ниже нуля

ты обходишь меня стороной, словно ларёк с мороженым лютой зимой;

наш термометр от холода треснул, и вот, ядовитая ртуть прямо на пол течёт

и мы уже ищем брод,

ведь она не замерзает,

даже если вокруг только лёд;

      а под ним уже почти месяц

как вскрыта земля

***

      Арсений не любил сказки с самого детства — когда увидел, как ломают его любимого солдатика, веру в счастливый финал растерял слишком быстро. Он и подумать не мог, что это пресловутое «счастливы навсегда» всё-таки существует, держа его ледяную руку в своём кармане, чтобы потом всё равно греть своим дыханием. А оно существовало в лице Антона с первого сентября пятого класса. С ума сойти — двадцать лет бок о бок.       Ты меня заучил до подкорки.        Антон был одним из очень немногих, кто не посчитал новенького чудаковатым социопатом, разговаривающим не менее странными словами, чем он сам. Перешедшие в среднюю школу дети бывают непредсказуемыми — поэтому Арсений совсем не ожидал, что его закроют в каморке физрука за спортивным залом, и просидит он так до тех пор, пока мальчишка с забавными каракулями в блокноте с домовёнком Кузей не окажется рядом.       В физическом смысле, открыв дверь, и в фигуральном; оставшись под сердцем тёплым трепетом, ранее незнакомым.       Вскоре весь третий этаж седьмой школы знал, что третья парта у окна в левом ряду занята Попугайчиками — прозвищем их любовно наградила Анастасия Кирилловна, классная руководительница, всё чаще наблюдая, как два мальчика-неразлучника вместе уходят и приходят, обсуждают что-то на переменах, рисуют по очереди в одном блокнотике.       Так у Арсения появился самый настоящий друг, которому было дозволено даже чистить зубы арсовой щёткой, оставаясь на ночёвках.        Так Арсений понял, что он не странный в плохом смысле — а просто с нюансами.       Ты мне меня показал.       Чем ближе наступали всякие вступительные экзамены и ЕГЭ, тем становилось непонятнее, страшнее, откровеннее. Совсем не из-за грядущих изменений или взрослой жизни, хотя лучше бы из-за них.       Потому что за месяц до начала одиннадцатого класса Арсений долго-долго смотрел на себя в зеркало, выпытывая из него правду — о том, что ему нравится Антон и что держать за руку его хочется не только для того, чтобы не навернуться в реку. В Арсении никогда не было гомофобии, благодаря форумам и постам блоггеров он знал, что такое нетрадиционная сексуальная ориентация, какой она бывает, и что бояться её не нужно. Арсений и не боялся, радостно живя с мыслью, что любая любовь имеет место.       Видимо, до тех пор, пока жизнь не ткнула его носом в любовь, заготовленную ему самому. Поселившуюся в его Попугайчике, его Антоне, с которым они, можно сказать, прожили большую часть своих лет вместе.       И всё это творится вовсе не по плану. Так не должно было случиться — у Арсения была пошаговая инструкция, Арсений должен был влюбиться в Юльку из десятого «В», что танцевала с ним на прошлой новогодней дискотеке под Тиму Белорусских, должен был заглядываться на накрашенные ресницы, стройные фигуры и миловидные улыбки. Но никак не на русые кудряшки, постоянно спадающие на бледно-зелёные глаза, широкие плечи и родинку на кончике носа.       Он себе это, блин, был должен, обещал. Но судьба как всегда не захотела сверять эти планы друг с другом. Судьбе было всё равно, она знала, как будет лучше. Удивительно, но лучше правда стало на какое-то время.       Ты мне светишь, и я сгораю в твоих январских огнях.       В середине января, сидя у Антона дома и решая очередной пробник по истории, Арсений неимоверно тупил; путал эпохи Петра Первого и Юрия Долгорукова, отдавал авторство поэмы «Двенадцать» Лермонтову, а договор Молотова и Риббентропа вовсе всунул на период Первой Мировой.       Такие провалы сложно не заметить — Шастун, совсем в истории Руси не разбирающийся, понял, что тут лажа откровенная, поэтому решил позволить себе маленькую шалость; забрать из арсовых рук учебник, обвить руками шею и зашептать на ухо смешные дурости, не забывая подбивать на торт из холодильника. Арсению оставалось только беспомощно хихикать, без остатка растворяясь в такой робко-нежной близости, и он кивал на каждое слово. Чтобы потом выпалить своё — неумелое, скомканное, боязливое «я, кажется, влюбился до пиздеца».       Признаться — в первую очередь себе, — что что-то пошло не так в собственных представлениях о правильных вещах.       Ты как жвачка в волосах — и, видимо, слишком глубоко застряли корни.       К его удивлению, конца света не произошло. Не случилось вообще ничего, кроме счастливых, недоумённо хлопающих глаз и губ Антона, что наугад уткнулись в уголок чужих. И Арсения отпустило. Арсению больше не кажутся неправильными мысли о том, чтобы разрешать касаться его так.       Не замерзает, даже если вокруг только лёд.       После успешной сдачи всех экзаменов и утверждения в ВУЗе студенческая жизнь — где нет строгих условий звонить родителям, не нужно быть дома к десяти, и где тебе доводится самому нести ответственность — казалась сценой из крутого фильма. Антон тоже поступил на бюджет, выпросил поселить его в комнату с другом, и никого не интересовало, чем эти друзья занимаются. Ведь Арсений перестал врать об отсутствии их отношений, начал спокойно рассказывать о своём парне в доверительном кругу, а на бестактные вопросы отвечал, что есть партнёр, не парясь о чужом мнении.       Арсений теперь не боится смотреть на своё отражение — раскрасневшееся после секса и полное алеющих следов, сонное и только выпущенное из объятий, горящее всеми оттенками радости после спонтанного свидания. Любое из них — теперь правильно.       И к двадцати шести годам — когда они снимают одну квартиру на двоих, идеально совпадают в бытовых вопросах, продолжают удивлять друг друга подарками и чувствами, задумываются о коте — складывается ощущение, что больше не существует того, что могло бы пойти не так. На психотерапевта Арсений не созрел, ведь «что он мне там расскажет? Живётся, и ладно», но и неконтролируемые вспышки отвращения к себе поутихли. Если честно, он сам старался найти ответ на вопрос, откуда бы взяться всему этому, если мама эту тему не трогала никогда, а отец не говорил с ним в принципе — но не находил. Просто было, и всё.       Благодаря красному диплому факультета драматического театра и кино — и хорошим знакомствам — Арсений работал в солиднейшем театре, иногда его узнавали прохожие, а букеты, подаренные после спектакля, не вмещались в машину; многие мечтают о такой работе. Арсений тоже мечтал об этом. А потом мечта разбилась, осев на внутренностях сотнями крошечных осколков.       Незадолго до двадцать восьмого дня рождения все представления об идеальной жизни, которая встречала его каждое утро, рухнули.       Арсений снова стал бояться смотреть на того, кто в отражении.       И глупо же вышло так; по дороге в ближайший круглосуточный магазин сам чёрт дернул его зацепиться за чужой разговор краем уха — прохожие парни распинались о всех прелестях закона о запрете пропаганды. Они смеялись. Арсению резко перестало быть весело. Казалось бы, устаканилось, успокоилось, сука! Но призраки прошлого никуда не деваются, сколько бы лет ни прошло, как бы ни хотелось списывать их на ведомость.        Ты не сможешь прятаться от того, кто пугает больше всего — от самого себя.       Его попросту закоротило, попутно сбив волной чувства вины за такие мысли, но стало ясно — этот законченный на отлично театральный ВУЗ, творческая профессия с успешной карьерой, сумасшедшие носки под классическими костюмами больше не покажутся тем, к чему стоило стремиться.       Больше не будет возможности назвать правильным пожизненную яркость. Как и Антона, целующего по вечерам в тесном коридоре с жёлтым светом, встречающего дома.       Дома. Арсений больше не может вернуться домой, хотя раз за разом переступает порог той же самой квартиры.       Он начал убеждать себя в том, ему не нужна такая любовь, как Антон, ведь она выходит за рамки. Что Антону нужно полюбить кого-то правильнее чудного, пёстрого Попугайчика.       А Антон знал, что будет больно. Антон начал убеждать себя в том, что кто угодно, кроме Арса, сможет быть рядом точно так же, лишь бы эту боль как-нибудь облегчить заранее. Чтобы смочь отпустить, когда попросит.       И Арсений просит. В разы скорее, чем того ожидали. Лепечет что-то в духе «мы были глупыми и мелкими», просит оставить детское — в детстве, ни разу в глаза не посмотрев.        — Странно переживать, что тебя отпиздят за гаражами, но при этом шляться в дырявых колготках с розовыми носками и засасывать меня в открытой гримерке, не находишь, Арс? — грустно усмехается Антон, крутя во вспотевших руках электронную сигарету. Он много думал о вопросах принятия себя, читал, чтоб поддержать, протянуть руку, но, когда-то будучи подростком левого берега Воронежа, парадоксально не мог понять, в чём проблема. — Определись с собой хотя бы.        — Антон, правда, прости меня, — шепчет в сердцах, еле сдерживая порывы обнять сгорбившуюся на кровати фигуру. — Я не могу. И поезд через час. Прости.       Антона прошибает злостью — видите ли, не может Ваше Высокопревосходительство чего-то там! — и досадой. Он встаёт и отворачивается от Арсения, но натыкается на его взгляд в зеркале. Да сука.       Ты же повсюду. Как я смогу тебя отпустить?       — Охуительно, Арсений, — нервно выдыхает вместе с манговым паром, продолжая смотреть через зеркало. В голове всплывают самые неподходящие и неприятные сейчас воспоминания — чего только это стекло не видело. — Езжай на свой поезд, будь счастливым в своём Питере. Удачи, крылатый.       И Арсений уезжает в Санкт-Петербург. Наверное, чтобы быть счастливым.       Вопреки тому, что никогда Антон не хотел его отдавать этому городу.       Арсеньевский Инстаграм теперь пестрит видами Невского проспекта, совместными фотографиями с высокой брюнеткой и белым котом, какими-то заковыристыми кабинетами. Единожды Антон подрывался позвонить, но вместо гудков женщина-робот сообщила, что абонент вне зоны доступа. Осталась только оглушающая тишина вокруг.        Да вот Антону в своих догадках в голову не пришло, что его никто из головы не выкидывал, не блокировал, что Арсений просто спрятал московскую симку на дно папки со всеми документами. Сложил всё самое важное на крайний случай.       На пороге топчется две тысячи двадцать третий год. Им по тридцать лет, и они продолжают учиться жить заново. Друг без друга. Даётся тяжело — его видеть было привычным на уровне дыхания, умения ходить, разговаривать.       Антон устраивается в компанию, на которую заглядывался давным-давно, становится душой офиса, три раза в неделю заезжает к маме Арса, Татьяне, на борщ или другие кулинарные творения, продолжает подглядывать за сторисами Арсения. Он чувствует себя шпионом, лезущим совсем не в своё дело, но ему спокойнее знать, что тот живёт так, как хотел. А Арсений живёт… просто как получается. С Катей он расстался спустя несколько месяцев отношений, потому что девушка в разы мудрее и глаза у неё, в отличие от некоторых, не в жопе, кота тоже забрала она с аргументом «ты сам забываешь пожрать», а работа в креативном отделе продюсерского центра быстро осточертела — нахождение в четырёх стенах давит, не давая маленьким зелёным крылышкам раскрыться.       Антон, чертыхаясь, ставит пакеты из продуктового прямо в сугроб и достаёт из кармана телефон. С экрана ему улыбается женщина, сидящая на пляже в объятиях своего сына — он морщится; эту фотографию делал сам в Сочи, куда они ездили втроём почти пять лет назад. Арсений на ней получился ярче всего — улыбается, ожерелье из ракушек на солнце блестит. Красивый. Антону каждый раз хочется поменять её, не натыкаться, но руки не доходят — обманывает себя; не хочется.        Я по частям тебя в себе храню.       — Здравствуйте, Татьян! Что-то срочное? — шмыгает носом, зажимает телефон плечом и плетётся дальше. — А то я домой иду, тут снега навалило столько, жесть просто.       — Нет, я быстро, Антош, — слышно, как женщина включает чайник. Становится уютнее. — Хотела сказать, что буду очень ждать тебя тридцать первого, встретим вместе, как раньше, втроём.       Антон поскальзывается, еле удерживая себя на ногах и поток мата за зубами. Втроём. Как раньше. С Арсом.       Морозный воздух жжётся по маршруту до лёгких, а кислорода всё равно отчаянно не хватает. Он думал, что справляется с тем, чтобы нормально воспринимать его имя вслух, видеть новые фотографии, слышать новости от общих друзей. Думал, что смог если не отпустить, то хотя бы перестать ждать сообщения или надеяться на иной сюжет. Не смог ни черта, не перестал.       Молчание затягивается и, хотя Татьяна понимающе не требует скорого ответа, щёки краснеют; её вины нет нигде, чтобы втягивать в эти мутные болота.       — Э, да, я приду, — вдох, — Татьян… а когда он приедет?       За время отсутствия Антон назвал его имя от силы раз пять — слишком со многим оно ассоциировалось. Да оно, блин, уже девятнадцать лет является большей частью всего существования.       — Приехал сегодня утром, — её тон сразу становится виноватым и смущённым. — Ты прости, что сразу не сказала, я просто не знала, как правильнее.       — Что вы, пожалуйста, не нужно извиняться. Мы разберёмся, — старается звучать как можно увереннее, пока земля из-под ног утекает каждой минутой, которой они с Арсением расплачиваются за счастливое время. — До встречи, тёть Тань.       Новый год настаёт через три дня.       Эти несчастные семьдесят два часа Антон шарахается от дома Поповых, как от чумы, что является немного проблематичным — сам-то живёт в следующем по воле судьбы. Чему быть, того не миновать — но он всё равно боится случайно столкнуться со знакомой фигурой и растерять свои убеждения, что их больше ничего никогда не свяжет. Для этого хватит одного мимолётного взгляда, а не смотреть в глаза, которые ты знаешь до каждой искорки на радужке — попросту нереально.       Тридцать первого числа Антон приходит к двенадцати утра по просьбе Татьяны, чтобы нарядить ёлку, привезённую Арсением. Шастун понятия не имеет, каких богов нужно благодарить за то, что тот уехал на пару часов раньше, и им не придётся пересекаться хотя бы сейчас, но благодарен до чёртиков в любом случае.       И всё идёт правда хорошо — они нарезают колбасу для оливье под Иронию Судьбы, напевают рождественские песни, болтают об отвлечённых вещах, начинают развешивать стеклянные фигурки по пахнущим хвойным веткам. А потом Татьяне звонит подруга из Омска, и Антона оставляют наедине с потными ладонями.       В коридоре слышится щёлчок замка; в отражении ёлочной игрушки Антон видит Арсения, стоящего в дверном проёме — шарик выпадает из рук, разбиваясь, как и куча стен внутри. Воспалённое сознание тут же подбрасывает сцену их последней встречи; точно так же, глаза в глаза, но с одним нюансом — через стеклянную поверхность.       Я больше не хочу искать тебя в каждом облике вокруг.       Приходится найти в себе смелость и, скрепя сердце, обернуться. Арсений грустно улыбается, неверяще бегая глазами по осунувшемуся лицу — скучал. Антон свой взгляд роняет на чужие лакированные ботинки — не отпускал.       Он уже было открывает рот, чтобы сказать что-то, но с кухни доносится татьянин голос, и эту затею приходится отложить. Наверное, к лучшему — не придётся вываливать первое, что придёт на ум, и будет фора понять свои эмоции; а их не просто много, их дохуя.       Перед ним же предстаёт человек, которого он знает лучше остальных и который знает его лучше всех. Если соулмейтов всё-таки не существует, тогда они — единственный пример максимального совпадения душ. Антона больше не парит прущая лирика, вот-вот начнёт стихотворения придумывать, прости господи.       Попова всегда казалась ему самой понимающей и эмпатичной женщиной на свете, похлеще Шерлока Холмса и его дедукции считывающей любую эмоцию в малейшей морщине — сейчас тоже; она поглаживает антоново плечо, пересказывая забавные новости, спешит отвлечь от волнения, просит достать что-то из холодильника. Антону правда становится проще, когда он растворяется в этой приятной суете и перестаёт бросать загнанные взгляды на гостиную, где вьётся Арсений. В конце концов, им уже суждено утонуть к завершению вечера — терять нечего.       Эта мысль оказывается самой здравой и правдивой за последнее время — до половины двенадцатого вечера Татьяна успевает увести сына в спальню на пару слов, что даёт Антону возможность выдохнуть, Арсений перестаёт выглядеть самым жалким щенком на Земле, а Шастун даже заговаривает с ним о том, что «Арс, ну как можно так вилки класть». Напряжение не исчезает, но его толстая колючая проволока понемногу переплавляется в гладкие грани, позволяя подрасслабиться — каждый в этой комнате понимает, что говорить придётся; не бояться, а менять.       Они рассаживаются за столом — Антон неосознанно приземляется на диван рядом с местом Арсения — и с каким-то дурацким шоу с телевизора, звоном тарелок, смехом становится легче дышать. Настолько, что за десять минут до конца обращения Шастун выскальзывает на балкон в одной футболке, едва ли удерживая пачку сигарет в онемевших пальцах; знает, что наедине здесь его не оставят.       После всего я продолжаю верить в нас. Ты представляешь, чего мне это стоит?       — Всё прогорело к хуям, — глухое признание раздается за спиной так, что Антон вздрагивает. — Я что тогда не смог, что сейчас.       Арсению это даётся очень тяжело — сказать вслух о провале главного плана равняется признанию своей сути по естеству, от которой так стремился убежать.       Он делает пару шагов ближе, скрипя ламинатом и поджимая босые ноги, не в силах перестать разглядывать выступающие сквозь тонкую ткань плечи с лопатками; когда-то было привычным подходить так же, обвивать руками по бокам, да целовать в загривок, пока шастовы пальцы поглаживают костяшки. Сейчас расстояние почти не отличается, а вот новое восприятие — кажется пропастью.       Арсений наконец решается поравняться с Антоном так, чтобы касаться предплечья — внутри взрываются фейерверки похлеще тех, что уже начинают запускать за окном; у него внутри пиротехника необъяснима в присутствии Шастуна. А Антон только затягивается сильнее, не поворачивая головы; терпеливый, ждёт продолжения, не напоминает о поджимающих минутах — и без того гиперболизировали их.       — Катя ушла от меня почти сразу после того, как мы встречаться начали, — тихо продолжает Арсений. — И самым страшным было то, что я не расстроился, мне только легче стало. Ну, знаешь, перестало чувство вины жрать… с какой-то стороны.       Антон передёргивает плечами — знает на себе, той самой, другой, стороной является. Правда глаза колет и злит, он не понимает, зачем ему рассказы про неудачные отношения, но продолжает молчать. Разрешает городить что угодно.       Сколько раз я тебя исключал из правил? И сколько — из жизни. Попробуй сравнить.       — Мне Питер понравился, кстати. Город душевный такой, цепляет, — Арсений хмыкает. — Но я там своим не стал как будто, ни друзья, ни свиданки эти двойные, нихера не помогало почувствовать себя как дома. Может, пиздёж про стены — не совсем он? Ну, мол, дом находился в ком-то.       — Как был практикантом, так и остался, — фыркает Антон, закашлявшись от дыма, ушедшего не туда от неожиданности. Наплевать, что верно — практиком; и без того всё криво. — И че ж тебе там не нашлось кого-то?       Не так он хотел строить диалог — но детская обида в груди беснуется. Арсений замолкает, поджав губы. Действительно, чего же ты не нашёл, за кем спрятаться от правды, а, Сень?       И хотя разговор с паузами не может затянуться физически, оба ощущают, будто стоят на этом балконе, постукивая замёрзшими пальцами по подвернувшейся поверхности, как минимум час. Снизу слышится восторженный девичий крик, лает собака, улюлюкают весёлые голоса, откуда-то сверху доносится звон разбитого стекла — наверняка фужер кокнули. И всё это кажется мелочным, неважным, совсем не из этого мира, где сейчас находятся два человека, понятия не имеющие, как разгребать наделанное. Или наоборот — навёрстывать кучу всего, что сделать не успели?       Мысленно Арсений возвращается в первый день пятого класса. Лица на линейке раздражали, сырой, не холодный и уже не тёплый ветерок противно заползал под вельветовый пиджак, букет для учительницы мешался в руках.       Тогда, в одиннадцать лет, он перестал верить в счастливые финалы и в «долго и счастливо», которое так любят сказки, мультфильмы, сериалы с пометкой «двенадцать плюс».       Сейчас, когда практически январский сквозняк остаётся незамеченным, он наивно верит в хорошую концовку, но не со своим участием — оттого сама поездка домой начинает казаться нелепейшим недоразумением. На одно «но» накладывается другое — ну раз уж они после стольких лет верны воспоминаниям, это может чего-то да значить?       Счастливые люди не курят — это не было про нас. Но я знаю, что нам очень подходит фраза «любящие люди не забывают».       И плевать, если такой фразы на самом деле не существует отдельной цитатой.       — Я посещал терапию, — Арсений нарушает тишину первым, выпаливая как на духу. — Наверное, мне правда нужно было отдать кучу бабок и позволить вправить себе мозги, чтобы понять, что отсутствие детей и пышной свадьбы не сделает меня отщепенцем, дефектным уебаном или отшельником.       Антон хмурится в судорожном поиске сарказма или иронии в голосе — но ничего подобного; там столько исключительной грусти и сожалений, что потеряться можно.       Я в тебе однажды уже потерялся — до сих пор дорогу назад ищу.       Он знает, что Арсений взрывной до безумия, и в этом своём безумии самого главного — себя — не слышит никогда. Антон усмехается — видимо, тот действительно его частью себя считал, причём настолько, что относился одинаково. И Шастун верит в арсову храбрость, в его безусловную любовь, которую просто закопали слишком глубоко, чтобы слышать.       Вопросом задаётся другим — получится ли у него самого привыкнуть к новому Арсу, сойтись с его дурной, но перестроенной головой? Неизменный ответ, сложившийся изначально, когда ещё он мысленно провожал Арсения на вокзал, ломает внутри что-то ещё, не ту стену; трещит по-другому. Так, как трещало в день первого поцелуя. Это звучит горделивая броня надежды, рушащаяся к чёртовой бабушке.       Ну конечно же получится. Антона своя гордость не интересует в принципе — тому доказательство его перманентное одиночество на протяжении пары лет — он в этом плане попроще будет, поэтому где-то уже решено. Остаётся кое-что сложнее.       — Ты же не думаешь, что я от этой новости потеряю голову и сразу тебе отдамся назад? — дышит тяжело, так, что слышно через гул машин. — Ты пиздец как сильно проебался, Арс. И… внатуре не существует человека, кому я бы доверил свою жизнь, кроме тебя, я тебя, скотину, люблю, но мне даже в эти слова верить сложно. По крайней мере сейчас.        — Знаю. А попробовать мы можем? Чтобы я исправил хоть что-то, я постараюсь всё наладить, — Арсений звучит как ребёнок, сидящий на коленях у переодетого в Деда Мороза аниматора и мечтающий узнать о реальности новогоднего чуда. — Я хочу тебе доказать, что ещё заслуживаю доверия, не уебан последний. Шанс есть, как думаешь?       Антон засматривается на длинные ресницы, разглядывает треугольник родинок на щеке, будто впервые, и невольно дёргает уголками губ — издевается. А что, нельзя уже повыделываться? Нужно!       — Шансик, — хихикает, не удерживая серьёзного тона. Потому что скучал. Как же невероятно он скучал. — Иди сюда, строитель хуев.       Под довольный уличный гул Арсений делает два шажка и оказывается вплотную к своему человеку. Ведь именно это важно — не статус ваших отношений, не обручальные кольца, а простое знание, что человек есть у тебя, а ты есть у человека. Знание, что ты можешь назвать себя чьим-то без призмы нездорового собственничества — оно самое ценное. Антон думает о чём-то ещё пару секунд, а после прижимает Арсения к груди со всей дури, словно с надеждой впечатать его в себя, и больше не терять.       Но в этом нет никакой необходимости  — по каким точкам планеты жизнь ни раскидывала бы разные частички пазлов, они непременно сложатся в единую картину, если совпадают друг с другом. Может, это обычный закон притяжения или какого-то там тяготения, может, что-то вроде судьбы или вовсе волшебства — люди предпочитают думать по-своему; но суть остаётся той же. Твоё — к тебе вернётся.       И Арсений безмерно рад, что за свою жизнь называл Антона своим несоизмеримое количество раз — ведь был прав.       «Мам, представляешь, я сегодня познакомился с мальчиком Антоном, он тоже перешёл в наш класс! Теперь он мой друг».       «Ребят, знакомьтесь, это Антон, ещё бывает Шастом; мой лучший друг».       «Лад, а я могу прийти вечером с Антоном? Ну, помнишь, мой… Шаст».       «Антох, поболтаешь пока с девчонками из кружка? Дамы, это мой молодой человек. Я скоро».       И таким же Арсений считал себя для Антона — его. Хотел этого вопреки.       За стеклом балконной двери мелькает Татьяна, прекрасно всё понявшая и отсчитывающая секунды вместе с мужем по видеозвонку — Сергею вырваться из командировки не удалось. Все звуки становятся в разы громче, а громогласные удары приближают к следующей ступени.        Куранты бьют в двенадцатый раз, и Антон прижимается к арсовому виску, загадывая три слова: «пускай всё-таки Арс». Вот он, тот случай, когда желание сбудется без сожжённых бумажек в шампанском. Потому что неразлучникам друг без друга никак — Арсению без своего Попугайчика тоже.       Он же такого не встречал до и не встретит после.       Число дней до Нового Года достигло нуля.