Шрам

      Запах грязи вперемешку с запёкшейся кровью. Столб пыли, поднимающийся столь высоко, что чистоты и голубизны неба не видно. Плечи тяжелые, неподъемные. Сгорбившись, голодный Эйтан несет мешки с непонятно чем туда-обратно под раздраженные упреки немца. Грязные пальцы с содранными ногтями дрожат от ноющей боли и усталости. Но Эйтан тащит, потому что надо — от этого зависит его жизнь.       Группа немцев громко смеется, издеваясь над изнеможенной женщиной, чьи руки обессилено упали и больше не могут тащить неподъемные мешки. Они гладят ее по выбритой голове, изредка постукивая — глумятся, что это она не похожа на женщину, а единственное подтверждение тому — наличие груди и вагины. Потому немцы грубо сдирают с нее одежду, оставляя нагой.       Эйтан морщится от этого мерзкого издевательства и ему безумно больно — жаль каждый чертов раз, когда он видит подобное. И этому нет конца — так было все эти пять лет.       В целом все происходящее — полное недоразумение. Пару часов назад он сидел за партой, болтал с Симоном, потом уроки и прочие дела, а в конце сон.       Как он снова очутился здесь?       Или может все, что происходило с ним последние месяцы, было обманом, а он только сейчас очухался, будто от долгого и приятного сна.       Краем глаза Эйтан замечает группу приехавших немцев, которые вальяжно покидают грузовик, заполненный новоприбывшими военнопленными. Один из них, самый громкий, приподнимает фуражку в качестве приветствия. Лицо его замылено, будто в тумане, но Эйтан нутром чувствует, что знает его.       Безрассудно и, в какой-то степени, инстинктивно Эйтан идет прямиком к «человеку без лица». Трогая неуверенно за плечо, он без ноты страха разворачивает его к себе лицом. И замирает, никак не ожидая увидеть перед собой Себастьяна, смотрящего прямо и холодно. Он раздраженно ведет бровью, показывая своим подчиненным увести Эйтана вон.       Его приводят в просторный кабинет со светлыми обоями, большим столом посередине и двумя стульями по обе стороны. Зашедший с громким хлопком двери Себастьян подталкивает Эйтана к стулу и усаживается напротив него.       — Мы должны быть в безопасности, — удивленно заговаривает Эйтан.       — Ты рядом со мной. Разве ни есть безопасность? — с издевкой интересуется Себастьян, поддерживая его осмысленное утверждение.       — Ты понимаешь, о чем я, да? — Эйтан счастливо выдыхает. — Это какая-то постановка или издевка — ты в их форме, командуешь тут. — Устало трет глаза. — Тогда помоги мне уйти. — подыгрывает.       — Нет, не хочу.       Пространство искажается, будто Эйтана ударяют по голове. Он зажмуривается от тупой боли, протирая ушибленное место.       Мигрень?       Его взгляд падает на полку с наградами, названия которых одно абсурднее другого: «Самый сильный в бою», «За искусную игру на фортепьяно», «За превосходство над остальными», «Поймано больше всех евреев».       — Это очень плохая шутка.       — Это моя гордость, Эйтан, — теплые руки опускаются на слабые плечи Эйтана, мягко массируя их. — Ловить тебя — сплошное удовольствие. Я словно высококлассный охотник, поймавший косулю.       — Мы только вчера сидели за партой, а сейчас ты такой… — разгневанно и с долей досады произносит Эйтан.       — Таким я тебе понравлюсь больше, — Себастьян расстёгивает верхние пуговицы немецкой формы. — Да, вот так свободнее.       Эйтан осматривает его сверху донизу. Взгляд цепляется за свастику, которая, как медаль почета, сияет ярче всех золотых кубков.       Резко подрываясь, он срывает ее, сжимая со всей болью в кулаке.       — Это дерьмо! Вестники смерти! — взрываясь, прикрикивает Эйтан. — Ты немец, серьезно?       Себастьян хмурит брови, после чего, лукаво улыбаясь, выхватывает нашивку и припечатывает к паху.       — Отсюда сорвешь? Хватит смелости?       Эйтану отвратительно до тошноты. До чего грязно, ужасно и странно горячо. Он отворачивается и сквозь зубы процеживает:       — Ты мерзкий немец, убивший моего отца. Порушивший кучу невинных жизней и превративший города в пыль.       Руки Себастьяна резко прижимают к себе. Обтянутые кожаными перчатками ладони сжимают потрепанное жизнью тело Эйтана, да столь сильно, что железная бляшка болью впивается в его таз. Себастьян так и пропитан напряжением — ощущение, что вот-вот и убьет. Уж лучше, если это случится, но кончиком носа он проходит по потной от работы шее. Эйтан сжимается, отрешенно смотря вниз, замечая рукава формы, грубо вырывается, хватая одну из наград.       — Я убью тебя. Превращу твои мозги в кашу, — замахивается, припугивая. — Ты, кусок…ты!       — Ты мне так нравишься, — блаженно произносит Себастьян. — Эта форма что-то значит, когда дело касается меня? Нас? Позволь себе потрогать меня.       Эйтан мотает головой, старается дышать ровнее, рука вытянута и всегда наготове ударить Себастьяна.       Он осматривает его: нахальная рожа и слегка взъерошенные волосы; расстёгнутая рубашка, так плотно облегающая его атлетичное тело; брюки с толстым кожаным ремнем, идеально сидящие на бедрах.       — Ты раздражаешь меня! — нервно произносит Эйтан.       — Не запрещай себе, — медленно подходит. — Всего раз. Можешь дотронуться до куда хочешь, и я перестану доставать тебя. Обещаю.       Эйтан подходит вперед и сильно хлопает Себастьяна по плечу.       — Теперь пошел к черту!       Себастьян притягивает его за талию, целуя в щеку.       — Ты обещал, — с тихой злостью шепчет Эйтан, не отталкивая его.       — Обманул, — Себастьян наклоняет голову для поцелуя.       Эйтан резко подрывается в своей постели, рвано дыша. Мирно посапывающий Симон причмокивает и отворачивается к стене. Значит, еще рано.       Холодными и дрожащими ладонями он хватается за сердце, которое вот-вот выпрыгнет из грудины. Он сглатывает и тихо сползает с постели, сбрасывая одеяло.       — Блять! — взглянув вниз, взрывается Эйтан.       — И тебе доброе утро. Рано ты сегодня, — зевая, говорит Симон.       Мигом повязав полотенце на пояс, Эйтан убегает в душ. В холодный душ.       

      ━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      — Ты чего такой взвинченный? — буднично спрашивает Симон.       — До сих пор не могу отойти от смерти Гая, — качаясь на скрипучем стуле, отвечает Эйтан.       — Неделя прошла. Думаю, остальные пока тоже под впечатлением.       Да, под впечатлением. Эйтан очень сомневается, что у всех такой осадок после этого ужасного происшествия.       Это уже не первый сон, где Эйтан снова возвращается в прошлое и его там без конца мучают. Но появление Себастьяна — это что-то из ряда вон выходящее.       Психика так борется со стрессом? Защитные механизмы, вызывающие твердые утренние конфузы? Даже рассуждать отвратительно — из-за внутреннего монолога Эйтан морщится.       Или это чувство совести, потому что он до сих пор не поблагодарил Себастьяна? Хотя это странно, ведь у них все хорошо. Он идет на поправку, отделавшись легким сотрясением. Эйтан навещал его в лазарете, конечно, не сам, а с большей компанией. Но недомолвок у них нет и в общем-то все солнечно.       Однако Эйтан решает рубить проблему на корню:       — Позанимаемся сегодня? — слегка запыхавшись, интересуется он.       Себастьян удивленно изгибает бровь, но кивает:       — Конечно. Чем угодно.       Эйтан рдеет, но вовремя отворачивается и в темпе уходит за стол к Симону.              Эйтан сидит, не отрывая своего непонимающего взгляда от Себастьяна. Тот небось думает, что ему что-то тяжело понять, потому принимается разжевывать все, как малому дитю. Но дело далеко не в этом. У Эйтана в голове проклятый образ немца, который выглядит слишком. Просто слишком.       — Спасибо тебе, — резко перебивает Эйтан. — За тот день, когда ты привел меня в чувство.       Себастьян откладывает учебник, закидывая нога на ногу. Голова ложится на сложенный кулак.       — Ты еще снился мне. В таком ужасном образе, знаешь, — бездумно выпаливает Эйтан.       Себастьян вопросительно сощуривает глаза, ожидая объяснений.       — В форме немца, — Эйтан поджимает губы, ему неловко.       — Я мучал тебя? — с ноткой волнения интересуется Себастьян.       — Ну… — Эйтан тяжело вздыхает. — Знаешь, можно сказать и так.       Себастьян виновато улыбается, бездумно засматриваясь в учебник. Атмосфера в комнате становится скованной. И зачем только Эйтан завел этот разговор?       — Я все еще неприятен тебе? — досадливо задает вопрос Себастьян.       Эйтан сжимает рукой деревянную сидушку стула, стараясь держать себя в руках. Безразличным тоном отвечает:       — Нет. Ни капли, — добавляет. — Наоборот.       Себастьян хмыкает. Молчит. Эйтан тоже не издает ни звука.       И почему атмосфера окрашивается в другие тона — острее, жарче? Либо утренняя горячка Эйтана до сих не прекращается, потому что в голове, как молитва, прокручиваются пошлые речи с намеком, звучавшие во сне.       — Я испугался, когда увидел на простыне тело, — негромко начинает Эйтан.       Себастьян кивает и слегка кривится:       — Такое зрелище точно не для каждого.       — Я не совсем про это, — Эйтан хмурится и кусает губы. — Думал, вдруг там ты.       Себастьян поднимает взгляд на Эйтана. Голубые глаза вдруг заблестели, а темный зрачок начинает дрожать.       — Я тоже испугался за тебя.       Эйтан прикрывает веки. В голове галопом несется «подойди ко мне, подойди ко мне», но Себастьян продолжает сидеть на месте. Может это и имеет смысл. После с треском разбившейся посиделки на озере, он поступает правильно — не нарушает границ Эйтана.       Нужно сделать шаг первым?       И он делает. Эйтан встает, сопровождаемый скрипом деревянного стула, и смотрит в окно. Себастьян тут же отражает его, но взгляд устремлен на одноклассника.       Неловко. Это слово большими буквами падает на середину комнаты и своей тяжестью сейчас сломает скрипучий пол.       — В общем, в этом я не мастер, — Эйтан на дрожащих ногах подходит к Себастьяну. — Искренне спасибо.       Он обнимает Себастьяна, едва касается и слегка похлопывает по плечу. Поспешив развернуться, он желает убежать из комнаты.       Но Себастьян легонько хватает его за ладонь — задерживает. Сердце Эйтана падает в пятки, ему дурно и хорошо одновременно, ему хочется исчезнуть и тут же прирасти к этой комнате.       Себастьян нервничает: свободной рукой он постукивает пальцами по столу, не зная, как поступить дальше.       — Не плюй, — шепотом произносит Эйтан.       — Не собирался, — тоже шепотом отвечает Себастьян.       — Тогда…?       Себастьян медленно притягивает Эйтана к себе, и они становятся лицом друг к другу. Первый смотрит в глаза, второй в пол.       Рука Себастьяна оглаживает руку Эйтана, изучая от локтя до кончиков пальцев. Мурашки бегут по ладоням двоих, будто наперегонки — кто быстрее заполнит всю руку.       — Не делаешь ничего в ответ, — тихо говорит Себастьян.       Эйтан скрывает свою дрожь в голосе — прокашливается, делая голос чуть грубее:       — Буду глупым.       — Ни капли, реssim.       Эйтан машинально прикрывает лицо рукой, стыдясь себя. Он чувствует, как щеки залились пунцом, а губы стали сухими из-за горячего воздуха. Дрожащими пальцами дотрагивается до верхних двух пуговиц на рубашке Себастьяна — расстёгивает. Руки Эйтана обессилено падают вдоль туловища — это все, что он смог сделать сейчас.       Немного влажная рука Себастьяна накрывает щеку Эйтана и придвигает его к себе.       — Я не знаю. Это не совсем правильно, — Себастьян вздыхает. — Но я хочу.       Ресницы Эйтана подрагивают. Он кивает:       — Да. Я тоже, — Эйтан опирается о лоб Себастьяна.       В ответ тот ласково трется об чужой. Губы Себастьяна дрожат, будто ему холодно, а кончики пальцев такие холодные, словно обледенели.       — Не начинай меня избегать, — искренне говорит Себастьян.       — Не буду, — тяжело вздыхает.       Эйтан заставляет себя отойти на два шага назад и с вычурным и наигранным позитивом говорит:       — Мы просто соскучились по нашим дамам, правильно? Надо бы это исправить, — усмехается, пытаясь сгладить углы. Идиот.       Он нежно, без нарочитой пошлости поглаживает рукав рубашки Себастьяна и сжимает его ладонь в братском жесте.       — Дело говоришь, — Себастьян поджимает губы. — Увидимся на вечерней капелле?       — Увидимся на каждой вечерней капелле, — губы Эйтана складываются в яркой улыбке, слишком яркой для его скверного характера.       Неимоверно тяжело не смотреть на Себастьяна, с трудом дается покидать любое место, где он есть, а выкинуть его из головы почти невозможно — тем не менее Эйтан тихо выходит из комнаты одноклассника.       

      ━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      В капелле католической школы для девочек стоит гул. Спонтанная и секретная встреча двух школ состоялась в два часа ночи. Взволнованные девушки изредка постукивает парней по плечу, дабы они перестали гоготать, как лошади; другие же мило хихикают, наслаждаясь глупыми историями про школьную приближенную к Богу жизнь.       Недовольный незаконным вмешательством, но довольный компанией Анет, Симон осматривает стены женского бытия. Пара друзей и товарищей по занятию вокалом, не подозревающие о зарождении симпатии, беззаботно смеются. Изящный нос с острым кончиком, то и дело сжимается, когда она негромко хихикает с нелепых и местами детских историй Симона. А юношеский академический голос так старается выглядеть грубее и мужественнее, что Симон точно проснется с красным горлом. Угловатость соседа Эйтана превращается в свойственное только ему очарование, а резковатые черты Анет смягчаются, становясь нежнее лепестка весеннего цветка, когда они обсуждают то, что им по душе.       Сидящий в шумной компании Эйтан не сводит радостного и завистливого взгляда с Симона. Свободной рукой он невесомо приобнимает Виржини, мило щебечущую поодаль со своими подругами, одна из которых, ко всему прочему, лежит в объятьях Себастьяна.       Жаклин. Кажется, в их первую встречу Эйтан не заметил в ней ничего особенного, кроме ничем не обоснованного острячества. Но чем больше он смотрит, тем сильнее она раздражает.       Женская школьная форма не является эталоном женственности, но Жаклин отрицает это: она стильно затягивает пояс церковной юбки, выделяя свою фигуру х-образного силуэта, от чего даже в таком тряпье выглядит привлекательно. Ее волосы цвета шоколада обладают шикарными особенностями: густые, волнистые беззаботно разбросанные по плечам, что даже сильный ветер не превращает ее прическу хаос.       Эйтан понимает. Будь он обычным, то не смог бы оторвать взгляда от Жаклин. Но в этих прищуренных от природы глазах сразу видно все ее нутро. Излишняя аристократическая спесь не добившейся ничего девушки, чья слава и наглость держится на фамилии отца.       Эйтан ловит себя на мысли, что устает быть в центре всех событий и, пожалуй, предпочел бы остаться в теплой постели. Но как бы не так. Поддержка своего статуса и значимости в лицах всех этих людей чуть ли ни первое его достижение. Будет глупо из-за обычной усталости потерять это.       Переводя взгляд на увлекательную игру в карты, Эйтан зевает. Ставить ему нечего, потому и играть особого смысла нет, но, безусловно, аргументирует он это иначе. Вроде он сказал, что предпочитает послушать свою даму или что-то типа того. Не помнит, да и плевать — не пристают и уже хорошо.       — …Ты же умеешь?       — Да, — не задумываясь над содержанием, отрешенно отвечает Эйтан на вопрос от Виржини.       — Кто тебя учил, а? — кокетливо потешается девушка. — Неужто парни танцуют друг с другом полонез в школе?       Последний вопрос Виржини сопровождается ярким женским смехом.       Эйтана этот мышиный писк уже так раздражает, что он готов оттолкнуть Виржини со всей силы, лишь бы она не произносила таких глупых шуток, ударившись случайно об каменный пол.       Неаккуратно поднимаясь под вопросы зевак, он уходит из капеллы.       Слишком душно.       Слишком приторно от этих фиалковых духов, которые она выливает на свою лебединую шею. А еще эти отвратительные шутки. От злости Эйтан хочет выплюнуть в лицо «глупая девка», но прикусывает язык.       Краем глаза он замечает воркующего Юседа, без стеснения выдыхающего дым в лицо своей собеседнице.       У Эйтана мурашки поднимаются от кончиков пальцев до макушки головы. Виной тому запах табака, ко всему прочему качественного. Чувствуя, что-то около благодати, снизошедшей его, он, завороженный, идет к Юседу.       Подойдя и не прерывая беседу, Эйтан жестом показывает свою нужду. А Юсед, да сохрани его душу, дает ему аж три заветных свертка. Глаза Эйтана блестят, а губы, кажется, впервые растягиваются в такой широкой, благодарной и настоящей улыбке.       Делая первый затяг, он блаженно прикрывает глаза. Будь Эйтан один, то точно бы сладко замычал. Этот едкий дым, заполняющий легкие до верхов, это жжение в горле, вызывающее приступы кашля, это полное отсутствие при абсолютном присутствии. Одним словом — это прекрасно.       Но из плотного тумана раздается визгливое верещание, возвращающее Эйтана к суровой реальности.       — Эй, я тебя потеряла из виду, — Виржини морщится и недовольно добавляет. — И думала, ты бросил.       Эйтан изгибает бровь и слишком снисходительно усмехается.       — С чего вдруг?       — Потому что так не нужно, — по-собственнически хватает его руку. — Это вредит, а еще ты воняешь. — Виржини начинает наигранно дуть губы.       — Рассчитываешь, что я прям сейчас выброшу эту сигарету? — удивленно смеется Эйтан.       — А что забавного в просьбе твоей девушки? — девушка Себастьяна, Жаклин, а по совместительству адвокат Виржини, нагло встревает в разговор.       Раздражение Эйтана, ушедшее в район его поджелудочной, снова поднимается к гортани.       — И ты правда воняешь, Авадья, — демонстративно машет ладошкой подле носа.       Будь такое возможным, то пар гнева прямо сейчас обжег бы всех рядом стоящих. Эйтану неприятно, злостно и обидно. Все комплексы и мысли смешиваются с потоком гнева, превращаясь в бешено колотящееся сердце.       Но не был бы он самим собой, если посмел завершить разговор именно так. Якобы он тут мальчик для битья. Эйтан наклоняет голову, затягиваясь пуще прежнего. Выдыхая дым в лицо Жаклин, чье мнение его не интересует, он тушит сигарету вместе со своей пылающей злостью.       Туше.       Разъяренная, точно адская псина, Жаклин хватает Эйтана за рубашку, столь сильно, что аж треск пуговиц становится слышно. Женская ладонь замахивается в попытке зарядить качественную оплеуху. Но не тут-то было. Обвинитель в лице Виржини крепко впивается в руку подруги, сдерживая напал, который, разумеется, образовался от созданного ею цирка.       — Что за дела, Жаклин Галлон?       Себастьян резко отдергивает девушку, прожигая нервно-вразумительным взглядом ее кривую от ярости гримасу.       — Он думает, что может глумиться надо мной? — изгибает бровь. — Вонять возле меня? — выглядывая из-за плеча, прикрикивает Жаклин. — Что из себя может представлять человек, у которого ничего нет. Подумай об этом, Эйтан.       Никогда собственное имя не звучало столь отвратительно. В миг захотелось, чтоб Эйтан не был Эйтаном, но это быстро прошло. С вздернутой головой девушки отошли от парней, думая, что Себастьян вразумит его и научит этике.       — Ведьма. Как ты… — Эйтан кривит лицо, добавляя. — С ней.       — Мне жаль, — Себастьян поджимает губы в едва сдерживаемой подбадривающей улыбке. — И ты вовсе не воняешь.       Эйтан фыркает и ударяет слабо в плечо:       — Да ну тебя, навоняли тут явно они.       Проходясь вдоль забора, через дыру которого под заливистый смех парни перелезают через выход из девичьей школы, Эйтан находит место в тени и присаживается. Себастьян вслед за ним. Оба засматриваются на небо и наслаждаются долгожданной тишиной.       — Соскучились по дамам? Да чтоб хоть раз я это сказал.       Себастьян усмехается.       — Правда, почему ты с ней? — всем корпусом Эйтан поворачивается к Себастьяну.       — С ранних лет вместе. Мы вроде как любим друг друга, — заученно произносит Себастьян.       У Эйтана начинает саднить горло, будто на него кто-то набросил веревку и тянет.       — Как сладко, — натянуто улыбается Эйтан, на грани издевки. — Ты уже начинаешь пованивать, берегись. — заговорщицки добавляет он.       Себастьян искренне смеется и притягивает к себе Эйтана, принюхиваясь:       — Знаешь, ты первый на ком запах табака звучит…       — Звучит? — Эйтан закатывает глаза, ожидая шутки.       — Пикантно что-ли.       Откровенно сердитый Эйтан подрывается.       Достали.       Жаклин, сующая нос не в свое дело. Себастьян, который городит любую чушь, звучащую как один сплошной намек. Виржини, липнущая, словно жевательная резинка. Эта поганая школа с зажравшимися ублюдками.       Один Симон оказывается совсем не так плох.