Шрам

      Утро начинается с шума. Помимо овощного салата с поджаристой куриной грудкой, на завтрак подают бесконечную болтовню про волонтерство на цветочном поле, где нужно вспахать все, что от него осталось. Несмотря на середину осени, природа еще не успевает впасть в спячку. Листья не до конца пожелтели, а земля. покрыта жухлым зеленоватым ковром. Только изредка холодный ветер по вечерам пробирается до самых костей, напоминая, что лето уже давно позади.       Теплое солнце, подглядывающее из окна, согревает проявившиеся щеки и менее костлявые руки Эйтана, которые ковыряются в тарелке. Иногда, засматриваясь в зеркало, он замечает, как приобретает менее болезненный вид. Торчащие ребра, не статная спина да та же щуплая задница — все исчезло. Он хорошеет, превращается медленно, но верно, в мужчину. Видеть такие изменения приятно и, конечно, это придает уверенности.       — Выбраться на пару миль отсюда — хорошая новость, — между делом начинает Эйтан.       — Пустое поле — предел моих желаний. Хоть бы день не трогали нас бесполезным занятием, — потирая переносицу, добавляет Себастьян.       — Предел моих желаний, — кривляется Симон. — Это помощь ради общего блага.       — Научи его не подслушивать и не лезть в разговоры взрослых, pessim, — Себастьян улыбается уголком губ.       Эйтан закатывает глаза на такое неуместное и детское поведение Симона, который очевидно пытается перетянуть на себя одеяло.       На рассказ о перемирии с Себастьяном сосед по комнате отреагировал глупо и странно. Заметная ревность, что якобы Себастьян займет место «почетного лучшего друга», и Эйтан забудет про него. Нелепо — слово, идеально характеризующее поведение Симона, который так ошибается. Но пусть он думает, что хочет. Эйтану в тягость объяснять и приводить доводы, которые уже и так прозрачны, как вода.       — А мы что-то садить будем или…не знаю, пикник?       Себастьян тихо посмеивается с вопроса Эйтана, кладя голову на руки, смотря прямо на одноклассника.       — Смотри, Эйтан, — откладывая столовые приборы, начинает Симон и складывает руки в замок. — До войны, что ты прекрасно понимаешь, на том поле росли тюльпаны. Мы часто с родителями ездили туда на прогулку, когда я был ребенком, — мечтательно прикрыв глаза, дополняет, — Красота       Эйтан поджимает губы и быстро кивает, намекая прекратить рассказ Симона, который ни разу не обходится без тончайших намеков на различные аспекты прошлого. Безусловно, Симон это делает точно не специально, но раздражение от этого никуда не девается.       Покончив со всеми утренними процедурами и постояв с молящимися в капелле, ребята приступают к сборам. Пресвитеры заведомо положили в их комнаты рабочую одежду, состоящую из бездонных штанов, теплой рабочей куртки и резиновых сапогов с начесом. Нацепив эдакий мешок картошки, Эйтан крутится и довольно цокает, замечая, что болоньевые штаны идеально сидят на его бедрах, а не ползут к земле. Юноша переводит взгляд на Симона, расставившего руки в боки, который начинает отплясывать, топая громко ногами. Эйтан тихо смеется и отворачивается, мотая головой.       — Ты нелеп больше чем обычно.       — А что тогда смеемся? — Симон продолжает скакать.       Эйтан махает руками и прикрывает лицо, направляясь на улицу, где их уже ждут остальные.       В сопровождении пресвитеров ученики садятся в большой автобус и отправляются в путь. До былого цветочного поля дорога занимает около двух часов езды, потому каждый занимается своими делами. По требованию водителя можно делать все, кроме шума, посему многие захватили с собой книгу, а кто-то уже медленно погружается в дрему. Взгляд Эйтана цепляется за окно, в котором с быстрой скоростью проносятся пейзажи Сент-Этьена: старые загородные дома, некоторые из которых заброшены; шумные улицы города, где жизнь во всю бьет ключом, а после выезд из центра, который встречает пустошью и голыми полями.       Без умолку болтающий Симон спустя двадцать минут погружается в сон, отчего в автобусе становится на децибел тише. Юсед располагается сразу на двух креслах сзади, закинув нога на ногу, изредка похрапывая. В то время как его дружки ютятся рядом с пресвитером, незатыкающимся ни на минуту. Себастьян, задремавший прямо с книжкой, опирается лицом в спинку кресла Эйтана, тихо посапывает, изредка покачиваясь из-за быстрой езды автобуса.       Эйтан, движимый интересом, осторожно заглядывает за кресло одноклассника в попытке прочитать название книги.       — Подглядывать нехорошо, — шепотом говорит Себастьян.       Эйтан дергается от поимки с поличным, но ровно отвечает:       — Да из-за книги это. И тебе удобно так сидеть?       — Не знаю. Меня укачивает, и я делаю все возможное, чтобы не испачкать этот проклятый автобус с лихачом, который будто везет не людей, а кучу навоза.       Эйтан фыркает и самодовольно отвечает:       — Ты еще два пальца в рот засунь — легче точно станет.       В ответ на издевку — молчание. В моменте Эйтан чувствует неловкость от неудачной шутки, поджимая губы.       — Так точно не стоит сидеть, — опираясь коленями об кресло, Эйтан становится на него. — Сядь ровно. Да, вот так. Голову выше. Дыши глубоко и медленно. — Эйтан вздыхает.       Не сводящий с него взгляда Себастьян, словно зеркало, повторяет все наставления Эйтана. Дышит ровно.       — Ты бледный. Я лучше позову пресвитера, чтобы мы остановились, и ты подышал, — взволнованный взгляд Эйтана скользит по пустому лицу одноклассника. Потная рука Себастьяна хлопает Эйтана по плечу и кротко сжимает.       — Доктор Авадья, ваша методика начинает работать, — слабая улыбка трогает губы Себастьяна. — Просто посиди со мной, расскажи что-то.       — Дышать не забывай.       — Задача непосильная по-разному ряду причин, pessim.       Эйтан прикрывает ладонью рот Себастьяна и тут же убирает, призывая молчать. Аккуратно забирая из рук тяжелую книгу, он крутит ее в руке. Какой-то роман, связанный с историей Древнего Рима. Бегло пробежавшись глазами, Эйтан цепляется за, на его взгляд, более интересную строчку и тихо принимается читать вслух полуживому Себастьяну, чей взгляд устремлен в никуда. Не особо вдаваясь в сюжет про гастатов. Эйтан кидает косые взгляды на вздымающуюся грудь Себастьяна. Контролирует дыхание.       Спустя короткие пятнадцать минуты, Эйтан откладывает книгу, загибая уголочек страницы, и кладет с пустующим местом около заснувшего Себастьяна. На потном лице начинает проявляться здоровая розовина, а рот слегка приоткрыт, в попытке захватить больше воздуха. Бессовестная капля пота катится по лбу Себастьяна, словно так и просит убрать ее с умиротворенного лица. В моменте рука Эйтана дергается, но сжав в кулак, он останавливает себя, позволяя ей скатиться вниз. Раздражительно отворачиваясь, юноша прикрывает дрожащие глаза, в надежде поймать сон. Нога на ногу, рука под голову, сесть полубоком — все попытки поймать удачную позу провальные. Покосившись на Симона, Эйтан очень осторожно и почти невесом облокачивается на рядом сидящего. Он вытягивает ноги, прикрывает глаза и скрещивает руки на груди. Под резковатую качку, Эйтан наконец-то засыпает.       — Долгожданная тишина, — буркнул водитель.       Бодро выпрыгнув с автобуса, Эйтан почти падает на землю, руками избегая соприкосновения с ней. Задорно посмеявшись с Симоном с его неудачного прыжка, они отправляются вперед. Обернувшись лишь раз, Эйтан кидает взволнованный взгляд на Себастьяна, которые устало протирает лицо и больше не сливается с белым корпусом автобуса.       От вида захватывает дух. Хоть поле и абсолютно голое, но в этой просторности и неизведанности дальних краев Эйтан находит свой шарм. Чисто небо над головой без единого облака, будто полотно распахивается над всеми присутствующими. Ветер, живущей своей волей, которого не останавливают люди, огромные здания и прочая суета — он дует что есть мочи. Эйтану хочется побежать быстро-быстро, чтоб аж пыль поднялась. Он хочет чувствовать колкость ветра, запах безграничности и полного отрешения от всех мыслей. Он бы кричал так сильно, чтобы все слова и боль, стоявшая поперек, рассеялась на этом поле.       Где-то слева Эйтан замечает многочисленные воронки, образовавшиеся в следствии взрывов. Мины, уничтожившие тюльпаны. Разрушение такой красоты, где некогда люди устраивали пикник, наслаждаясь цветочным запахом, оставило после себя голое поле, возможно похоронившее в себе не десяток солдат или бежавших евреев в надежду на лучшую жизнь.       — Тюльпаны, уничтоженные бомбами. — задумчиво протягивает Эйтан. — Ты же рисуешь, как тебе идея для пейзажа?       Лениво вспахивая землю, Себастьян протирает пот с лица. Раздраженный взгляд смотрит на Эйтана, а губы сжимаются в тонкую нить.       — Что? Думаешь, что я недостаточно искусен? — фыркает. — Да, пожалуйста.       — Я думал. — отвечает Себастьян. — И, к слову, не надо трепать о моем увлечении направо и налево.       Эйтан резковато вырывает лопату из земли и молча уходит в компанию других копателей. Тех, кто не будет нести полнейшую хрень.       — Представь, как Бог создает эти тюльпаны. Вдыхает в них жизнь, дает прорасти. Как ты можешь не верить в него, Эйтан?       — Черт.       Закончив долгую физическую работу, Эйтан шмыгает носом, вытирая назойливый насморк рукавом. Начало легкой простуды положено, и, исходя из сухих кашлей сверстников, не только у него одного. Наблюдая за уставшими телами, сидевшими на холодной земле, Эйтан машинально присаживается и сам.       — Сейчас бы сигарету.       — Никогда не понимал какой с них толк. — зевает Симон.       — Толка с них достаточно. Лекарство от стресса, страха и похмелья. — Эйтан слабо улыбается, продолжая. — И идея курить в местах красивых и новых вызывает во мне приятные чувства.       Симон задумался.       — Знаешь, это что-то типа отметок. — объясняет Эйтан.       Он смущен от мысли, что выглядит странно или по-детски глупо, а возможно Симон вовсе не понял его мыслей. Но тот отвечает:       — Допустим, ты приехал в Париж, покурил и себе в блокнот записываешь…– Симон откашливается, делая голос чуть грубее. — Я курил на авеню Пьер Лоти, засматриваясь на масштабы Эльфелевой башни.       — Пожалуй, но без блокнота, — одобрительно отвечает Эйтан.       — Тогда, пожалуй, в курении появился маленький смысл. — кивает Симон.       Умиротворенная беседа не продлилось долго. Спустя кроткой пятиминутной передышки одноклассники начинают играть в салки, грубовато ударяя по плечу — обозначают водящего. Трое превращаются в пятеро, а затем и в десятеро — все, кроме пресвитеров, задействованы в этой излишне детской забаве. Усталость Эйтана, подхваченная ветром, рассеивается над полем в тот же миг — он уже в игре. Всячески спотыкаясь, парни пачкают одежду, заливаясь громким смехом. Мешковатая одежда перестает липнуть к телу из-за резких телодвижений, а ноги, в сапогах на размер больше, наконец садятся в пору и перестают натирать.       И вот все с энтузиазмом наблюдают за ошеломительным побегом прочь — Гай, его одноклассник, гогочет во весь рот, прикрикивая преследователю, Себастьяну, что он неуловим, словно скорость света. Он держит зрительный контакт, при этом ни разу не споткнувшись, и изредка поворачивается в нужный момент, проверяя близость водящего.       Себастьян на миг теряется, не зная с какой стороны подступить с неуловимому Гаю, и останавливается. Совершив резкий маневр, Гай делает прыжок прям воронку, в стратегии обойти противника. Но терпит неудачу…       Раздается громоподобный взрыв, оглушивший все поле. Густая пыль поднимается, как цунами, заслоняя весь небосвод. А земля гудит так сильно, будто разделяется на две части. Эйтан в ужасе падает, точно примагниченный, заслонив голову руками, пока другие ребята приземляются рядом, оттолкнутые ударной волной. Конечности Эйтана становятся ватными и тяжелыми, язык начинает трястись, а зубы стучать друг об друга, словно он Щелкунчик. Найдя в себе каплю сил, на слабых коленях он рывком ползет вперед. Но сделать второй шаг к пониманию случившегося он не может, от сковавшего и сжирающего внутри ужаса обессиленно падает лицом в землю.       Раздается истошный вопль, вторивший громко и четко:       — Он мертв! Мина! Он мертв! Его голова…       У Эйтана белый шум в ушах. На дрожащих руках он приподнимает свое тяжелое тело, садясь на колени. Грубые от земли руки сильно оттягивают волосы, губы плотно сжаты, сдерживая рвущийся плач.       — Неужели снова? Почему именно сейчас? Кто поможет мне? — шепотом заговаривает Эйтан. — Отец мертв, я один, сам не справлюсь. Только не снова, пожалуйста, пожалуйста. — с нарастающим голосом он начинает биться головой об землю.       — Эй, ты в порядке?       Эйтана грубо поднимают на ватные ноги и смотрят в упор, слегка ударяя по щекам.       — Ты не ранен, Авадья?       Он хмурится, пытаясь услышать хоть что-то, но в ушах гулкий звон. Бегая пустыми глазами по лицу одноклассника, он пытается читать по губам и сфокусироваться на нем, но Эйтан будто пьян. Хотя нет, это чувство гораздо отвратительнее ничтожного похмелья. Его слабое тело бросают и убегают прочь на помощь остальным. Эйтан оседает на землю и точно сумасшедший раскачивается вперед-назад, бормоча одно и тоже.       — Лучше сдохнуть, чем пережить это снова. Боковым зрением он видит тело — ошметки несчастного, лежавшего на старом полотне, которого несут все не впечатлительные товарищи. Ног нет, рука вывернута в неестественном положении, а кровь и кишки распластаны по всему лицу мертвого. Эйтан подрывается на помощь, но безуспешно. Если это Себастьян, то он не вынесет. Его теплое тело, искрящиеся глаза, красивая улыбка, его запах, колкие речи — это все, что осталось на том покрывале? Невозможно.       Трясущегося Эйтана подхватывают по бокам и несут на себе до автобуса. Он не понимает абсолютно ничего, лишь оборачивается в попытке разглядеть лицо умершего. Но того уже накрыли сверху и погружают в заднюю часть автобуса.       — Что происходит? Кто мертв? Снова война?       — Эйтан, успокойся, мы едем обратно, — далекий знакомый голос пытается привести в чувства. — Дыши и смотри на меня.       — Лучше убей меня, — Эйтан крепко сжимает руку чужого, кладя ее на шею. — Либо я это сделаю сам. — Эйтан замирает, когда видит перед собой Себастьяна, чья голова не очень качественно перемотана бинтом.       — Эй, Симон, говори с ним. Ты видишь, что он не в себе.       Эйтан промаргивается и панически прижимает к себе Себастьяна. Кольцо рук крепко сжимает и самого Эйтана, убаюкивающее поглаживая по спине. Тихий голос неоднократно повторяет, что он уже в безопасности, но тело не слушается — Эйтана трясет точно от горячки, а жуткие шепоты не прекращаются ни на минуту. Себастьян кладет свою голову на голову Эйтана, переходя на вкрадчивый шепот:       — Прикрой глаза и слушай мой голос. Ты, Эйтан, и я, Себастьян, едем в автобусе, которые направляется в школу. Ты придешь, упадаешь в свою теплую кровать и будешь спать крепко и спокойной, потому что тебе ничего не угрожает. Мы с тобой в безопасности, — Себастьян мимолетно зарывается носом в волосы Эйтана, вдыхая. — Слышишь меня?       — А Симон?       — Бедолага перенервничал. Сидит с Дюфрессом, — кроткая пауза, Себастьян отодвигается и смотрит прямо. — Рад, что ты начинаешь отвечать мне.       — А ты? — сипло спрашивает Эйтан.       — В потрясении, но…       — Ты жив, а я уже думал… — Эйтан замолкает. — Ты жив.       Себастьян тихо хмыкает, чуть сильнее прижимая трясущееся тело. Оба прикрывают глаза, но не в попытке поймать сон. Притупить и отогнать липкое чувство паники и страха в теплых объятьях друг друга. Когда никто ничего не скажет и не вздумает ткнуть пальцем. Потому что всем в этот день нужны теплые, как костер, объятья.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Похороны Гая Больё проходят нескромно, как и полагается сыну архитектора. Но все богатство и роскошность погребения никак не впечатляют Эйтана, невзирая на то, что это его первый опыт посещения похорон. Запах дорого парфюма витает в воздухе, шлейфом проносясь под носом. Где-то раздается тихий звон стекла бокала, соприкасающегося с горлышком бутылки вина. А очередь черных костюмов выстраивается к закрытому гробу.       Эйтан чувствует себя неловко, находясь среди сливок общества, вдобавок ко всему — среди плачущих сливок общества. Выражая взглядом и редко выскакивающими словами соболезнование, он медленно продвигается вперед со всей группой одноклассников. Лица каждого выражают исключительное сожаление и грусть. Такая ранняя смерть на глазах у всех стала кошмаром во плоти. Дети, столкнувшиеся напрямую с ужасом последствий войны.       — Мы не забудем тебя, Гай.       — Пусть Бог примет тебя с распростертыми объятьями.       — Ты в наших сердцах.       Эйтан молча прикладывает руку к гробу и прикрывает глаза, мысленно прощаясь с одноклассником.       Взяв текст молитвы в трясущиеся руки, Эйтан поет вместе с людьми. Звуки таинственного органа сегодня кажутся тяжелыми, несущими в себе тягость скорби. Его игра затягивает тебя в водоворот смерти и страха от ее осознания. Как будто орган и есть проводник в мир иной.       После молитвы раздается светская мелодия. Классика. Если Эйтан верно понимает, исходя из подслушанной болтовни, то эта композиция является любимой в семье Больё. А на похоронах принято в финале включать музыку, которую любил усопший. Есть что-то фальшивое в традициях великосветского общества — вся эта учтивость, любезность, театральность и изысканность на похоронах юного парня, у которого жизнь еще не успела начаться. Это не проводы, а очередной предлог для деловой встречи и подписания контракта на строительство чего-либо. Эйтану становится душно от этого фарса.       После пожертвования семьи Больё для церкви, работники и ученики школы покидают церемонию прощания. Только близкие друзья Гая остаются выразить соболезнования и захоронить гроб в землю.       Поездка домой сопровождена молчанием. Каждый обдумывает произошедшее. И каждый понимает, что на месте Гая мог быть абсолютно каждый.       — Извини, что не был рядом. Это…это было так, — начинает Симон.       — Не будем. Я понимаю.       — Точно? Уверен, что не злишься на меня? Потому что я был в полнейшем ужасе.       — Все нор-маль-но, — уверенно проговаривает Эйтан. — Не будем.       Вспомнив свое состояние тем днем, Эйтан понимает, нужно поблагодарить Себастьяна. Скорее, он обязан его поблагодарить. Вывел из темного коридора и развеял самый ужасный кошмар. Он спас его.