Шрам

      — Ну, добро пожаловать, друзья! — расставив руки, с улыбкой произносит Юсед.       — «Амур»? — во всю озираясь, непонимающе спрашивает Симон.       Подавляя смешок, Эйтан беглым взглядом осматривает «Амур», возле которого стоит доброе количество молодых — и не очень — мужчин, по-животному крепко держащих нетрезвых мадам за мягкие — и не очень — места.       Да и сам «Амур» Эйтан оценивает, как «не очень». Иного слова не подберешь. Старое здание из крошащегося красного кирпича с невзрачной потертой вывеской в честь ангела любви. Неоднократно битые окна, закрытые деревянными ставнями, с щелей которых доносятся звуки музыки, пьяные крики да визги и едва уловимый запах алкоголя, очевидно повредивший разум всех людей в стенах этого здания. На пороге лестницы разлегся нетрезвый мужик, держащий в правой руке почти выпитую бутылку дешевого виски. В то время как левая рука занята более важным делом, раз с такой интенсивностью ищет что-то в кармане. Эйтан несильно усмехается пролетевшей мысли о ключах. О, если бы Симон только заметил, что упускает.       Очень счастливый Юсед вприпрыжку подходит к однокласснику, по-товарищески закидывая руку на плечо, и говорит:       — Симон, я буду твоим...этим...ну, как его, – Юсед жует губы, задумываясь. – Ты понял в общем.       Симон рефлекторно поджимает плечи, всячески стараясь избежать любых телесных контактов со старым обидчиком.       — Так… и куда мы пришли в итоге? — нервно улыбаясь и хлопая глазами, Симон обращается в небольшую толпу.       — Бордель, — усмехается Себастьян.       — Ты хотел сказать дом удовольствий, брат, — исправляет Юсед.       Себастьян разводит руки, не споря. Это название тоже неплохо описывает это место.       Симон, будто ребенок, искренне ужасается, от чего все хором начинают смеяться. Почти дрожа, он поворачивается к Эйтану и тараторит ему под нос: «Нам надо уйти, какой это кошмар, нужно уходить». Но юноша непреклонен и с легкой беспечностью проталкивает Симона вперед, пока тот упорно сопротивляется.       — Самое интересное не там, а выше, — Юсед указывает на крышу, где находятся окна, прячущие за собой извращения в стенах «Амура».       Вся грязь и похоть происходила именно в этих помещениях, в которые Юсед хочет всех тайком провести. И план не состоит в девизе «хлеба и зрелищ». Тут кое-что глубже и развратнее. Эйтан рефлекторно поворачивается на пролетевшее возле уха слово «дрочить» и безнадежно вздыхает, все прекрасно понимая. Он уверенно шагает вперед, грубовато придерживая неуверенного Симона за локоть. Тот явно не восторге. Но в восторге Эйтан! Невинные светлые глаза то и дело бегают из стороны в сторону, надеясь найти в твердом кирпиче каплю святости. Но от бессилия у Симона срывается уставший вздох из-за осознания, что у него нет выбора. Особенно, когда дело касается Эйтана и его мало разумных авантюр.       А второму только в радость. И, конечно, дело не во всепоглощающе комичной рожице Симона, которая, безусловно, приносит удовольствие. Дело в нем — в Себастьяне. Эйтан видит и точно знает, что тот ожидает от него примерно ничего. Эйтан не будет непотребно себя вести и у Эйтана нет денег на даму, дарящую удовольствие. Он так и останется в тени двояких шуток Себастьяна, очевидно чувствующего превосходство.       Крадясь, точно мыши, группа подростков пробирается наверх. И чем выше они, тем отчетливее слышатся громкие хлопки с прерывистыми стонами. Эйтан удивлен, как столь раскатистое «пение» ни чуть не было слышно внизу. Ощущение, что об этом громком и пошлом событии имеет право знать вся Франция.       Но как бы не так.       Обычный работяга, рубашка которого заляпана в мазуте, а брюки спущены чуть ниже ягодиц, грубо владеет пышногрудой женщиной, чей целлюлит с каждым толчком дрожит, точно желе. Ее надорванный с хрипотцой голос то и дело срывается с тонких губ, обнажая неровные безобразные зубы.       Эйтан сощуривается, и слово «грязь» проносится в голове неоднократно. Он не понимает парней, тяжело дышащих через рот, чьи руки так и намереваются потянутся к паху.       — Это, как минимум, некрасиво, — брезгливо откашливается Эйтан. — А как максимум — отвратительно.       Поодаль стоящий Симон морщится, но взгляда не отрывает, отвечая на комментарий друга:       — Это словно урок биологии. Неприятно расчленять лягушку, но польза в этом все-таки присутствует.       От разочарования Эйтан вновь озирается вокруг, в надежде найти понимающий взгляд одноклассников. Но как же он ошибся. Пару человек давно исчезли, и их присутствие изредка обозначали хлюпающие звуки да прерывистое дыхание где-то за углом. Юсед дрожащей ладонью прикрывает лицо, стараясь держать рвущийся наружу вздох. Его колени то и дело сжимаются в старании найти хоть каплю удовольствия в неочевидном самоудовлетворении.       Эйтан заставляет себя смотреть. Потому что он обязан хотеть так же. Когда член неистово толкается в толстый и бесформенный зад неказистой женщины, ей столь хорошо, что широкий язык, точно лопата, выпадает со рта, роняя слюни на дешевую простынь.       Эйтан очень старается не кривиться, но выходит плохо. На его лице так и написано — голубой.       Себастьян, не сводящий с него внимательного взгляда, словно ждет чего-то. Эйтан думает. Не прекращает смотреть и думать. Вплоть до мысли, появившейся спустя пару долгих и мучительных секунд. До мысли, где Себастьян грубо нагибает его, шепча на ухо до вспышек развратные мысли, в которых есть четкое предложение. Ты мой. Эйтан видит, как его спина прогибается, не в силах сдержаться от умелых рук Себастьяна, чьи опытные пальцы углаживают выступающий позвоночник, медленно переходя к ягодицам и некрепко сжимая их.       Щеки Эйтана вспыхивают. И дело не только в зародившемся возбуждении, тут и родная отвратительность к своему безобразному естеству, и главный гость всех мероприятий – липкий, страшный и никогда не покидающий тело стыд. Ненавистно от своей сущности, которая не может хотеть, что правильно. Она движима своими мерзкими мотивами.       Лишь одно мало-помалу радует — Эйтан на одном уровне. Его восторг не так велик, как у других, да и контекст значительно отличается. Но тем не менее он смотрит, и на лице его нет презрительной гримасы, только спокойствие и легкая румяность.       Начиная с копчика и переходя медленно к макушке, волосы Эйтана встают дыбом. Прожигающий и стальной взгляд прожигает дыру в его лице. Голубые глаза то и дело мелькают в боковом зрении Эйтана, который старается вести себя достаточно естественно в необходимой на то обстановке. Вряд ли держать лицо получится так долго, Себастьян всегда создает провокацию и всегда дожидается ответа на нее.       Осмелившись, Эйтан косится в отместку. Тело Себастьяна не выдает ни капли напряжения — открытая поза тому подтверждение. Только лицо украшает злобная усмешка, очевидно направленная на Эйтана. Тот выдыхает и отрывается со скрипом дешевых ботинок от пола, направляясь прямиком к наблюдателю.       Сдерживая дрожащий страх и навязчивые мысли о унижениях, Эйтан наклоняет голову и ухмыляется:       — Что? Не привлекает?       Себастьян закусывает губу и, ехидно посмеиваясь, отвечает:       — Да, выглядит паршивенько, — сощурив глаза, самодовольно добавляет. — Я искуснее обращаюсь с Жаклин.       Эйтан неосознанно поджимает губы. Он искренне надеется, что его лицо походит на гримасу отвращения, нежели нарастающей злости, порывисто отвечая:       — Эту суку следует драть сильнее.       И Эйтан проигрывает. Хамство гулко вырывается из его рта, оповещая Себастьяна, что задело. До сжатых кулаков задело.       Но Себастьян смеется. Возможно слишком открыто и громко, что довольно непривычно. Ответ не заставляет себя ждать.       — О, это на вряд ли. Жаклин, точно голубка, передала мне ваши пикантные приключения с… — Себастьян задумывается.       — Виржини.       — О, да, как мог забыть? — Себастьян по-товарищески хлопает Эйтана по плечу. — Понравилось трахать ее?       Эйтан, поперхнувшись, мотает головой, полностью ошеломлённый от этой безумной новости.       — Нет? Какое расточительство, друг! — речь Себастьяна наиграна и чрезмерно импульсивна. — Ее худые раздвинутые ножки не понравились тебе? А стоны, словно щенку наступили на лапку? — Себастьян дергает Эйтана на себя, шепотом добавляя. — Может и мне потявкать?       Эйтан раздраженно отбрасывает чужие руки и недоуменно прожигает взглядом Себастьяна. Достаточно сказать, что этого не было, но он гнет дальше.       — А что, хочешь раздвинуть свои ноги?       — Нет, pessim, твои.       Эйтан медленно выдыхает, нервно теребя волосы на затылке, и на резких ногах разворачивается и уходит. Ему досадно, гневливо и вообще хочется побыть одному.       Но топот чужих ног догоняет, не давая возможности и минуту насладится тишиной.       — Я не закончил!       — Иди на пару с другими заканчивай. Отвали от меня, — из-за плеча кидает Эйтан.       — Она так хороша? Раз вы помирились именно так.       Возмущения, произнесенные под нос, помогают выпустить малую часть пара. Эйтан смотрит на Себастьяна, изгибая бровь в вопросительном жесте.       — Это явно не твое дело — с кем я сплю, — Эйтан устало облокачивается на стену. — Поэтому отвали с этим дерьмом от меня. Люби спокойно свою шельму, а от меня отвали, — Эйтан толкает Себастьяна от себя.       — Она так хороша? — повторяет вновь.       От абсурдности ситуации и нескончаемого потока злости Эйтан начинает смеяться.       — Пожалуй. Ракурс, когда она сидит на коленках стоит больше всех твоих нелепых эскизов.       Что? Эйтан и сам не понимает к чему этот сюр произнесен. Чьи колени? Какие рисунки?       — Продолжай, мне так интересно слушать, — Себастьян медленно подходит к Эйтану.       — А еще она… — Эйтан запинается, пытаясь придумать, что еще умеют девушки. — Она говорит, что только и делала бы, что смотрела на мое лицо, — он прикрывает глаза. — Хотела бы схватить меня за лицо и нещадно целовать. И…       Себастьян грубо толкает Эйтана в едва освещаемый угол, прижимаясь своими губами к чужим. Сладость столь желанного поцелуя не портится ни холодом приближающейся зимы, ни обветренными и дрожащими губами Эйтана, который вожделенно прижимается ближе. Себастьян бесцеремонно находит край рубашки, ныряя под нее холодными ладонями. Его пальцы упоенно сжимают жилистое тело Эйтана, бессознательно царапая ногтями шрамы от прошлой жизни. Эйтан успевает вымолвить лишь удивленный вздох и зарывается собственнически в мягкие волосы, пропуская их шелковистость сквозь пальцы. Идеальные и гладкие, что невольно хочется хорошенько оттянуть, неведомо желая испортить их безупречность.       Влажный поцелуй не прерывается ни на секунду. Губы Себастьяна прижимаются жадно и ненасытно, а свободной рукой он бестактно сжимает горячее лицо Эйтана, углубляя поцелуй сильнее. Будто путник в пустыне, нашедший оазис — он не чувствует меры, пока испытывает столь сильную жажду. Себастьян обхватывает верхнюю губу, нагло прикусывая. Эйтан морщится от внезапной боли, удовлетворено мыча. Рефлекторно он толкает язык в чужой рот, не задумываясь, что это неумело и моментами может мешать. Обоим плевать. Потому что необузданное желание исполняется. Чувствовать друг друга вот так — пожалуй, лучшее, что оба испытывали.       Дрожащими пальцами Эйтан расстёгивает ворот рубашки друга, носом вдыхая парфюм с нотками цитруса вперемешку с индивидуальным ароматом. От удовольствия вкуса и ощущения, изо рта вырывается то ли стон, то ли мычание. Словно ты съел самый лакомый кусок пирога. Себастьян слегка откидывает голову, даря возможность не ограничиваться районом одних ключиц. А Эйтан только и рад — влажно целовать и ревностно прикусывать жильца его снов.       Рука Себастьяна по-хозяйски спускается вниз и нахально сжимает зад Эйтана, стараясь притянуть еще ближе. Его сильные пальцы стискивают ткань столь сильно, что вот-вот и она затрещит. Эйтан жмется ближе, желая, чтоб его не смели отпускать. Его неуклюжие попытки приблизиться пуще, Себастьян пресекает и вдавливает в стену, пытаясь закинуть ногу друга на свое бедро.       Эйтан замирает, рвано дыша. Его затуманенный взгляд сияет от нескрываемого удовольствия, но он смущен. Оба замирают. Они смотрят друг на друга, а возбуждение напоминает о самом главном — что один, что другой — парни.       — Это так… — Эйтан сглатывает слюну, пытаясь подобрать слово.       — Я осознаю, что ты не девушка, если ты об этом жесте, — от смущения Себастьян прячется в шею Эйтана. — И если не нравится, то я прекращу.       — Нет, — Эйтан смазано целует в щеку, отодвигаясь. — Мне это нравится, будто я девка. Вот идиот. – Смотрит в бок       — Прекрати, pessim, — Себастьян кокетливо прикусывает губу. — Я в руках ничего лучше не держал. — хрипло смеется.       Эйтан, посмеиваясь, толкает в плечо. И, боясь, что вышло чрезмерно сильно, нежно оглаживает ударенное место.       Но тут же, будто ошпаренный, отдергивает руку. Слишком приторно, на его взгляд.       — И, кстати, я не знаю хороша ли она. С чего ты это только взял.       — Нельзя слушать болтовню девочек, — Себастьян кротко прижался к губам Эйтан, шепча. — А если начал, то стоит дослушивать до конца, а не уходить в самый разгар.       — Что, невмоготу слушать такое?        Эйтан нелепо хихикнул, но немедля одернул себя.       — Нет, я неверно выразился, то есть…       — Невмоготу. Да.       Пройдясь потным ладонями по талии, Себастьян медленно отходит, не сводя взгляд. На его лице играет расслабленная счастливая улыбка, а глаза сверкают от вида потерянного Эйтана.       Они изрядно задержались, время возвращаться.       Шагая на ватных ногах по едва освещенным улицам, парни возвращаются домой с довольными, как у сытых котов, лицами. Завершение вечера проходит в полной тишине. Каждый получил сегодня разрядку в той или иной степени. Один лишь Симон бубнит себе под нос едва слышимые рассуждения о происходящем в борделе. Эйтан не слушает, и не потому что не хочет – голова его забита иными мыслями. Не знающие спишут его подрагивающую улыбку на экспириенс в кирпичном здании, но перед глазами то, чему до сих пор сложно дать какое-то определение.       — Все останется как прежде, а? — привлекая внимание легким толчком в плечо, спрашивает Эйтан.       — Что вы снова не поделили? И что останется как прежде? — зевая, интересуется Симон.       — Что я заберу у тебя Эйтана, Ламарш. Перестанет с сегодняшнего дня разговаривать с тобой.       В миг взбодрившийся Симон, абсолютно обыденно принимает свою привычную гримасу изумления, возмущаясь:       — Эй, скажи ему! Поставь его на место!       — Да, Эйтан, скажи ему, что ты мой… — Себастьян насмешливо подмигивает. — …мой друг.       Эйтан закатывает глаза. Хотя на душе становится гораздо теплее. Но юноша машинально выпаливает:       — Вы серьезно? Уже хочется видеть десятый сон, а не вас.       Но Себастьян и Эйтан сталкиваются взглядами, пряча рвущиеся наружу улыбки. Они отворачиваются, смотря что попадет под ноги. Слишком эти перегляди накаляют воздух.