Шрам

      Дни идут медленно и уныло. Наступает июль и многие начинают уезжать на, своего рода, каникулы до родителей. Школа пустеет и в какой-то момент становится некомфортно от мысли, что пресвитеров останется больше чем учеников. Во всеми обожаемое воскресенье, ученикам дают возможность поспать дольше и посвятить день саморазвитию. То есть, как говорят все поголовно, бездельничать.       В коридорах стоит незнакомая тишина. Каждый ученик и пресвитер спит до десяти часов непробудным сном, и никто не смеет нарушить этот общий покой. Один лишь Эйтан после того вечера, будто заболел. Ранее утро застигает врасплох и заснуть больше не выходит. Лежа на спине, он пялится в потолок, сдирая заусенцы с пальцев. Поспать дольше попыток не предпринимает, ведь они заканчиваются одним: отрывать кожицу с пальцев или молча смотреть на спящего Симона, ожидая его пробуждения. Со стороны такое кажется жутким, но Эйтан мог фокусироваться только на двух этих вещах. Мысли его не на том месте. В голове полнейший бардак из-за образа Себастьяна, когда тот слышит другой вариант своего имени. Такой потерянный, нежный и настоящий предстает перед Эйтаном, не давая ни единого шанса выкинуть себя из головы.       После пробуждения и прочих утренних традиций, Симон потихоньку складывает свои вещи, собираясь на долгожданную встречу с родителями. Осознание, что Эйтан остается совсем один, вызывает непонятные ощущения. Не так давно он мечтал жить уединенно и иметь свое собственное пристанище. Но сейчас комната без Симона опустеет, оставив за собой пустые шкафы, голые стены и громкую тишину с примесью скуки.       — Этой комнате будет тебя не хватать, — сдержанно произнес Эйтан.       Симон, собирающий чемодан, прекращает сборы и присаживается рядом с другом. Оба молча пялятся на сумку, думая о своем. Каждый привык к друг другу, отрицать это было б глупостью. Но Эйтан не ожидает, что будет не готов к этому.       — Неужто правда скучать по мне будешь раз так скис? — хихикает Симон.       — Уезжай уже. Слишком ты много болтаешь, — отмахивается Эйтан.       Симон прижимает Эйтана к себе, начав раскачиваться из стороны в стороны. Старая кровать начинает издавать противный скрип, который режет уши.       — Поэтому чтоб не кис, прыгай ко мне в чемодан.       Эйтан странно косится на него и отрицательно мотает головой, считая данную шутку слегка неуместной.       — Собирайся, Эйтан. Познакомлю единственного друга с семьей, — радостно затряс за плечи друга Симон.       — Что? — от удивления начинает смеяться, продолжив. — Погоди, ты серьезно? И вообще так можно?       — Конечно. Родители только поддержали мою идею. Да и тебя очевидно легко отпустят, — пританцовывая, Симон продолжает собирать вещи.       — Ты снова начинаешь напоминать себя в первый день, придурок, — порицая, отмечает Эйтан.       — Черт, извини, я не хотел ни на что намекать. — пристыженный Симон искренне извиняется за сказанную глупость.       — Симон! Ты сказал «черт»? — наигранно удивляется Эйтан, добавив. — Ну ты и невежа.       Парни беззаботно пререкаются, уже вместе собирая вещи Симона в его дом. Эйтан невероятно рад получить такую возможность выйти в люди и увидеть мир за стенами школы, но понимает, что у него ни одежды, ни доллара. Осознание собственного неудобства горечью отзывалось в районе груди. Симон по факту везет бездомного мальчишку, приехавшего в единственной приличной одежде — школьной форме — в дом обеспеченной семьи, которая возможно будет смотреть на него с презрением и подозрением, ожидая от него какой-то глупости. Так что невежа, увы, тут только Эйтан.       Ожидание следующего дня было таким томительным, что в груди аж все распирает. Волнение переполняет, ведь хочется показаться в самом лучшем виде перед родителями Симона, которые явно не простые смертные, а богатые люди. Не выглядеть гонимым беженцем, требующим помощи или подачек.       Накрывает чувство стыда, ведь за эти дни в школе Эйтан крайне редко говорил Симону хорошие слова, да и вовсе не выглядел как человек, которого язык повернется назвать другом. Что он сделал для него, чтоб тот так легко позвал его к себе, не желая оставлять одного?       Проходящий урок в библиотеке тянется вечность. В особенности вероведение, которое из урока в урок повторяло одно и то же, но другими словами и формулировками. Забыв предметную тетрадь на прикроватной тумбе, Эйтан рисует на брульоне карикатурных человечек и какие-то фигуры, пытаясь ускорить время, которое в остальные уроки несется, словно ньянду, рассекающий по скалистой местности. За общим столом сидит Себастьян внимательно конспектирующий сказанное преподавателем, не обращая ни на кого внимания. Эйтан задумывается о том, что одноклассник напротив должен быть осведомлен о его скорейшем отъезде. Должен ведь? Но в это же время другая сторона юноши громко твердит о обратном. В действительности Себастьяну вряд ли есть дело хоть до кого-либо. Тем более до Эйтана, который собирается куда-то уезжать. Надолго или навсегда, с каких пор это волнует хоть кого-то сидящего в классе.       Тем не менее, решив, что мало, что потеряет, Эйтан поворачивает брульон чистой стороной и пишет сидящему на против.       — Я завтра уезжаю.       Позабыв про лекцию, Себастьян полностью переключается во внимание «таинственной» переписки.

— Надолго?

      Эйтан поглядывает на него, не понимая, вежливость это или искреннее желание узнать о грядущих новостях поездки одноклассника.       — Неделя. Еду в гости до Симона.       Удивленно дернув бровью, Себастьян слегка улыбается, отвечая размашистым почерком на «телеграмму».

— Рад за тебя. Тогда после сбегаем в город гулять?

      Глупо улыбнувшись, Эйтан осматривается, не обращает ли на них кто-то внимания. Но все либо спят, либо делают вид, что очень заняты. Пресвитер разговаривает сам собой, не обращая никакого внимания ни на кого кроме доски и разваливающегося учебника       — Сбегаем. Не боишься от родителей получить?       Себастьян хмурится, увидев написанный вопрос. От неловкости нос Эйтана дергается и губы поджимаются в извинительной гримасе. Рука уже тянется вперед в желании прекратить переписку. Но язык Себастьяна, облизал грифель карандаша, давая понять, что переписка продолжается.

— Скучать будешь?

      Глаза Эйтана перечитывают несколько раз увиденное. Сглотнув, юноша старается сохранить невозмутимый вид при том, что в голове ураган мыслей, а сердце безжалостно забилось быстрее. Что ответить? Как ответить? Может шутя? Или сказать правду? Или вообще пропустить это вопрос, заведя другую тему? Облизнувшись, Эйтан быстро начеркал ответ, резковато передав записку.       — А ты?       Себастьян смотрит прямо на юношу, изогнув бровь, и усмехается. В качестве ответа он сминает их тайную переписку, кладя во внутренний карман пиджака. Эйтан на такой жест иронично закатывает глаза и безразлично пожимает плечами. Но ответ его ясен, как день.       Конечно, буду.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Прибыв в центр Сент-Этьен, Эйтан растеряно оглядывается. В этом сумасшедшем муравейнике жизнь бурлит в своем ритме, а смесь запах и звуков вызывает легкую тревогу от непривычки. Юноша позабыл кого это жить в большем городе, где время не стоит на месте.       Единогласно отказавшись от такси, одноклассники принимают решение дойти до дома пешком. Озираясь, Эйтан подмечает немалое количество магазинов оружия, на прилавках которых так и цепляют глаз винтовки, револьверы и автоматы. Проходящие мимо маленькие дети, восхищенно тыкали крохотными ручками в витрины, не зная, что эта недетская игрушка погубила огромное количество людей.       Где-то неподалеку, по рассказу Симона, располагается музей искусств и ремёсел, которым владеет семья Ламарш. Коллекция музея бессчетна: научные и измерительные инструменты, механика и транспорт. Знаменитая счётная машина Леона Болле является настоящим достоянием музея, из-за которого туда приходит большое количество людей почти каждый день. По средам и субботам месье Ламарш лично проводил технические кружки для все желающих познать мир градостроительства и производства.       Спустя недолгих пятнадцать минут юноши оказываются напротив большого многоквартирного дома. Жилое здание из железобетона украшенное традиционными вытянутыми французскими окнами, которые помимо прекрасного освещения делят стену. Строгие пропорции, симметрия и размеренный ритм конструкции следуют принципам известной французской архитектуры.       — Небось живете на самом верхнем этаже? — с вырвавшимся упреком, интересуется Эйтан.       — Конечно, ночной вид города крайне необычаен. В такие моменты жаль, что я не умею рисовать. — заходя в лифт, отвечает Симон.       — А на нижних этажах дорогие квартиры? — ненавязчиво спрашивает Эйтан.       Симон пожимает плечами и спокойным голосом отвечает:       — Не знаю, там живут работники дома.       — Прислуга хочешь сказать? — слегка раздраженно кидает Эйтан.       — Работники дома, Эйтан. — хмурится Симон.       Принимая этот ответ за положительный, Эйтан прикусывает язык, чтоб словесная желчь прекратила литься с его рта.       — Где твои манеры, придурок? — про себя шепчет Эйтан.       Но мысли волной накрывают юношу. Дыхание сбивается, в сердце досадно тянет, а большой палец начинает сдирать «свежую» кожицу с пальцев. Если прислуга живет на первых этажах, то его место в подвале? Должен ли он находится здесь? Да и достоин ли этот невоспитанный бедняк без дома и денег открывать свой рот в таком обществе?       Сморгнув гнев, Эйтан переступает порог огромной уютной квартиры. В нос тут же ударяет запах выпечки. Кажется, вишневый пирог уже заждался блудных гуляк, заставляя их скорее вкусить его кисло-сладкую начинку.       Элегантность и аристократизм дома, начиная с коридора, уже заявляет о себе. Светлое дерево застилает полы дома, на котором не загромождено стоит мебель на высоких изящных ножках. Переместившись на кухню, Эйтан отмечает отсутствие заполненности из-за наличия и без того массивных предметов. Обстановка украшена искусной резьбой по дереву и выразительными орнаментами.       Несмотря на обеспеченность, семья Ламарш явно отдает предпочтению провансу — простому стилю светлых и теплых оттенков. А идея очаровательной небрежности подчеркивает уникальный интерьер квартиры, заставленной антиквариатом. Белоснежный потолок, словно полотно, украшен широкими элегантными фризами, с которого висит стеклянная люстра, идеально сочетающиеся цветом с обивкой мебели.       — Здравствуйте, родные! — охнувшая полненькая женщина, подлетает до Симона и Эйтана, целуя каждого в щеку.       Эйтан оторопел от такой ласки, но при всей своей брезгливости щеку от поцелуя вытирать не стал. Он лишь неприятно сморщивается и натягивает что-то на подобие улыбки. Все это так приторно сладко, что даже тошно наблюдать. Лобзания, громкий смех и эти нескончаемые касания. Эйтан каждый раз дергается. Каждое трепание по голове остается ожогом.        — Ах, я кажется целую вечность не ел пирог с морелью.       Эйтан непонятливо косится на Симона, но вопросительный взгляд мадам Ламарш смущает его. Юноша старательно мотает головой, показывая, что все порядке, но продолжает думать о новом слове, которое созвучно с...       — Эйтан, прошу нашей шумной и веселой компании не стесняться. — обойдя юношу сзади и положив руки на плечи, мадам Ламарш подводит Эйтана к столу. — Проходи обедать, а мой мальчик поможет разлить мне горячий чай.       Все это так странно, непривычно и по-детски. Хохочущий Симон, чья мама не может оторваться от его щек ни на секунду. Симон, носящийся по кухне и напевающий какую-то несуразицу, накрывает на стол. Пока Эйтан смотрит на этот театр с слегка перекошенным ртом, сузив свои глаза. Это все так… Так словно такого не может быть.       Взявшись за руки, семья Ламарш принялась молиться. Эйтан несильно поджимает губы, но не отказывается от этой затеи, показывая уважение дому семьи. После кротких слов и произнесенного в конце «Аминь», хозяева и их гость обсуждают все и ничего. Начиная с достопримечательностей города и заканчивая веселым детством Симона. Кислый сок от крупных гроздей ягод растекается по губам, капая на пальцы. Но даже эта крохотная неловкость никак не отражается на беззаботной беседе двоих, пока Эйтан молча впитывает их будничный диалог.       И вроде сейчас все прекрасно. Эйтан вырвался, смотрит на мир, знакомится с людьми и проводит время с не чужим для себя человеком. Но что-то продолжает мучать, кусать и разбивать на осколки. Зависть? Обида? Злость? Даже в такой солнечной обстановке, Эйтан чувствует, как темнота душит его, и прошлое не дает себя отпустить.       Заканчивая с плотной трапезой, юноши благодарят мадам Ламарш и отправляются отдыхать после дороги. Комната Симона встречает запахом свежего постиранного белья и чистоты. Широкие окна создают хорошее освещение, благодаря которым ветер без стеснения гуляет по комнате. Слева от большой кровати с изогнутыми ножками за бежевой шторкой скрывается личная ванная не менее больших размеров. Вопреки издержек сдержанного декора, комната Симона отличается загроможденностью из-за немалого количество игрушек.       — Эйтан, точно! Мама хочет подарить тебе прелестный костюм. Пойдем приме…       Не давая беззаботном лепету продолжится, Эйтан громко перебивает:       — Нет.       — Но ты его даже не видел. Он дивный, — Симон распахивает огромный платяной шкаф в поисках костюма.       — Сказал же нет, — недовольно ворчит Эйтан.       Костюм, да еще и дорогой хотелось бы любому современному юноше сейчас. Но из-за стыда и, возможно слегка глупых, принципов он не мог позволить себе такую роскошь.       Не слушая, Симон, под обреченный вздох, достает и несильно кидает шикарнейший костюм темно-синего цвета с молочной рубашкой и широким галстуком с узлом Windsor, который украшается декоративной булавкой. Глаза Эйтана мигом загораются, ведь наряд действительно дивный, Симон ни каплю не приукрашивает.       Переодеваясь, Эйтан не решается подойти к зеркалу. Привыкнет к такому внешнему виду и будет закипать из-за зависти и бесконечных сравнений с другими.       Симон торопливо подводит Эйтана к зеркалу и скручивает губы бантиком, подмигнув. Эйтан слабо смеется от такого жеста, но кивает. Выглядит он почти как Хампри Богарт. Стройная фигура, карие глаза со смуглой кожей и небольшие кудряшки в сочетании с этим костюмом делают из него горячего джентльмена, забежавшего в паб на стакан виски со льдом. Покрутившись, Эйтан, пританцовывая, играет плечами, от чего ребята дружно смеются, воображая себя важными шишками.       — Сердце Виржини покорено, у нее нет шансов пройти мимо такого очарования. –театрально положив руку на сердце, а вторую на лоб, Симон изображает обморок. Эйтана начинает смеяться громче от невероятно глупого вида своего одноклассника, кивая:       — О, да, думаешь только у нее?       Симон удивленно подскакивает, спрашивая:       — А что есть еще кто-то, кого ты хочешь очаровать?       На миг задумавшись, Эйтан отрицательно мотнул головой. Потому что и в правду некого. Хотя на реакцию Себастьян он бы взглянул.       — Костюм дивный, но принять не могу. — взглянув на себя последний раз, Эйтан начинает раздеваться.       — Так, Эйтан, я понимаю, — на слова Симона, тот получает отрицательное качание головой. — Нет, я понимаю. И еще очень стараюсь не сказать какую-то глупость, но…– Симон выдыхает. — Но не пропадать же ему зря, верно? В нем я, как мешок с картошкой, а ты очень даже ничего, да и вообще надо выгулять тебя в таком виде. — Симон несерьезно, но по-отчески поправил галстук.       — У тебя не вышло. — говорит Эйтан под непонимающий взгляд Симона. — Ты сказал глупость, придурок. Но спасибо, если он действительно вам так не нужен. — Эйтан слегка приобнял одноклассника.       Но ты никогда не поймешь.       Проснувшись среди ночи, Эйтан медленно моргает в попытке вызвать сон обратно, но даже мягкая перина и щекотливый холодок совсем не убаюкивает его. Аккуратно встав, чтоб не побеспокоить дрем Симона, он надевает домашние тапочки и на цыпочках крадется к балкону. Резкий порыв ветра крайне бодро встречает юношу, от чего едва застегнутая рубашка распахивается, демонстрируя всему городу нагой торс. Эйтан устало подходит к балюстраде и устремляет свой взгляд на ночной город. Со стороны он точно походит на хозяина этой квартиры, решившего среди ночи побаловаться сигареткой. Пустые глаза осматривают уличные фонари, изредка проезжающие машины и еле приглядываемые очертания зданий. Голова Эйтана разрывается. Он предполагает, что это от сна на новом месте. Но нет. Глаза мокнут, а внутренняя дрожь, точно паразит, распространяется во всем теле. Эйтан злостно растирает лицо в попытке прервать всхлипы, которые с каждым подходом громче и громче. Жизнь наградила его всем дерьмом, которое только могло взвалиться на человека. Смерть, без конца наступающая на пятки. Недуг, которые не дает быть нормальным членом общества. У Эйтана не будет жены и детей, он не посадит дерево, а фамилия Авадья закончится на нем.       Рука вновь тянется в портсигар, но пальцы нащупывают лишь остатки, рассыпавшегося табака. Эйтан сдувает их с пальцев, наблюдая как те рассеиваются, словно их и не было. Руки бессильно падают на балюстрады, а заплаканные глаза устремляются вниз. Один прыжок исправил бы все. Его мысли затихнут, и сердце перестанет биться в тревоге. Он будет спокоен. Все равно никто не заплачет и не произнесет тост в память о нем. Он — это ничего.       Бессильно присев на холодный бетон, голова Эйтана падает на колени. Поток слез прекращается, оставляя лишь редкие всхлипы. Тело дрожит, выдавая срыв Эйтана подчистую. Если кто-то увидит его в таком состоянии, то точно сочтет его слабым и ничтожным. Но это случится явно не сегодня, правда?

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Шли дни. Эйтан каждое утро просыпался с эйфорией, проводя одни из самых ярких дней своей жизни с Симоном. Та ночь испарилась, и это точно заслуга Симона. Юноши пробовали разные блюда и десерты, гуляя днями по пыльному городу. Знойная жара никак не мешала проводить эти деньки ярко и весело. Симон оказался еще большим болтуном, чем казался. Он мог говорить абсолютно о любой мелочи, попадавшейся ему на глаза. Этот несмышлёный со стороны парень хранил в своей голове куча интересных историей, которые Эйтан, удивительно, слушал с нескрываемым удовольствием.       А чего стоят их шутки? Например, ситуация с павлином. Гуляя по парку, друзья наткнулись на бродячего коллекционера птицами. Удивительно, что такое занятие еще имело место быть в таком современном мире. Впечатленный Эйтан не решался подойти посмотреть поближе на птицу с других краев, пока сильный толчок Симона не оставил его без выбора. Смущенный юноша подкрадывался к птице, желая рассмотреть яркие узоры ближе, и по возможности дотронуться до сказочного оперения. Но не успев протянуть потную от волнения ладонь, павлин яро заверещал от приближения неизвестного, начиная неистово махать крыльями. Не ожидавший таких повадок, Эйтан резко попятился назад, запутавшись в своих ногах, и приземлился прямо на мягкое место.       Безудержный смех Симона сразу же захлестнул весь сквер, а руки обхватили живот, стараясь удерживать тело от падения. Эйтан тут же нахмурился, не желая показывать окружающим свой конфуз, но губы предательски задрожали из-за вырывающегося веселья. Ситуация со стороны выглядит крайне комично, что даже суровой коллекционер пустил сиплый смешок от произошедшего.       Или поход в музей отца? Техника, математика и механика для Эйтана была самым желаемым в изучении. Глаза юноши горели, когда он проходил около экспонатов, которым было лет в два раза больше чем ему. А когда пальцы коснулись печатной машинке, Эйтан даже взвизгнул. Но тихо, а то взрослому парню не положено себя вести так. Симон, наблюдающий за горящими глазами друга, улыбался во все тридцать два, искренне желая порадовать сильнее.       — Это невероятное зрелище. Жизнь не стоит на месте настолько! — Эйтан широко расставил руки, внимательно оглядывая все вокруг.       — Ты говоришь, как мой отец, он тоже с ума сходит от проводков, винтиков и приборов.       Эйтан осуждающе изогнул бровь:       — Винтики? Ну даешь.       — Между прочим, когда ты назвал библию сборником сказок, я молчал.       — Справедливо. — Эйтан искренне посмеялся и активно закивал Симону.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Каникулы, увы, не бесконечны. Потому их последней остановкой остается поход на выступление известной французской джазовой исполнительницы Дамии. Месье Ламарш, наконец получивший выходной, приглашает молодых ребят посетить такое взрослое место. Где курение и алкоголь не будут табу, и танцы с музыкой поднимут на уши весь город.       Войдя в ночной кабаре, Эйтан сразу же отмечает огромное количество людей. Очевидно здесь собирается весь свет французской богемы. Юноша неоднократно по рассказам одноклассников слышал, что кабаре — развязный вид развлечений. Но этому заведению далеко до пошлости и режущей глаз пестроте. Начинающие поэты рассказывали прозы под звуки концертного рояля, помогая сократить ожидание до выступления главной звезды вечера.       Не на долго выйдя из заведения, Эйтан закуривает. Он осматривает мир вокруг себя и только сейчас в полной мере осознает, как же он далек от всего этого. Даже такое простое слово как «удовольствие» является для него той еще новинкой. Люди посвящают другими стихи, люди целуются за углом, люди обсуждают свои юношеские годы. Люди жили и живут дальше, несмотря ни на что. Но помимо тягостных рассуждений есть другое чувство. Как же этот мир удивителен и интересен. А это только один город. Впереди его ждет разные люди и их традиций, которые Эйтан с нетерпением желает узнать. Тревога и обида перед всеми начинает потихоньку притупляться, когда смотришь на то, как все идет своим чередом.       Боковым зрением Эйтан замечает, выходящего месье Ламарша. Юноша тут же бросает сигарету, не желая показаться в неприглядном виде, но уверенная ухмылка справа протягивает ему новую сигарету.       — Месье Ламарш, думаю Симон заскучает без меня, пока я тут прохлаждаюсь. — Эйтан отказывается от сигареты.       — Воспитанная молодежь. Не стесняйся, Эйтан, давай покурим. — присев на деревянную лавку, говорит месье Ламарш. — А за Симона не волнуйся, он заслушивает дивную прозу, совершенно не слушая отца, которого не видел его так долго. — хриплый голос делает внушительную затяжку.       Неловко посмеявшись, Эйтан присаживается рядом и закуривает, вдыхая запах вечернего лета.       — Ты знаешь, Эйтан, Симон — мальчишка, не видевшей ужасов жизни. А ты — да.       От такой прямоты Эйтан едва не поперхнулся дымом, но продолжает слушать.       — И мне жаль, что ребенок вроде тебя застал это. Но я, как эгоист и любящий отец, рад, что у Симона появился такой друг, который сможет научить его жизни. — тепло взглянув на Эйтана, продолжает месье Ламарш. — Ты хороший парень, Эйтан.       — Простите за прямоту, но как вы поняли, что я хороший, месье Ламарш?       Статный мужчина выбрасывает окурок и усмехается, отвечая:       — С тобой приятно курить.       Эйтан тихо усмехается, прокручивая слова месье Ламарша в голове. Увы, до хорошего человека ему ох как далеко. Знал бы этот мужчина насколько Эйтан болен своей болезнью к парням, то тут же забрал свои слова обратно. Он испорчен, бракован. А будь Эйтан верующим, то сказал бы, что он проклят. Одно сплошное недоразумение.       Надтреснутый и хриплый голос Дамии заставил весь зал сразу же замолчать. Высокая фигура с внешностью греческой богини плавно перемещалась по сцене, напевая о доблести солдатов. Певица не только чарующим голосом, но и движениями своих рук отыгрывала и показывала трудности, пережитые людьми. Аура порядочности и тактичности окутывает стены зала, заставляя всех прохожих остановиться и послушать повести о человеческой жизни. Секрет своего пленительного голоса Дамия раскрывала, не стесняясь: «Три пачки Gitanesв день!». И под общий смех дам и месье, продолжает свою песню, которая отзывается в сердце каждого бедняга и богача.       И сейчас Эйтан среди них всех чувствует тоже самое и в каждом слове находит отголосок своей истории. А главное, что он чувствует ее. Чувствует жизнь, а не существование.       Прощание вышло эмоциональным и слезливым. Пока Эйтан скромно улыбается семье Ламарш, те пустили скупую слезу, провожая Симона обратно.Другой бы мальчишка стеснялся, когда мама зацеловывает и обнимает каждую минуту своего сына, но только не Симон. Он ценит это чрезмерное внимание и ласку. И это чувствуется. Понимание, что в этом мире все невечное и его нужно ценить. Если есть выбор порадовать своих близких или увидеть их, то нужно им пользоваться, хвататься за него. Страшно спустя года проснуться в холодной квартире, закурить и горестно осознать, что все, кто любил тебя исчезли из серого настоящего. Эйтан понимает и ни капли не насмехается.Красная помада мадам Ламарш не прошла и мимо Эйтана, оставляя алый отпечаток на слегка колючей щеке. Жест этот так искренен, что будь в комнате очень холодно, этот родительский поцелуй тут же образовал костер.       Смотря на эту идиллию, царящую прямо здесь и сейчас, улыбка Эйтана впервые теплеет и глаза принимаются запечатлеть навсегда в памяти эту картину. Такая беззаботность, искренность и доброта исходит ото всюду. Сердце, которое недавно облилось бы завистью, сейчас трепетно бьется от мысли, что счастье и любовь еще не ушли из суровой реальности.