дом восходящего солнца

      Чтобы как-то скоротать оставшееся до отплытия время (возвращаться в каюту, в которой предстояло провести ещё как минимум пять с половиной дней, раньше нужного совсем не хотелось), Хисока побродил по портовому городу, пристально вглядываясь в фигуры прохожих в неугасавшей надежде отыскать среди них что-нибудь хотя бы на йоту особенное. Но, видимо, его сегодняшний лимит был исчерпан: все поголовно жители, к его разочарованию, казались до ужаса заурядными и скучными, так что, когда часы на городской площади пробили три раза, Хисока в мрачном настроении направился в ближайший бар. — Добрый день! Что желаете выпить? — бармен, неспешно протиравший гранёный стакан, даже не взглянул на вошедшего, на автомате задавая этот вопрос уже в тысячный раз за год — может, больше. — Двойную порцию виски, без льда, — Хисока придвинул барный стул ближе к стойке. Бармен кивнул, отложил полотенце и, оценив прозрачность стекла на свет, удовлетворённо убрал стакан обратно на полку. Хисока молча следил за тем, как чужая рука умело откупоривает графин, наполненный виски до горлышка, как ловко наклоняет его почти параллельно столу, не разливая ни капли, и как янтарная жидкость охотно заполняет нутро толстодонного рокса почти до самых краёв, проделывая то же со следующим… Внутри заведения, помимо Хисоки, расположились четверо местных и два моряка — он оценил окружение, ещё когда был снаружи, сворачивал с улицы к приземистому зданию бара. Опять же, ничего примечательного: посредственные торговцы, ремесленники и быстро хмелевшие мореманы. Хисока недовольно хмыкнул, взглядом прожигая напиток в руке. Что, если разнести всё это место к чертям? Тогда хоть разбавит эту нудную скуку. Можно начать с барной стойки — бум! — и стол располовинен, стола больше нет. Затем… что бы сделать затем? Точно, точно! Перебить всю посуду игральными картами. Для такого хватит восьми… Шестёрки с тузами или лучше девятки?.. Алкоголь после этого будет литься рекой — в самом буквальном из смыслов. Два ближних столика швырнуть в дальнюю стену — бум, бум! Разумеется, он справится и без банджи-жвачки… Хисока сжал стакан до лёгкого хруста. Голодный жар уже начал проедать его плоть. Не стоило, не нужно было, не следовало… Он должен был убить мальчишку. Было столько возможностей… Он спутал ему все карты своей подкупающе честной натурой. Он сидел у него в голове всю дорогу, и с мыслями о битве из далёкого туманного будущего Хисока вовсе забыл про первоначальную цель путешествия в лес в настоящем. Прошло полдня на острове и целых семь дней с начала отплытия, а он до сих пор никого не убил. Да, он мог неплохо контролировать жажду, и у него всё ещё оставалась в запасе пара отличных противников — там, на материке, — но от небольшого развлечения на середине пути он никогда бы не отказался, особенно если фортуна сама подкидывала ему такую лакомую кость. Увы, сегодняшний шанс был упущен, и теперь Хисока сидел в этом месте, безуспешно глуша жажду виски и желая, чтобы день поскорее закончился. Тогда он с удовольствием вернётся на корабль, к своим планам по достижению основной стратегической цели, и спокойно доберётся до назначенной точки, перестав думать об одном потенциальном противнике, которого, возможно, больше ни разу не встретит. Первый стакан опустел слишком быстро. Хисока провёл ногтем по маленькой трещине на стекле и задумчиво покрутил стакан между пальцами. Виски был на удивление вкусным для дешёвого бара на острове. — Хуго, пойдёшь на сегодняшнюю церемонию? — спросил вдруг один из ремесленников, сидевший за столиком сзади. — Разумеется, — ответил тот, кого, судя по всему, звали Хуго. — И сам приду, и обеих дочек с собой приведу. Ты тоже своих сорванцов бери, Хеми. — Обязательно, — усмехнулись в ответ. — Повезло, что моему младшему тринадцать стукнуло в прошлом году. Иначе сам понимаешь… — Угу. Традиции — страшная штука. Мужчины пьяно засмеялись и громко стукнулись кружками. Бар окатил аромат хмеля и солода. Два ремесленника продолжали разглагольствовать о церемонии, и Хисока почувствовал раздражение от того, что не мог игнорировать чужую громкую речь. Он хмуро смотрел в опустевший стакан, не торопясь переходить ко второму. Бармен истолковал его молчание по-своему. — Вы ведь, я так понимаю, не местный? — спросил он, опустив локоть на стойку. Хисока покачал головой. — Я так и думал. Не видел вас на острове раньше… Сегодня у нас особый день: обряд подношения даров богу солнца и плодородной земли. На главной площади будут проводить чудесную церемонию — Хуго и Хеми как раз говорили о ней. Если хотите, уже в четыре часа… — Не интересует, — отрезал Хисока. Бармен хмыкнул и пожал плечами, отворачиваясь к полкам с напитками. — Что ж, ваше право, моё дело лишь предложить… Видимо, богам на вашем материке гораздо чаще приносят человеческие жертвы. Хисока поднял голову, заинтересованно выгнув левую бровь. — Во сколько, говорите, пройдёт церемония? — Начало в четыре часа, — охотно повторили ему. Хисока сделал пару глотков из второго стакана, бросил полторы сотни дженни на стойку и посмотрел на часы. Тридцать пять минут четвёртого… До церемонии оставалось чуть меньше получаса. Хисока вышел из бара и запустил пальцы в волосы, сжимая красные пряди с невольным стоном. Он прикрыл глаза, мысленно уже рисуя картину: вот человек, готовый отдать жизнь для бога, опускается на скамью, кладёт голову на железную пластину, вздыхает в последний раз — возможно, даже произносит молитву, — а другие уже приводят в движение адский механизм у его головы… Он видел такое на одном из островов к югу отсюда — четыре или пять лет назад. Хисока лязгнул зубами, мгновенно превратив рот в кровожадный оскал. Что ж, возможно, он всё-таки утолит свой голод сегодня. Пассивно, в качестве зрителя, жаждущего хлеба и зрелищ.

***

В четыре часа пополудни на центральной площади портового городка собралось около трёхсот человек — братьев, сестёр, жён и мужей, молодёжи, детей, стариков. Торговля к этому времени полностью прекратилась, все лавочки и магазины были закрыты — хозяева вышли на улицу встретить праздник вместе со всеми. Группы людей взволнованно обсуждали предстоявшую церемонию, всё чаще поглядывая по сторонам и нетерпеливо вытягивая головы в надежде увидеть причастных к обряду первыми. Хисока стоял у самого края толпы, бесцеремонно облокотившись на статую какого-то местного бога. Все скамьи в радиусе километра, если не больше, были заняты до отказа, так что вряд ли этот каменный бог возражал. Минутная стрелка часов на здании ратуши сместилась на пять делений, когда штильное море из тел подёрнулось зыбью оживления. Хисока наблюдал, как человеческий рой спешно делится надвое, явно уступая кому-то дорогу. Он пригляделся к общему движению масс и мысленно провёл прямую линию между ними; получилось, что путь проводивших обряд островитян лежал к помосту неподалёку от центра. Помост находился довольно далеко от статуи облюбованного им на сегодняшний вечер бога, но Хисока не собирался покидать своё место: деревянная площадка находилась примерно на уровне плеч толпы. Он вполне сможет насладиться зрелищем и отсюда. Внезапно площадь будто вся загудела, став похожей на сонмище тысячи ос. Хисока недоумённо оглянулся вокруг: люди и вправду напевали что-то, не открывая ртов. Руки всех местных жителей были воздеты к небу в молитвенном жесте. В это же время на помост поднялись трое: весь в морщинах, седовласый, однако величественного вида старик, явно привыкший быть в центре внимания, и двое зрелых широкоплечих мужчин, синхронно ставших по разные стороны. Среди зрителей понеслись шепотки: жрец, смотри, смотри, жрец, это наш верховный… — Дорогие мои, — без промедления начал старик, поклонившись, — дорогие мои, милые жители острова! Все вы знаете, зачем мы сегодня собрались здесь, все вместе, на этой самой площади. Мы преподносим дары отцу богов — богу солнца и плодородной земли, благодаря его за девять мирно прожитых лет... — долгая пауза. — Не отрицаю, временами приходилось нам трудно. И всё же мы справились, мы прошли через всё, будучи любимыми детьми всемилостивого бога. Его ясный и мудрый взор неустанно охранял наш покой, оберегал от опасностей, взамен прося у нас лишь любовь и почтение. Скажите, разве это не достойная плата за уют, за привольную жизнь на кормящей земле? Публика одобрительно зашумела. Хисока в нетерпении крутил между пальцами карту. Старик улыбнулся и, сделав помощникам знак, вновь обратился к собравшимся: — Сегодня настал наш черёд выражать любовь богу — через традицию, пришедшую на Китовый остров много, много поколений назад. Начиная с сегодняшнего дня, ещё девять безбедных лет ждёт нас впереди… Так поспешим же вознести молитвы благодарности солнцу и почве, явив их взору щедрые подношения наши! Он картинно протянул вперёд руку, и на деревянную сцену стали всходить красиво одетые женщины — неторопливо, плавно, с естественной грацией. Каждая несла на голове поднос с дарами земли — нутом, перцем, маисом, картофелем — или животного мира: шерстью овец, козьим сыром и чашами молока, ловко придерживая ношу руками. Встав полукругом с левой стороны от жреца, они замерли, призвав на свои лица улыбки под волну аплодисментов от зрителей. Хисока наблюдал за местным церемониалом, начиная откровенно скучать. Неужели бармен соврал ему насчёт самой ожидаемой части? Если так, тогда он позже вернётся в тот бар и сам устроит жертвоприношение — уже в свою честь. Словно уловив его настрой, верховный жрец резко взмахнул рукой, вновь привлекая к себе внимание: — И сегодня в своё путешествие к богу также отправится наш маленький друг… Пожалуйста, выйди ко мне и представься. После его слов на мгновение образовалась заминка, затем первые ряды расступились, уступая дорогу кому-то. Хисока перестал крутить трефовый туз и заинтригованно подался вперёд, уже предчувствуя нараставшую во всём теле сладость. Вот она, обещанная человеческая жертва… Уже совсем близко. На помосте быстро возникла стройная живая фигурка с копной тёмных волос, отливавшей на солнце зелёным. Знакомая внешность: аккуратным домиком брови, глаза как две спелые вишни, курносый нос и губы — тонкие ломтики яблок… Одежда изменилась, но в самой фигуре мгновенно и безошибочно узнавался человек, державший его за руку три долгих часа назад. Хисока выронил карту, неверяще расширяя глаза. — Я Гон, Гон Фрикс... Приятно познакомиться с вами! Туз треф бесшумно лёг на землю ребром. Лесной мальчишка стоял на сцене, улыбаясь зрителям и смущённо теребя край новой, непривычного кроя одежды. Он быстро взглянул на стоявшего рядом жреца и, получив согласный кивок, подошёл к краю сцены и поклонился. — Я очень рад быть частью общего праздника. Спасибо, что пришли сегодня на площадь… и спасибо, что решили выбрать меня! Толпа вновь зааплодировала, послышались крики и одобрительный свист. Сквозь гвалт и гомон Хисока уловил, как кто-то поблизости с беспокойством спросил: — Ему ведь ничего не сказали? Он повернул голову в поиске источника звука. Молодая островитянка, стоявшая по другую сторону статуи с ещё одной девушкой — вероятно, подругой, — взволнованно смотрела на сцену. Её соседка покачала головой, и девушка с облегчением выдохнула, сжимая в руке оберег. Хисока нахмурился, сжав губы в опасную узкую линию. Гон не знает. Ему ни о чём не сказали. Во всём теле мгновенно вспыхнула ярость. Эти островитяне… с тем, кто привлёк его? Да как они смели… Статуя справа от него резко хрустнула, разойдясь мелкими трещинами под линией пальцев. Девушки испуганно отодвинулись дальше в толпу. Хисока закрыл глаза и сделал глубокий медленный вдох. Взять себя в руки. Вот так. Не стоило забывать, где он сейчас находился. Старик добродушно обнял мальчишку за плечи и открыл было рот, намереваясь продолжить проповедь — или как уж там это у них называлось? — когда у сцены внезапно послышался крик, сумевший перекрыть шум толпы и потому привлёкший к себе всеобщее внимание. Все люди разом затихли, и крик повторился. Хисока узнал в нём надрывное «Гон». Верховный жрец торопливо спустился с помоста, и людское море расступилось перед ним, словно перед великим пророком. Он подошёл к низенькой женщине с короткими медными волосами, рухнувшей на землю в неудержимом отчаянии, нагнулся к ней ближе и принялся успокаивать, повторяя: — Дорогая Мито, это честь, это великая честь… Мито подавленно всхлипывала и несчастным взглядом смотрела на сцену, на Гона. Гон, не понимая, что происходит, в растерянности сжал пальцы в кулак. — Мито-сан… — начал он, подходя к краю площадки. Старик жестом остановил его, вновь повернулся к рыдающей женщине и мягко взял её лицо в свои руки. — Мито, моя дорогая девочка… — ласково произнёс он и, дождавшись, пока она поднимет глаза на него, приставил палец к губам, многозначительно взглянув за её спину. Мито не видела, сколько стражников собралось сзади неё, но поняла смысл этого жеста без слов. Кое-как вытерев слёзы, она медленно встала; собравшись, повернула покрасневшее лицо к мальчику и вымученно улыбнулась: — Всё хорошо, Гон, не волнуйся. Я просто так… рада твоему путешествию. Всё будет хорошо, я обещаю тебе… Жрец ободряюще похлопал её по руке, выпрямляясь, и с преувеличенным восторгом объявил всем собравшимся: — Она плачет от счастья! Со стороны Мито раздался ещё один слабый всхлип, но его уже никто не услышал: всхлип затерялся в ликующей пестроголосой толпе. — Торжественная процессия отправляется в сердце Китового острова, к подножию Моутохоры! — громко провозгласили глашатаи, проворно лавируя среди людского потока. Гон приветливо махал всем с помоста, стоя между стражниками в красивом белоснежном хитоне. Ему безумно шли и эта одежда, и этот чистый незапятнанный цвет; если бы ранее утром Хисока увидел его в таком виде в лесу, спустившимся с дерева, вполне возможно, он принял бы его за самого настоящего ангела, сошедшего с далёких небес... И прямо сейчас этого ангела намеревались отобрать у него. Хисока сузил глаза, внимательно наблюдая за сценой. Жрец начал спускаться с неё, за ним последовали девушки, несущие дары для богов; Гона посадили на плечи к стражу для удобства, ещё один страж замыкал это шествие. Они вошли в толпу без тени сомнений. Человеческая масса тотчас вобрала их в себя, окружила кольцом своей плоти; люди хлынули с площади, следуя за вождём, словно лихорадкой охваченные религиозным экстазом; масса всё двигалась, двигалась, двигалась, и люди едва не давили друг друга, пытаясь дотянуться до Гона, как будто сейчас именно он был их идолом, их священным кумиром… Десятки рук возносились к Гону — в призыве, в благодарности, в ободрении, в горячей мольбе, — но Гон, казалось, совсем не замечал их, продолжая махать загорелыми ладошками миру и рассеянно улыбаться с высоты чужих плеч. Хисока не пропускал ни одного его жеста, ступая по плоскости улиц вместе с другими. Поворот, ещё поворот. Перекрёсток. Сквер. Впереди — прямая дорога. Позади — тихая площадь, закрытые лавки, пустые дома без людей. Каменный бог с треснутым телом, лишившийся носа. Процессия неумолимо приближалась к черте. Ещё немного, и они окажутся за пределами города. Гон по-прежнему восседал на незнакомых плечах, сиял, приставлял ко лбу ладошку от солнца и лишь пару раз неуверенно оглянулся назад, надеясь увидеть низенькую женщину с короткими медными волосами. Хисока проводил их до края портового города. Затем — устроился на одной из крыш, принимаясь перемешивать карты. Шествие продолжило ход без него. Что для сотен потеря одного человека? С высоты в четыре человеческих роста всё внизу казалось мелким, ничтожным. Ничтожные люди. Пустые обряды. Бесполезные действия, обречённые чувства и связи. Хисока провожал взглядом горстки людей, подбиравшиеся всё ближе к реке, уходившие всё дальше от его изучающих глаз. Он напряжённо думал. Вёл диалог с внутренним «я». Конечно, можно было решить всё гаданием — он это очень любил, но… Ситуация была нетипичной и явно требовала другого подхода. Он вновь возвратился к эмоции, охватившей его некоторое время назад. Тогда, на площади, когда он узнал в жертве мальчишку… Стоило огромных сил сдержаться и не разнести всё к чертям прямо там. Хотя носа у каменной статуи, очевидно, уже больше не будет. Ритуал жертвоприношения… с жертвой, не подозревающей о том, что её ждёт. Даже на его не скованный нормами общества взгляд это было как-то неправильно. Хисока не одобрял такой… метод, ему нравилось, когда человек, идущий на смерть, знал об этом и отдавал себе отчёт в своих действиях. Это было увлекательно, это было то, от чего во всём теле мгновенно будоражилась кровь — совместный танец на лезвиях смерти, — это позволяло ему ярче чувствовать жизнь и ощущать внизу сладостно-жгучее наслаждение. Это всегда было просто и ясно. Естественно, в каком-то из смыслов. Но сегодняшний случай... Хисоку не покидало чувство нелепости, нелогичности того, что он видел. Он встречает мальчишку, подающего большие надежды, только для того, чтобы увидеть, как в тот же день тот превращается в жертву? Это не имело для него ни малейшего смысла… но отлично сочеталось с присущей их миру жестокостью. Убей или умри… Перед глазами встал кролик, которого потрошила лиса. Смерть от рук человека или от клыков хищного зверя… У кролика не было ни единого шанса. Хисока с силой надавил на туз треф. Метательная карта погнулась. Словно агнец, отправленный на заклание. Люди вдали уже подбирались к реке. Он всё ещё размышлял — непозволительно долго. В конце концов, мальчишка ведь пожертвовал своей игрушкой ради него… Хисока не любил оставаться в долгу. Он мог бы тоже помочь своей новой игрушке. Голосов людей уже не было слышно. Хисока убрал в карман карты и прикрыл глаза, вызывая в памяти чужие черты. Лицо — аккуратным домиком брови, глаза как две спелые вишни. Курносый нос. Губы — тонкие ломтики яблок… Он ведь даже не знает. Хисока сделал медленный выдох. Лениво прищурился, вставая на самый край крыши. Один только шаг — и баланс между жизнью и смертью нарушен. — Пусть готовят себе новую жертву, — шепнул он острову, скаля зубы в ухмылке. Лихорадочным блеском загорелись зрачки. Решено... Он поможет мальчишке. Для этого понадобится лишь пара чистых платков.