Шрам

      Короткий диалог ситуации не поменял.       Очевидно какие-то изменения их общение потерпело. И, к радости Эйтана, положительные. Пропало это огромное, как кратер, чувство неловкости и стыда, благодаря чему, разговоры стали более живыми. Постоянное обсуждение зевак прекратилось сиюминутно, увидев болтающих Себастьяна и Эйтана. Со стороны незнающих все вернулось в прежнее русло. Однако «но» присутствует. И не одно.       Ехидная улыбка и искрящиеся глаза исчезли также быстро, как и появились. По крайней мере так ощущалось Эйтану, который явно привык ко всему этому. Он скучал по неожиданным появлениям за спиной, по снисходительному взгляду, по остроумным шуткам. По голубым глазам и идеально контрастирующему шраму.       Хотя последние два пункта являются точно лишними.       Самым, пожалуй, важным было услышать человеческое «извини». Эйтану не хочется выяснять, что произошло тогда на озере. Это будет лишним, и запутает его в тройне. Копаться в чьей-то душе, когда в своей творится бардак — не в его интересах. Несмотря на то, что заинтересован.       — …И она говорит мне, что мы в ближайшее время поедет на фестиваль в Париж, Эйтан! Учитель даже не заикался об этом, видимо хочет удивить меня. — восторженно рассказывает Симон.       Эйтан кивает, слегка засматриваясь на Себастьяна, сидящего впереди него.       — Я и Аннет поем вместе. Это звучит, как сказка. — Симон поворачивается к другу, в попытке схватить за руку, но резко останавливается. — И что это такое?       Эйтан моргает и поворачивается к Симону и вопросительно изгибает бровь:       — Тебе мое благословении нужно или что?       — Каплю внимания получить было бы прекрасно, — демонстративно отворачивается.       Эйтан вздыхает и слабо улыбается.       — И что вы будете петь в Париже?       Глаза Симона тут же загораются, и он продолжает. Руки летают в разные стороны объясняя куда они поедут и чем будут заняты. Глаза, каждую минуту меняющиеся в размере, готовы вылететь из орбит. И рот, не затыкающийся ни на секунду, как всегда.        Неожиданно громкий удар по деревянному столу прекращает оживленную болтовню. В тот же миг Симон принимает позу прилежного ученика, чей нос утыкается в книгу. Сидящий полу боком Эйтан растерянно разводит руками, пока весь класс в упор глядит на него. Осуждающие и хихикающие взгляды сливаются во едино, когда только голубые выбиваются из толпы. Эйтан молча спрашивает «что надо», но ответа не следует. Себастьян отворачивается, будто ничего и не произошло.       Даже сидя в одной компании и слушая тупые байки Юседа, Себастьян сидит так, словно слева от него комнатное растение, а не Эйтан.       Как можно не разговаривать в небольшой комнате, когда вокруг вас только комод да кровати?       Облокотившись на стену, взгляд Эйтана устремляется в потолок, пропуская пустую болтовню мимо ушей. Типичные заголовки для историй Юседа: выпивка, сигареты и девчонки. Как он не устает засматриваться на фигуру чуть ли ни каждой дамы, затем держать эти наблюдения в памяти, чтобы в конечном счете рассказывать парням о своих изучениях.       Юсед явно болен. Либо он яркий представитель извращенцев в современном обществе. Эйтан молча улыбается от своих забавных рассуждений. Строить теории о придурке, в разы интереснее слушать этого же придурка.       Подавляя зевок, Эйтан слегка поворачивает голову в бок, стараясь принять полу лежачее положение. Слегка приспустившись, он прикрывает глаза в надежде на кроткую дрему. Но мизинец пробивает током из-за едва уловимых поглаживаний с правой стороны.       Тут же взбодрившейся Эйтан осторожно переводит взгляд на Себастьяна, невозмутимо обсуждающего что-то с парнями. На красивом профиле ни одного признака, что сейчас что-то происходит: мягкие губы растянуты в слабой улыбке, а юркий язык иногда проходится по нижнему ряду зубов. Эйтан уверен, что сердце Себастьяна бьется в привычном ритме, в то время как его чуть ли не подпрыгивает от сильных ударов под ребрами.       Из-за страха раскрытия Эйтана слегка потряхивает. Бегающий взор перемещается с одного лица на другое в поисках осуждающего взгляда. Но чужой мизинец, словно чувствуя эту панику, сжимает крепче.       Громкий и тяжелый выдох так и норовит привлечь лишние внимание, но Эйтан подавляет его. Его эмоции можно сравнить с качелей, набирающей обороты. Раскачиваясь с паники и страха, он долетает до нарастающего возбуждения.       Монолог про извращенцев, как нельзя кстати, всплывает в голове. Как выясняется, увы, но не Эйтану рассуждать не подобные темы. Потому что сейчас он себя чувствует в разы глупее Юседа.       О каких обидах и недосказанностях можно рассуждать, если Эйтан только и ждал, когда Себастьян сделает хоть что-то. И это «что-то» явно получается намного лучше, чем он мог себе воображать. Чужое прикосновение мизинцем, что до смешного глупо, распаляет Эйтана, от чего в голове рисуются сцены с возможным продолжением этого момента.       Темные глаза с подрагивающими ресницами решают взглянуть на Себастьяна, удивительно болтающего без умолку. Он рассказывает что-то о себе и своем дяде, что редкость. Тоже нервничает?       Спустя мгновение Себастьян ловит внимательный взгляд слева и немного приподнимает бровь. Кончик языка быстро скользит по сухим губам. Специально или нет — не столь важно, эффект это возымело. У Эйтана каша в голове, и такой функции как «соображать» у него пока нет, от чего он пялится на Себастьяна, выпаливая:       — Я прослушал.       — Ничего страшного.       Эйтан замечает дергающийся кадык Себастьяна, но виду никакого не подает, слегка закусывая щеку изнутри. Ему необходимо взять себя в руки, дабы послушать то, что и не слушал вовсе.       Но нежное поглаживание не прекращается ни на минуту. Мизинец Себастьяна то легко царапает, то проваливается между другими пальцами, сплетая непонятные узоры. А Эйтан, как настоящий слушатель, изредка кивает, не отворачиваясь от рассказчика.       Но всему есть предел. Эйтан чувствует себя оголенным проводом, который вот-вот начнет искрить. Нужно уходить пока последствия не нарисуются сами по себе. Он грубо отворачивается, нервно выдергивает руку.       — Не хотел перебивать, но я пойду. Мне бы подготавливаться активнее к экзаменам.       — Дельная идея, не хочешь позаниматься вместе? — улыбаясь, спрашивает Себастьян.       — Нет.       От такого резкого отказа поднимается гул. Абсолютно каждый считает нужным объяснить, какой Себастьян способный, умный, да и репетитора тебе тут лучше не найти. «Хватай обеими руками и ногами!», — твердят все, но Эйтан думает слегка о другом.       Безвыходная ситуация. Доказывать обратное бесполезно и бессмысленно, потому Эйтан отчаянно кивает, натягивая фальшивую улыбку.              Сидя в комнате за учебниками, Эйтан никак не может сосредоточиться из-за чужого присутствия в чужой же комнате. Разминая шею и пропуская все рассуждения мимо ушей, он прямо смотрит на двигающиеся руки Себастьяна, объясняющие ему, кажется, философию.       — Твой выбор на кого лучше опираться в философии, но на мой взгляд, легче, исходя из моих записей, Марк Аврелий. — Себастьян протягивает свою тетрадь. — Вот, возьми до следующего урока, гораздо легче будет.       — Какого хрена это было?       — Ты про Аврелия? — Себастьян тепло усмехается.       — Я про все, — и тише добавляет. — Про всю эту хрень.       Себастьян поджимает губы. Молчит. Длиться это не больше минуты, но по ощущению гораздо больше.       — Когда я тебя в первый раз увидел, в душевой, обратил внимание, что…– Себастьян неловко запинается.       Эйтана будто водой окатывает. Кончики пальцев холодеют, а сердце тарабанит так, что готово выскочить. Он понимает. И, к сожалению, помнит свой конфуз в душе.       Тело не произвольно поворачивается в пол-оборота для готовности сбежать. Но теплая рука Себастьяна ложиться на плечо, аккуратно сжимает.       — Думал позабавиться. В школе скучно. Начал доставать тебя, нравилась твоя реакция. — Себастьян стыдливо смотрит в лицо Эйтана. — Прости.       — Это все? Мне долго сидеть, как идиот? — голос Эйтана холодный.       — Я разглядел тебя на соревновании. Ты стал других тонов — ярче и четче, — удерживая говорит Себастьян. — Чем больше общался, тем лучше видел, что ты больше чем эта серая школа.       Себастьян тяжело вздыхает, но тем не менее продолжает:       — Но видеть твою реакцию мне нравилось все равно. Улыбка… — Себастьян резко замолкает. — Ну и все там получилось слишком. Вышло то, что вышло. — отрезает он.       Эйтан решительно встает. Непонимающий, что чувствовать, он нервно ходит по комнате от одного угла в другой.       Кем он был, а кем является сейчас для Себастьяна. Шуткой, экспериментом или среди всего этого дерьма есть луч искренности?       — Любимец всех не задумывается о чувствах других. Если бы все только знали, какое ты чертово гадство. — выплевывает Эйтан.       Себастьян сильно хватает Эйтана и тянет ближе к себе:       — Мне нравилось каждое наше времяпровождение, — смотря в глаза, Себастьян ровным голосом добавляет. — Каждое, Эйтан.       Эйтан утихает, и взгляд его смягчается. Есть в словах Себастьяна что-то искреннее или осознанное, но что именно — непонятно. То, что так хотелось услышать — наконец услышано. Дело в этом?       — Ты больше чем закулисье, работающее для моего одобрения. Я не сразу это понял, прости меня за это. Ты личность, чьи границы стоит уважать.       Эйтан смотрит на Себастьяна и непонимающе хлопает глазами. Откуда столько спеси и самомнения в юноше, который помог выпившим новеньким помочь дойти до комнаты.       – Кого ты из себя корчишь? Не верю, что у тебя не появилось за такое время ни одного друга — плотнее сжимает ладони Себастьяна и тянет на себя.       Себастьян мимолетно улыбается и почти шепчет:       — Статус, возможности и кошелек. Кредо моей семьи. И желание других поиметь с меня это очевидно.       — Ты слишком много думаешь о себе и своем сранном кошельке. — Эйтан криво усмехается, мотая головой.       — О тебе.       Эйтан закатывает глаза. Конечно, он будет тем еще вруном, если не признает, как хорошо это прозвучало. Но знать Себастьяну об этом не нужно.       — Я уважаю тебя и хочу общаться как раньше. Хочу, чтобы ты узнал меня и сам сделал вывод — нужно тебе общение со мной или нет.       — А какой вывод делать из этого разговора? — Эйтан задумывается.       — Товарищи? — предлагает Себастьян.       — Пожалуй.       Да, товарищи себя так и ведут. Рука в чужой руке, как влитая — отпускать не хочется.       Но Эйтан не был собой, если бы грубо не вырвался из рукопожатия.       — Проговори еще раз, как относишься ко мне.       — Ты мой товарищ. Я уважаю тебя и твои принципы. Мне жаль, что я недооценил тебя.       — А может еще на колени встанешь? — шутит Эйтан.       Себастьян прикусывает губу и усмехается:       — Я буду иметь ввиду, что тебе нравится такое.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Бездумно, однако со спокойной душой Эйтан слоняется по коридорам. Привычные стены, привычные звуки — ничего нового. Но постоянство — это ведь хорошо. В случае Эйтана так точно. Травматичных событий ему хватило, так пускай же школа и остается домашним пристанищем.       Отворив двери капеллы со свойственным скрипом, Эйтан застает отца Дюфресса, приобнимающего за талию Симона, который распевает на всю комнату.       Есть в его голосе что-то умиротворенное. Талант, не иначе.       Присев на лавку и подперев голову, Эйтан принимается наблюдать за занятием учителя и ученика. Конечно, их отношения является чем-то большим, чем просто наставничество — это видит каждый.       Дюфресс является для Симона проводником, через которого он может обращаться к Богу. Отец — эталон и пример для подражания. Симон неоднократно заявлял, как ему повезло, что выбрали именно его среди остальных.       Появление Эйтана не остается незамеченным: Дюфресс стал менее расслаблен, а Симон более не внимателен из-за появления друга. Помахав Эйтану с лучезарной улыбкой, он подходит ближе.       — А ты чего здесь?       Эйтан стушевался.       И в правду зачем пришел. Потому что живем вместе, и привык засыпать тоже вместе? Или хочется поделиться, о чем поговорили с Себастьяном?       — Не знаю, позвать покурить думал.       Симон усмехается и крутит пальцем у виска.       Эйтан поджимает губы и кивает, отвечая на усмешку улыбкой. Приглашение донельзя привлекательное.              Тем не менее, укутанные в колючие шарфы поверх тулупа из овчины, ребята сидят за зданием, наблюдая за звездным небом. Уже не стесняясь и не думая о предстоящем выговоре, рука Эйтана тянется в портсигар. Но тот пуст, и меж пальцев только остаток табака.       — Вот и отлично, хоть вонять не будет. — заключает Симон.       — Своему отцу ты тоже такие наставления даешь? — стряхивая с пальцев грязь, интересуется Эйтан.       — Не рискнул бы. — короткая пауза. — Зато мама говорит.       Оба юноши усмехаются, представляя эту до коликов комичную картину. Не зная мадам Ламарш, Эйтан не смел допускать бы и мысли, что кто-то рискнет воспитывать месье Ламарша. Но эта миниатюрная женщина точно способна на многое, так что тут без сомнений.       Симон поворачивается к Эйтану и аккуратно спрашивает:       — А твой папа?       Эйтан поднимает взгляд на напряженного Симона, который будто руку в клетку зверя засовывает. Смотрит исподлобья, ожидая пинка и катись куда подальше.       Эйтан расслабленно вздыхает и отвечает:       — Отец был строг по натуре и плохо умел показывать свои чувства. Возможно из-за ситуации, в которую мы попали. Но он всегда опекал и защищал меня       Симон кивает и с легкой улыбкой призывает продолжить рассказ.       – В детстве в редкие дни мы играли вместе, помню его тихий смех. Это было так давно. — слабо улыбается Эйтан. — Помню няню, которая вечно возилась с моим скверным характером. Наверное, я был тем еще выскочкой.       — Ничего не поменялось. — добавляет Симон.       Эйтан цокает, но рассказ продолжает.       — Он был высоким мужчиной, всегда чем-то вкусным пахло от него вперемешку с сигаретами. А лицо…       Эйтан осекся.       Не помню.       Симон вопросительно смотрит на потерянное лицо Эйтана.       — Волосы вроде такие же как у меня, а глаза…–       Эйтан грустно усмехается. Он кусает губы, пока пальцы раздирают кожицу вокруг ногтей.        — Симон, я не помню. — шепотом добавляет Эйтан.       Внимательно изучающий его Симон резко прижимает к себе друга и с небольшой улыбкой произносит:       — Это не страшно.       Эйтан тут же ощетинивается и грубо дергает плечом. Он злобно смотрит на Симона, будто тот обесценивает его чувства.       — Я серьезно говорю — это не страшно. — голос Симона впервые ровный и серьезный без намека на юмор. — Сейчас он бы выглядел совсем иначе. Остается только гадать. Важен сам факт, а не его цвет глаз, фигура или прическа. Ты помнишь тепло рук, смех и его защиту. — Симон переводит взгляд на ночное небо и тише добавляет. — Вот что страшно забыть.       Губы Эйтана дрогнули, он не мог проронить ни слова, потому тоже уставился в темную пучину звезд.       Молчание. Но глубокое и многозначительное. Оно повисло и накрыло парней, как купол, защищающий ото всех. И скорбь, и радость воспоминаний порхают над Эйтаном. Но в груди не щемит от боли.       — Как думаешь он еще рядом со мной? — слегка дрожа спрашивает Эйтан.       — Четвертая звезда слева. Это он смотрит на нас. — без раздумий отвечает Симон.       — С чего это?       Симон уверенно продолжает:        — Когда человек уходит к Богу, то через звезду, как через бинокль, он наблюдает за своими родными. А эта звезда сейчас самая яркая, потому что твой папа чувствует, что нужен тебе сейчас.       Устремив взор в небо, он сквозь пелену собирающий слез смотрит на четвертую звезду слева. Бесспорно, сияет она сейчас ярче всех. Изредка мигая, словно посылает знак, что это правда Эзра Авадья — отец, который никуда не уходил.       Смаргивая непрошенную слабость, Эйтан неотрывно смотрит. И по какой-то неизвестной причине верит в то, что говорит Симон. Хотя вчера назвал бы это полнейшим бредом.       — Если умру раньше, то обещаю быть твоей самой яркой звездой, Эйтан. Чтобы не случилось, даже в самый туманный день разглядишь меня. — Симон поворачивается к Эйтану, трепля его по волосам.       Эйтан поджимает губы и опускает взгляд в пол. Он пытается подобрать правильные слова, но никак не может сказать то, что чувствует. Страх и неуверенность играют им, и этих чувств он слабее. Начиная неловким «я…» и тут же замолкая, он треплет себе затылок в попытке привести себя в чувство.       Наблюдающей за этим Симон по-доброму усмехается.       — Я кажется понял тебя. Все хорошо.       Эйтан рывком обнимает Симона. Объятья получаются крепкими, но довольно короткими и неловкими. Потому спустя секунду Эйтан встает и молча уходит в школу, обернувшись всего раз, дабы проверить Симона.       Обещаю никогда не дать тебя в обиду.