она на норвежском. — Только не говори, что мальчик не похож на Микаэля? — Очень похож, — кивает Йоханнес, поднося к губам низкий стакан и допивая его содержимое. — Поэтому и спрашиваю. Пришлось, наверное, постараться? — Всё ради тебя, дорогой… — сквозь насмешку проступают ядовитые нотки, но в противовес неприязни, пронизывающей слова Хельми, она грациозно подходит к мужу, задирает платье и седлает его колено, начав похабно тереться. Алекс зажмуривается. Это… противно. …нет, плевать, чем они там занимаются — но он-то здесь зачем?! — Мн-н-н! Хн-н-н! Какое-то время парочка лобызается, не обращая на него никакого внимания, но Хельми всё же оглядывается, плотоядно облизывая ярко-красные губы, помада с которых совершенно не стёрлась, и, ступая мягко, словно кошка, подходит к дивану. Она всё ещё в чёрном с блёстками платье. Алекса передёргивает, когда голени касается отвратительно гладкая рука. Мурашки, словно муравьи, разбегаются от тех мест, где проходятся тонкие пальцы. И превращаются во всё более сильную дрожь. Однако, когда рука Хельми добирается до пробки, нажимает на что-то, и тело вновь начинают терзать жужжащие волны вибрации, Алекс едва удерживается, чтобы не зарыдать. Ему не нравится! Совершенно не нравится! — Хочешь быть первым? — доносится сквозь жужжание. — Не хочу, — холодно отзывается Йоханнес. — А вторым? — Тоже. — Значит, я могу не беспокоиться, что мальчик потеряет привлекательный вид? — Делай, что хочешь. «Что за разговор такой?! Вы кого вообще обсуждаете?!» Алекс пытается представить, что всё это происходит не с ним, но голос Йоханнеса не отпускает. А ведь когда он минуту назад увидел солиста «Frost», в душе вспыхнула глупая надежда на помощь… очень глупая. «Они все заодно». — Ну смотри, любимый… ты сам разрешил. Что-то надрывается в груди при звуках вдруг ставшего невыносимо мягким голоса транса. Алекс напрягает мышцы, пытаясь разорвать путы, пока Хельми отходит к столу с несколькими зеркалами. И замирает, когда она разворачивается с продолговатым предметом в руках. «Ещё одна хрень из секс-магазина?! …или… нет… постой! Не подходи! Не трогай меня!» — Мн-н-н-н! Он даже пытается отползти, но тонкие пальцы с неожиданной силой хватают за чёлку и к уху приближается противно жужжащая машинка для стрижки! Её жужжание причудливым образом сливается с жужжанием вибратора в анусе. И Алекс чувствует, как начинает сходить с ума: разум заволакивает туман, парализуя все мысли, а по телу растекается страх, подобно инею по поверхности пруда в морозную ночь. «Не трогай мои волосы, мразь!» Эта единственная уцелевшая мысль заставляет Алекса рвануться, попытавшись боднуть транса в живот… или куда-нибудь ещё — и край машинки едва не попадает в глаз, проходится по брови и лбу, оставив горячий след. — Идиот, — сильнее сжимает Хельми его чёлку, вынуждая поднять голову и подставить лицо тусклому свету от ламп. — Уродовать тебя так сильно пока в мои планы не входит! Но Алекс и сам уже испуганно замер. «Что я только что сделал?» Внешность — это то, чем он всегда особенно дорожил. И пусть богатенькие мальчики и девочки тоже могут стать красавчиками, побывав в руках талантливого пластического хирурга, но Алекс с самого детства получал бесчисленные комплименты и, зачастую, особые привилегии не столько благодаря влиянию отца или деньгам, а лишь ценой одной единственной улыбки. «Во мне же больше нет ничего стоящего…» — Ну-ну, не плачь. Холодный палец касается щеки, стирая влажный след. А потом сдвигает повязку, вновь лишая возможности видеть. Но Алексу уже наплевать. Возможно, так даже лучше. Вот бы ещё лишиться слуха и осязания! Мир крошится на осколки. Горло сохнет. Мышцы дрожат… в теле просыпается жажда. А голову в это время старательно обривают в полутьме. Вдруг слуха касается щелчок и нарастающие шаги… — О-о, вы уже развлекаетесь? — В этот раз ты сразу решила его побрить? Смотри, не забудь оставить хотя бы клочок рыжих волос… — Не забуду. — Мда-а-а… а сенсей в этот раз постарался. Парень очень похож на Микаэля… не так ли, Йохан? — Угумн. «Да что же это творится…» Алекс не узнаёт их по голосам, но, скорее всего, это остальные члены группы. «Разве они не должны были разойтись после вечеринки? С какой стати… что вообще происходит?» «…а, может, я сплю? И мне просто снится кошмар?» Говорят, надежда умирает последней. Но Алекс прекрасно чувствует холодный воздух обнажённой кожей — в том числе и на голове, лишившейся части густой копны волос. Равнодушный смех проникает в кости и плоть, заставляя леденеть даже душу. Хочется сжаться, спрятаться… но засевшая в задница пробка, кажется, становится всё больше и больше… а в горло словно переехала пустыня Сахара. Низ живота ноет так, будто туда пинают снова и снова. — Он так дрожит. — Может, разогреем нашу милашку? — А есть что погорячей? — Обижаешь… — …стой, погоди. Может, попробуем его сначала без дури? А то потом и так ясно, что будет. — Чёртов садист… ладно. Как хочешь. Алекс был бы счастлив забыть все языки, которые с такой гордостью учил намного быстрее, чем кто-либо из знакомых. Даже норвежский, оказывается, освоил в достаточной мере, чтобы понимать этих ублюдков. — Хо-хо… красивая задница. Его разворачивают на диване, подтягивают к краю и разводят ноги пошире. — …и зачем ты так связала малыша? У него же руки и ноги уже онемели! — Они ему без надобности. — Ха-ха… и то верно. Пробку вытаскивают. И снова Алексу кажется, что в теле образовалась дыра, через которую его можно увидеть насквозь. Но стоит скользнуть внутрь нескольким пальцам, как мышцы сфинктера сжимаются сами. Пусть и недостаточно сильно, чтобы хоть немного этим пальцам помешать. Как чувствует себя рыба, когда её потрошат? Или курица, когда её фаршируют? Алекс до сих пор не задумывался ни о чём подобном. Пальцы недолго находятся внутри; после одобрительно хмыка в зад вторгается кое-что более длинное и толстое, заполняя и, кажется, подпирая желудок, ибо к пересохшему горлу мгновенно подкатывает тошнота. — М-м-н-н-н… — Люблю, когда чистенько изнутри… ох, как он сжимается… сразу понятно — нет привычки принимать мужиков сзади… а ведь он из золотой молодёжи? — Да не особо. Отец — дипломат — ещё не успел обзавестись широкими связями, разве что пристроил сынка в универ да кинул деньжат, чтоб с голодухи не помер. — Хо-о… а вдруг искать его будет? — А не наплевать? Шум в ушах то нарастает, то стихает. Алекс не чувствует ничего, кроме вцепившихся в руки пальцев и таранящего внутренности члена… таранящего без всякой спешки, в такт такому же неспешному голосу, кажется, соло-гитариста… перед глазами так и встаёт его извечная улыбочка ласкового психопата. «Чёрт подери… мир полон лжи… кто придумал, что пихать в задницу член может быть приятно?!» Алекс столько раз слышал, как стонут парни, когда им вставляют, что даже рискнул купить ту секс-игрушку… но ни тогда, ни сейчас никаким удовольствием и не пахнет. Просто какая-то хрень елозит туда-сюда, растягивая его и будто пытаясь проткнуть, насадить на себя, как тушку на гриль. — Вам не кажется, что наш мальчик заскучал? «Блядь, нет! Мне совершенно не скучно!»