Шрам

      Утро в столовой, на удивление, одаривает непривычной тишиной: ложка не стучит об тарелку, а только едва слышимый скрежет металла доносится до ушей, завывание осеннего ветра, проникающего в незаметные изъяны здания и неразборчивый шепот болтунов, что вызывает легкое замешательство, ведь обычно от этого гула голова раскалывается.       Складывается ощущение, что вчера вся школа вместо сна предпочла нечто иное и более интересное. Иначе никак не объяснить эти пустые лица с безмятежными глазами, без энтузиазма пялящие в тарелку.       Ненароком и Эйтан оказывается в числе сонливых ребят. Почти клюя в тарелку, он трясущимися кончиками пальцев греется о горячий стакан и еле слышно сюрпает чай в попытке отогреться и проснуться.       Виной тому дорога обратно, которая, мягко говоря, отяготила путь в школу. Нежданно легкая прохлада превратилась в колючий холод, сковавший плечи до безумной тряски и обморожения пальцев, которые даже на утро были еще холодными.       Эйтан осознает, что ему критически необходимо пальто или дубленка, иначе эта зима выдается трудной и болезненной. Но будто на зло пресвитеры долго тянут с выдачей одежды беженцам. Складывается липкое ощущение, что неспроста — они, очевидно, думают, что подростки, перенесшие пять лет заточения, без труда свыкнуться с начинающейся зимней стужей. Что ж, в их духе — свято и все для людей.       Подавляя чуть ли не десятый зевок, Эйтан интенсивно протирает лицо в попытке согнать надоедливую сонливость. Нужно чем-то себя занять, а в голове полная пустота. Даже темы для разговора нет. Однако Симон, будто чувствует, начинает разговор первым.       — Слушай, тут мама передала тебе...       Смутное начало, но хватает, чтоб на миг взбодриться. Подачки всегда вызывают раздражение, потому Эйтан перебивает и возмущенно шикает:       — Не надо мне ничего, — и чуть спокойнее добавляет. — Костюма достаточно.       Симон кладет приборы чрезмерно резко, от чего раздается громкий звук посуды, режущий с непривычки по ушам.       — Перестань выдумывать, Эйтан! Слушать невыносимо, — несильно дергает за плечо. — Она сшила нам милые шарфы, зима на носу так-то, так что не будь и ты колючим. Улыбнись.       Эйтан хмурится и закатывает глаза, но в отказ идти не решается. Да и бесполезно. Было бы глупо пренебрегать щедрой душой мадам Ламараш, но страшно представить, что Симон подразумевает под словом «милые».       Зима. Разумеется. Осталось чуть меньше трех недель до наступления холодного времени. Рождество, подарки, елка и исполнение желаний — все это будто дежавю в голове Эйтана. Он уже и не смыслит взаправду ли праздновал с отцом появление первого снега, получал ли подарок, притягательно красиво завернутый в яркую упаковку с большим бантом. Было ли это с ним или все оказывается хорошим детским сном?       Эйтану хочется верить, что какие-то обрывки прошлого ни есть защитная реакция его мозга на травмирующие события. Ведь он помнит запах горячего мяса с пряными травами, твердый, но негромкий голос отца, беседующего с Линдой, которая всячески подначивала старшего Авадья. Помнит ли самого себя, распластавшегося на колючем ковре и держащего деревянную лошадку?       Тряхнув устало головой, Эйтан отгоняет от себя непрошенную тоску. Он подумает об этом ближе к Рождеству, а пока не время.       Доедая с усердием сладкую кашу, он потягивается, разводя руки, и облокачивается на спинку дубового стула. Эйтан вновь зевает, озираясь на всех, без особого интереса. Пока по спине не пробегает едва ощутимый ток чужих пальцев, владелец которых приземляется рядом.       Эйтан тут же поджимает губы в попытке победить неловкость от вида еще сонного Себастьяна. Волосы его растрепаны, губы опухшие ото сна, от чего кажется, что шрам над губой крупнее обычного, а глаза полуприкрыты. Даже в таком виде продолжает выглядеть очень сносно.       – Утро. Проспал? – тихо начинает разговор Эйтан.       – Да. Чувствую себя паршиво, – за один глоток осушает пол стакана чая. Себастьян кладет руки на стол, ложась на них, и прикрывает глаза.       – И выглядишь так же.       Себастьян поворачивается к нему, слабо улыбаясь:       – Зато ты лучше всех, pessim. Слышу, что тоже не выспался.       Эйтан машинально улыбается в ответ, медленно переводя взгляд чуть ниже – на губы. В миг запульсировало в ушах от возникших воспоминаний.       Себастьян ловит внимательный взгляд Эйтана, переходя на шепот:       – Я сегодня занят. У меня подготовка к экзамену, но...я буду в капелле.       Эйтан с ехидным прищуром оценивает Себастьяна и тон, с которым он предлагает увидеться, неосознанно ожидая какой-то подставы от предложения прозрачного, как стекло.       – Будет время – забегу, – выдавливая снисхождение, Эйтан демонстративно-отрешенно встает из-за стола, поправляя торчащие воротник.       Весь этот день проходит так, словно они оба ходят по лезвию. То взгляд задержут дольше положенного, то подмигнут среди безумолку голосящей толпы, то едва ощутимое касание в стенах школы. Все эти действия до простоты естественны и повседневны, но как же тепло внутри. Такие мелочи оказывают большое влияние на самочувствие Эйтана, что порой пугает.       Неприятна, и в тоже время сладка мысль, что это начинает иметь какую-то власть над ним. Но последнее, чего хотелось бы – зависеть от чужого настроения или внимания. Словно на тебя добровольно нацепляют ошейник. Иногда его натяжение заводит, а иногда перекрывает возможность дышать. Как быть с этой навязчивой мыслью, что Эйтану уже застегнули замок и повесили на шею? Смиренно сидеть на корточках или бежать без оглядки прочь?       Смятение, раздражение и обида, ведь Эйтан ничей, а Себастьян не его. Крепкая дружба с бешеными желаниями к друг другу. Есть ли в нашем мире этому хоть какое-то объяснение? Может это и не неправильно и Эйтан вовсе не болен – остается лишь мимолетной идеей, не имеющей никакого аргумента.       Зайдя в просторную и пустую  капеллу, Эйтан сразу находит глазами Себастьяна, упорно трудящегося над клавишами протатива. Даже скрип большой двери не позволяет отвлечь его от занятий, которые, судя по лицу, приносят ему ноль удовольствия.       – Хей? – садится на первые ряды Эйтан.        – Гребанная соната, – громким ударом Себастьян бьет по клавишам.       С неистовым накалом его тело подрывается и движется по направлению к растерянному Эйтану. Вальяжно падая на деревянную лавку, он откидывает голову назад, грубо зарываясь в загривок.       – Я ненавижу это дерьмо. Не желаю никому почувствовать это отвращение к тому, что так ненавидишь, – удивительно резко переходя на пародию, Себастьян иронизирует. – О, дивное занятие играть на портативе! А еще можешь заняться церковным пением! Ко всему докучи неплохо записаться на танцы, а?       Полностью перенимая на себя все негодование друга, у Эйтана внутри разгорается огонь, желающий нести справедливость.       – К черту их! – единственное, что вырывается изо рта в попытке поддержать.       Грустно и с долей злости Себастьян усмехается и расстёгивает две пуговицы сверху:       – Будь это так просто…– словно, закон, Себастьян отчеканивает. – Я должен.        – Кому…?       Прерывая поток вытекающих вопросов, Себастьян грубо прижимается к губам Эйтана, без стеснения прикусывая. Растерянный от такого безответственного запала, Эйтан грубо отталкивает друга:       – Ты псих. Или слепой? – напугано и заговорщиски негодует Эйтан. – Оглянись!         – Это ты виноват, pessim, – ехидные глаза сужаются, а голос приобретает наигранно пошлый оттенок. – Засел вот тут и не хочешь вылезать из моей больной головы.        Необъяснимая обида с нотой презрения зарождается в груди Эйтана. Он несколько нелепо встает с деревянной лавки, нервно потирая холодные от волнения руки. Отойдя, по его мнению, на безопасное расстояние, Эйтан запуганно косится на дверь. Его воображение тут же играет с ним в злую шутку – дверь ведь была закрыта, от чего он так отчетливо видит уголок света, выбивающийся из тени коридора?       – Да расслабься ты, что такого-то? – Себастьян закидывает нога на ногу и прямо смотрит на Эйтана.       – Для тебя это шутка какая-то или что? Дверь приоткрыта! – раздирая кожицу рук возле ногтей, Эйтан, как умалишенный начинает ходить от портатива до деревянной скамьи.       Безразличие Себастьяна бьет ключом. Не поворачивая полностью головы, он незаинтересованно косится на дверь и с усмешкой произносит:       – Призраков не бывает. В католической школе тем более, – он стучит подле себя, точно собачке. – Ко мне иди.       Эйтан продолжает стоять на месте.       – Ну же, мне нужна твоя поддержка. Завтра я выступаю – сдаю экзамен в музыкальной школе.       – Тебя мало волнует хоть что либо, – присаживается рядом и поджимает плечи, стараясь лишний раз не касаться Себастьяна.       – Если бы за всем этим не стояло «но», то мы бы с тобой накидали туда сена и подожгли все к черту, – мечтательный вздох – Потому я приглашаю тебя на мое финальное выступление.       Сердце Эйтана быстро забилось в груди, точно барабан, пальцы смущено поправляют воротник, открывая больше пространства, а темные длинные ресницы хлопают чаще и чаще, пытаясь лучше понять происходящее. Возможно, он глупый юнец, надумавший себе о привязанности к своей личности, об острой нужде быть рядом или вовсе об акте симпатии и влюбленности.       От пожирающих бесов в голове, Эйтан пугается, начиная медленно, но верно сдавать назад:        – Как мне уйти? Без разрешения и франка в кармане?        – Сбеги, – Себастьян шепотом добавляет. – Ради меня.        Ради него? Эйтан кротко кивает, соглашаясь. Пожалуй, ради него он смело нарушил б сотни правил школы, лишь бы тот продолжал так шептать и упрашивать о чем-то.        – Ладно, уговорил.       Оставив возмущенные возгласы Симона в их комнате, Эйтан дает ему кучу обещаний все рассказать и объяснить потом. Поэтому прямо сейчас он находится в одном из элитных театров города, где впускают лишь по "золотому билету" и толстому кошельку. И Эйтан не пролетает, имея первый пункт в кармане. Спасибо, Себастьяну.       Нервно теребя идеально сидящий на нем костюм, подарок от Симона, Эйтан осматривается вокруг себя. Цвет бордо, окрасивший комнату, словно кто-то ненароком пролил весь винный погреб. Недосягаемые потолки, четко обозначающие и намекающие на статность людей, работающих и отдыхающих тут. Массивные и тяжелые алые шторы, скрывающие за собой саму суть этого места. Один лишь черный деревянный пол создает малейший контраст, не позволяющий сойти с ума в этом «кровавом» месте.       С гордой головой, но подрагивающими пальцами, Эйтан не очень аккуратно присаживается в первые ряды жестких кресел, с глубоким интересом осматривая то, что еще не успел. Сидя на такой низине, огромные балконы, или иначе бэльэтаж, которые вот-вот наровят сорваться людям на головы, окружают совсем крохотного Эйтана со всех сторон. Причудливые гости, осматривающие всех с эгоцентричной грацией держат бинокль в ожидании начала.        Натянув дежурную улыбку, Эйтан учтиво и галантно кивает проходящим мимо гостям, имеющим каплю воспитания. В моменте хочется высунуть язык, желая разрушить эту хрупкую карикатуру, дабы насладиться полным недоразумением на разодетом лице. Но Эйтан сдерживает свою внутреннюю смешинку.       Большим потоком воздуха возле него приземляется дама, одетая в темно-синее платье из струящейся ткани. Она нервно поправляет свою шляпку с сеточкой, раздраженно нашептывая своему сопровождающему нелестные нарекания.        Но поток аристократичной брани прерывается, когда она замечает, что, к ее удивлению, сидит здесь не одна. Надменно осмотрев Эйтана с ног до головы, она натягивает на себя яркую улыбку.        – Новые лица. Неожиданно…– она смакует театральную паузу. – И приятно, верно, Гарольд?        Названный Гарольдом безразлично кивает, продолжая курить старую трубку.        – Ваше имя, месье дивный костюм? – неестественно хохочет женщина.        – Эйтан Авадья, мадам. Действительно, впервые в столь удивительном месте, – с трудом поддерживает беседу Эйтан. Его руки нервно поглаживают колени в попытке убрать колючие мурашки, которые судорогой добираются до икр. Становится больно.       – Авадья? – она тихо хмыкает. – Поль Морель, будем знакомы. — протягивает руку.        Жар охватывает тело Эйтана от переизбытка чувств, а челюсть с натугом сжимается, вот-вот заскрипит зубами. Едва касаясь губами дорогой ткани перчаток – целует, прокручивая в голову мысль "а актуально ли сейчас такое приветствие".       – Кого пришли поддержать, мадам Морель? – обнажая ряд зубов и склоняя голову в доброжелательном жесте, интересуется Эйтан.       Поль хмыкает и слегка закатывает глаза.       – Вы точно безе – такие приторно-воздушные формулировки, – обращает взгляд на Эйтана. – Я пришла увидеть старания своих трудов и стремлений, свой вклад в материнство. Пришла увидеть то, чем буду гордиться – мой сын, Себастьян Морель.       Эйтан подавляет раздраженный вздох, а механически замершее лицо любезности держит из последних сил. Когда же начнётся это чертово шоу?       Появление официанта с буфетом на колесиках, как рука помощи утопающему. Он завлекает ряды изысканными предложениям: вина дорогой выдержки и эстетично-аппетитные закуски. Эйтан благодарно кивает и скромно берет бокал красного с деликатесом, столь сухим, что он готов поперхнуться прямо сейчас, обратив на себя взор всего театра. Запивая большим глотком вина рвущееся недоразумение, Эйтан подавляет кашель, а в след за ним и отрыжку. Не хватало ему подавится возле себялюбивой матери Себастьяна.       – Кстати, ненавижу безе, – невзначай вставляет Поль.       Эйтан инстинктивно отворачивается – точно старый стул – вот-вот заскрипит. Боковым зрением он наблюдает за настороженными глазами Поль, которая протирает перчатки от невидимой пыли, надеясь, что та не продолжит расспросы с пристрастием.       Из коротких наблюдений Эйтан подмечает, что Себастьян совсем на нее не похож. Возможно, только выразительный цвет голубых глаз мог свидетельствовать о чем-то, но в остальном полнейшее отсутствие совпадений. Женщина не обладает тонкими чертами лица, преимущественными для дам высокого класса. Отнюдь, если смыть ее модный макияж, снять весь шик и блеск, то эта женщина довольна проста. И не в плохом смысле этого слова. Это лишь подтверждает довольной простой факт – она обычный человек. Как и все в этом зале.       Под громкие овации начинается долгожданное вступление. Звуки торжественного оркестра охватывают весь зал до треска стен, оповещая о начале мероприятия. Слажено и воодушевленно дирижер дает команды своим подчиненным, превращая стадо людей с незамысловатами предметами в полноценный организм. Искреннее восхищение Эйтана очень ярко читается на его лице. Процесс работы дирижера кажется таким простым, но взмах палочки творит чудеса, точно в сказках.       Но несмотря на все последующие номера, Эйтан с нетерпением ждет самого главного. Хоть и ожидание дается не просто из-за прожигающего взгляда сбоку. Но это мелочь по сравнению со многими вещами, которые он слышал в свой адрес.       И наконец долгожданные овации, направленные на статную фигуру Себастьяна одетого в строгий смокинг с маленькой черной бабочкой. Глаза Эйтана вспыхивают чистым восторгом и легким помутнением, от мимолетной, но коварной мысли увидеть Себастьяна без рубашки в одной лишь бабочке.        Отмахиваясь, Эйтан провожает фигуру Себастьяна, лениво идущего до портатива. И он, в свою очередь, приветствует публику кротким холодным взглядом. Невзначай его глаза падают на первые ряды, где осанисто сидит Эйтан с легкой улыбкой на губах. Слабым взмахом ресниц они приветствуют друг друга, натягивают маску серьезности, и погружаются каждый в свое. Эйтан – наблюдает с твердой поддержкой за игрой Себастьяна, которая так контрастирует с его естеством. Себастьян – как главная деталь механизма, выполняет положенные задачи механизма. Длинные пальцы умело перебирают черные и белые клавиши, создавая немыслимую мелодию с легкой ноткой ощущения весны и полевых цветов. Хмурое лицо никак не соответствует настроению портатива, от чего кажется, что еще чуть-чуть и заиграет что-то мрачное, несущие в себе тоску бремени жизни. Например, Бетховен «Соната о духе фантазий»: таинственная, мрачная и глубокая для каждого по-своему.       Но Себастьян не являлся бы собой, если не закончил все идеально. От иголки, как и весь он сам. Аккуратный, сдержанный, моментами вовсе безэмоциональный делает едва благодарственный поклон. У Эйтана улыбка просится наружу от мысли, что аж охота на ухо шепнуть, какой же тот наглец. А в ответ получить уже привычное, но теплое «pessim».        К не покинувшему сцену Себастьяну приближается девушка, хватко беря его под руку. Эйтан узнает в ней Жаклин, и точно не ошибается. Ехидные глаза, который смотрят из-под ресниц с крупицей самодовольства и гордости за себя и своего… давнего знакомого.       – Приветствуем наших многоуважаемых мадам и месье, в столь утонченном и сокровенном от обычных людей месте настоящего искусства, – Аплодисменты. – Я искренне надеюсь, что вы получили удовольствие наблюдая за молодыми и зрелыми талантами на сцене моего дорого папочки, – Жаклин театрально подтирает слезу. – Мы с моим дорогим, уважаемым и…любимым другом Себастьяном Морелем с гордостью сообщаем, что сегодня заканчиваем наш творческий и тернистый путь в таком дорогом сердцу месте. Проведите нас своими хвалами и овациями в дальнейший путь, в котором мы продолжим радовать вас и дарить поистине эстетическое удовольствие. «Искусство доступно для каждого» – это наш девиз!       С жадным придыханием Жаклин заканчивает лицемерную речь под бурю громких и неискренних оваций. Где каменные лица людей, точно маски, прибитые на гвозди, сияют фальшивым свечением мертвой звезды. Один лишь Эйтан с поджатыми губами и глазами полного недоразумения переваривает противоречивую тираду, скромно аплодируя выступлению Себастьяна.        Слушать остальных желание отпадает. После такого заземления, даже глаза старого скрипача сквозили презрением и ненавистью к окружающим. Фарс. Жизнь театр, а мы в нем актеры. Учитывая, что многие из них никудышные донельзя. Ибо иначе никак не объяснить эти сморщенные рожы надутых индюков.        Словно бабочка, после окончания мероприятия Поль подлетает до Жаклин целуя ее в обе щеки.        – Моя дорогая, вы так неотразима, – приглаживает волосы. – Признаюсь, едва ли смогла сдержать слезу от чуткости ваших речей.        Пока происходит обмен любезностями пустой Себастьян подходит к Эйтану, огибая фигуру матери.        – Ты был прекрасен, – тихо проговаривает Эйтан. – Точнее…а впрочем зачем лукавить? Как и всегда, Себастьян.        Холодные голубые глаза загораются слабым огоньком, а губы изгибаются в нежной улыбке, переходя на вкрадчивый шепот:        – Хочу поцеловать тебя и…        Их речи прерывают хохотания мадам Морель, перенимающей внимание сына на себя. Она целует его в обе щеки, оставляя красный цвет помады на щеках. Ее бессмысленная болтовня не прекращается, пока едкий взгляд, плевком, не падает на Эйтана.        – Этот милый сорванец с тобой? Прелесть, верно, Гарольд?        – Я – Эйтан, мадам, – грубо поправляет Эйтан.        – Авадья, прикуси…– Жаклин замолкает под тяжелым взглядом Себастьяна.       – Дивно! Вы знакомы! Ни разу Себастьян не приглашал кого-то…столь эпатажного. – две женщины в унисон хихикают.        – Прошу, мадам, из эпатажа…– Эйтан делает кроткую паузу, сатирически пародируя. – Ваша дивная шляпка!        Поль Морель в миг темнеет. Светлые глаза наливаются кровью, а нижняя губа начинает гневно подрагивать, прося грубости вырваться наружу.        Себастьян сладко прикусывает губу, наблюдая за резкими и грозными чертами Эйтана.        – Матушка Поль, я провожу своего драгоценного друга прочь. Уверен, он был рад познакомиться с вами.        – Да, взаимно. – впервые подает голос мужчина, названный Гарольдом.        Завернув за переулок, Эйтан злостно достает из портсигара сигарету. Ему точно необходимо остыть, ненароком не оскорбив эту старую клячу пуще. Наблюдающий за ним Себастьян довольно улыбается, переводя взгляд то с пальцев на губы, то с глаз на шею.        – Ты был гораздо прекраснее меня, pessim, на этом выступлении, – Себастьян наклоняет голову. – И тем не менее я прошу у тебя прощения.        – Оставь, – Эйтан осматривает себя и устало выдыхает. – Не стоило мне приходить.        Подошедший ближе Себастьян слегка хватает Эйтана за подбородок, принуждая взглянуть на себя.        – Этот костюм так хорош на тебе, Эйтан.        – Мне не до шуток.        – Сложно было думать о клавишах, когда ты сидишь в первом ряду в этой черной рубашке, расставив невежественно ноги.        Эйтан слабо отпихивает его от себя, но руку не убирает, сжимая крепко кромку пиджака. Он поднимает свой раздраженный взгляд на Себастьяна, прикрытыми глазами смотря на его ехидное лицо. Еще эта бабочка…       – Идиотская бабочка.        Затягиваясь вновь, свободной рукой он убирает тугость аксессуара и смотрит. Чересчур внимательно. Ведь даже на лице его написано черным по белому, что нравится.       Указательным пальцем он хватает бабочку, притягивая Себастьяна чуть ближе, не заботясь, что они сейчас на улице.        – Докуривай уже, – мазнув сладко губами, прижимается Себастьян.        – Будешь тоже учить меня? – Эйтан затягивается, меняя злость на твердое возбуждение.        – Тебе бы хотелось, Эйтан? – поцеловав мочку уха, Себастьян переходит на шепот. – Философия? Математика? А может вероведение?        Эйтан тяжело вздыхает не в силах противостоять ему, потому выкидывает недокуренную сигарету.       Они стоят, прижавшись лбами к друг другу, тяжело дыша. Губы приоткрыты и горячее дыхание опаляет подмерзнувшие лица. Проведя кончиком носа по щеке, Себастьян, как ласковый кот, жмется ближе в поисках ласки. От чего Эйтан ладонями сжимает красивые лицо Себастьяна внимательно смотря. Сердце сжимается от его вида и осознания, что это уже бесповоротно. Именно для него. В случае краха или раздора всю оставшуюся жизнь Эйтан будет помнить и вспоминать Себастьяна, заманивающего без рассудка.        Будто опьянелые они сминают губы друг друга, утопая в неутолимом желании. Руки беспорядочные, но ласковые не смеют задирать одежду, заботясь о здоровье. Лишь крепкая жадная хватка сквозь ткань костюмов доказывает, как сильно они сейчас нуждаются друг в друге. Звуки поцелуев, тихое мычание и требующие постанывания заводят хлеще, чем публика, кричащая о восхищении от игры старикана скрипача. Ладонями Себастьян очерчивает талию, медленно опускаясь к ягодицам.        – Я научусь контролировать их, обещаю. – меж поцелуев шепчет Себастьян.        – Этому учится не надо.        Рука Эйтана оглаживает стройный торс Себастьян сквозь рубашку, сильно сжимая пуговицы. Он старается, очень старается держать себя в руках и не отдаться полностью во власть страсти их отношений.        – Давай дотронемся до друг друга там. Лишь раз, — выдыхает Себастьян, не стесняясь блеска, мелькнувшего во взгляде.       Эйтан зачаровано кивает, движимый возбужденным интересом от предложения Себастьяна. Две руки точно в такт без промедления спускаются вниз, не крепко сжимая пах через брюки.        Эйтан жмурится от переизбытка чувств, утыкаясь, как безвольная кукла, в шею и судорожно хватает холодный воздух. Себастьян издает едва слышный стон, с силой прикусывая губу в попытке замолчать. Сделав дрожащее движение верх-вниз, они сдавлено постанывают. На остатках разума кричит сиплым голосом мысль «остановитесь», но звуки Эйтана и Себастьяна звучат требовательнее.       – Еще раз, прошу, – мычит Эйтан.       Себастьян беспрекословно выполняет просьбу Эйтана, и из его губ вырывается тихое «о, господи». От этого начинает потряхивать, колени дрожат, а руки двигаются в такт друг другу ни на секунду не прекращая.       Но пугаясь своего звука, зазвеневшего в районе горла, Себастьян тормозит.       – Не могу…– Себастьян старается передвинуть руку верх, чтоб процесс вернулся под контроль.        Эйтан открывает глаза, с дрожью смотря на Себастьяна.        – Оглянись, Эйтан, – облизывает пересохшие губы Себастьян.        – Ты прав, – на слабых ногах Эйтан вырывается из хватки Себастьяна, лбом облокачиваясь на холодную стену. В голове щебетом проносится "в капелле ты ни о чем не заморачивался", но эта тревожная птица со втором взмахом крыльев покидает голову.       – Поехали в школу, pessim, – хватаясь за затылок говорит Себастьян. – Так насыщено, что я точно умру.        Молниеносная мысль стреляет в голове Эйтана. Поводок уже на его шее?       Запрыгнув наспех в подъехавшее такси, парни наконец смогли отдышаться. Эйтан запускает пятерню в волосы, мягко массируя затылок. Он старается сконцентрироваться на темноту за окном, которая кроме мути и редких вспышек фонарей, ничего в себе не содержит. Свободной рукой Эйтан медленно пробирается до руки Себастьяна, ногтями задевая кожаную обивку сидений. Нащупав чужое тепло, он аккуратно ведет мизинцем по выступающим холодным костяшкам Себастьяна.       – Как концерт, Эйтан? – Себастьян демонстративно убирает руку, скрепляя в замок.       Эйтан морщится, но в миг прячет нахлынувшую эмоцию. Жгучая неприязнь охватывает тело, а стыд за акт откровенности и нежности начинает грызть за бока. Думал, вы сопливая парочка? Может еще шарлотку ему испечешь, девка в фартуке? Возьми себя в руки – ты мужчина!       Как от пощечины Эйтан вновь отворачивается к стеклу, отвечая:       – Дерьмо.       От такой резкого хамства даже водитель смотрит на Эйтана, учтиво возвращая взгляд на дорогу.       – Такое искусственное искусство, что смотреть невозможно. Воздуха аж не хватает в этой сранной машине, – от нарастающей злости Эйтан трет ботинком об ботинок.       – Не буду смущать тебя, – Себастьян резко дергает водителя за плечо. – Останови здесь, да.       Сердце Эйтан начинает биться чаще, оттого и тело трясется, как от горячки. Вот так просто его выгонят с машины? Озираясь, он замечает фонари ворот школы, до которых остается пару шагов.       Молча, Эйтан открывает дверь и тяжело выходит из нее. Задержав руку на дверце, он решается спросить:       — Не со мной?       — Да, не с тобой, — не поворачиваясь, ровным тоном отвечает Себастьян. Промолчав пару секунд, он решает добавить. — Буду на ужине в честь выпуска.       Не попрощавшись, Эйтан громко хлопает дверью, скрипя ботинками, разворачивается к воротам в школу. Обнимая себя плечи из-за срывающегося дождя, Эйтан уходит со звуком уезжающей машины, мелко дрожа. Он неспешно доходит до ворот и берется за металлические прутья, не решаясь, войти. Вместо этого садится на ближайший камень, кладя тяжелую голову на колени, думая обо всем подряд.       Он холодными пальцами трогает свои распухшие от кусаний губы, а обдертые до крови пальцы больно пекут. В память врезается его униженное «прошу» и Эйтан морщится, как от кислого лимона. Он с силой бьет по своим коленям, пытаясь уничтожить всю эту романтическую дурь из своей головы.       Неужели эта болезнь с ним навсегда? И его удел — обливаться слюнями о ком-то кто никогда его не полюбит? Эйтан смачно плюет от возникшего слова «любовь», но как зло подхваченная ветром слюна приземляется на его «эпатажный» пиджак.       До невозможности отвратительный день.       Не скрывая своего присутствия, Эйтан заходит и тут же переодевается, хаотично раскидывая промокшие вещи. Сидящий за столом Симон в миг ощущает настроение друга и отрывается от дел, молча вешая влажный костюм. Он смотрит беспокойным взглядом на Эйтана изо плеча, раздумывая как подступиться.       – Вечер не удался?       А Эйтан, только и ждавший внимания от Симона, выпаливает как на духу:       – Где же этот Бог, любимый тобой, а? Я каждый гребанный день купаюсь в куче сомнений и ненависти за то, кто я есть. Каждый. Чертов. День, — отчеканивает Эйтан, пиная деревянную ножку кровать. – Это честно, скажи мне, Симон? Я такое же дитя божье как и ты. Только разница в том, что я продолжаю сидеть в ведре с помоями, а ты купаешься в лучах солнца, подставляя свое детское личико теплу этого мира, – на резких ногах Эйтан подходит к Симону и из-за разницы в росте нависает над ним.       Не сдвинувшийся с места Симон ровно смотрит на растрепанного и замерзшего Эйтана. Следы его мокрых ног оставляет за собой воду и с волос на подтянутые плечи капает вода.       Ничего не ответив, Симон отворачивается и идет к шкафу, доставая оттуда свое махровое полотенце.       Как старший брат, он аккуратно вытирает лицо и накидывает полотенце на голову Эйтана, стоя все это время на цыпочках. От такой заботы друг явно опешил, потому стоит, молча, и ждет пока Симон доделает свою работу.       Взяв крепко ладонь Эйтана, Симон усаживает его на свою кровать, прикрывая ледяные ноги овчинным пледом, и присаживается напротив.       – Могу только предположить, что случилось, но…— Симон берет ладони Эйтан и растирает их между своими. – Люди в этом театре полное говно.       Абсолютно удивленный от произнесенной грубости, Эйтан удовлетворенно усмехается.       – И никогда не смей сомневаться в себе из-за их ошибочного мнения. Бог свидетель, уж прости, Эйтан, какой ты хороший человек, который пережил ужасные вещи, – Симон дышит на ладони друга, поддерживая.       – Лучше говорить дерьмо, чем говно. Хотя для тебя это неплохое начало, – отшучивается Эйтан.       – Расслабься ты, я не буду лезть тебе в душу и ковырять еще свежие раны, – Симон двигается вперед под звучания скрипов матраса. – Ты мой самый лучший и единственный друг, и выслушаю тебя будь это чем угодно. Держи это постоянно в своей бестолковой голове, ага? – Симон дружески хихикает, дергая Эйтан за холодный нос.       Добрый смех Эйтан служит самым громким ответом на слова Симона, но дыра все еще растет внутри. Будет ли он ценить и любить его, если узнает, что противоречит самой природе создания Бога? Будет ли Симон с охотой сидеть с ним так близко, зная, что Эйтан болен? Не забоится? Эти сомнения жрут изнутри, точно солитер объедает желудок, медленно направляясь к мозгу.       Лежа вдвоем на одной постели, они оба смотрят в потолок. Молчание не отягощает, а чужое присутствие успокаивает израненное тревогой тело. Неуверенно повернувшись на бок, Эйтан смотрит на Симона.       – Вечер не удался. Смотрели косо, кто-то насмехался, знаешь, будто я пустое место, – Эйтан прикрывает глаза, и образы обидчиков оживают перед глазами. – Я устал.       Симон слабо треплет друга по кудряшкам, внимая каждому слову, и внимательно слушает. Иногда он корчится от процитированного хамства, и затем его брови взметаются наверх. Качая насколько можно головой из-за подушки, он дослушивает Эйтана, возбужденно отвечая:       – Куда засунул свой язык, Морель, когда улыбался и слушал все это про тебя? Вы же друзья или что-то типа того, – Симон закатывает глаза, продолжая. – Никогда он мне не нравился. Когда мы были детьми он был еще вроде ничего, но в один момент стал просто невыносим. Все носятся с ним, будто он центр земли, а ему только это и подавай. Индюк. – раздосадованный из-за друга Симон аж подрывается , хватая в порыве эмоций подушку. – Удумать еще оставить тебя! Я бы ему раздал тумаков. – Симон злостно натирает подушку, очевидно представляя голову Себастьяна.       Слабо улыбаясь, Эйтан не отрицает, но и соглашаться не бежит. Крохотное желание оправдать и сказать, что с такой матерью ему, наверное, досталось. Но Симон прав, разве есть повод вести себя так, когда Эйтан старается быть понимающим и внимательным товарищем. Матери у него не было, а отец трагично погиб – но желчью он не плюется направо и налево.       – Надо спать, завтра куча дел с моими документами, – слабо разводит руками. – И спасибо тебе. Уверен будь у меня младший брат, то точно был таким как ты.       Глаза Симона наполняются небольшой влагой, а губы растягиваются в широкой улыбке. Тело так и просит сжать в почти удушающих объятьях Эйтана, и настойчиво твердить, что Симон и так знает, что он самый лучший друг на свете. Но чтоб услышать себя названным братом — это стоит всех колкостей и вредности Эйтана, который мигом заснул после такого откровения на кровати друга.       Невежественно повертевшись, Симон наконец-то укладывается на небольшой кусок кровати рядом с Эйтаном, однако сон, как рукой снимает из-за разговора со старшим братом. Так ведь можно думать, да? Симон прикрывает рот и хрюкающе хихикает, пробуя на вкус их прогресс в общении. Буркнув, Эйтан неосознанно призывает к молчанию, будто через сон смущен и просит остановиться. И Симон прикусывает язык — да, он чрезмерно увлекся.