Палачи тоже умирают

Тогда

Гермиона неслась вперед с максимальной скоростью, с которой могла передвигаться на семидюймовых шпильках, и то и дело вздрагивала от разбрызгиваемых туфлями капель осенних луж, колючками оседающих на тонкой ткани чулок. Под завязанный на талии плащ врывался наглый ветер, забираясь прохладными лапами дальше и оседая на атласе платья, которое за пару десятков минут на улице окончательно остыло и раздражало кожу. И дернул ее Салазар пойти пешком. При следующем шаге каблук застрял в прорехе между камнями мостовой, и Гермиона громко ругнулась, резко выдергивая ногу. Семенящий чуть поодаль от нее шаркающей походкой старик шарахнулся от грязной брани, и она закатила глаза, стоило тому в придачу оглядеть ее внешний вид и осуждающе покачать головой. Она так и слышала, как он скрипуче бормочет себе под нос: «молодежь». Что вообще кто-то настолько старый забыл на темной улице посреди ночи? Гермиона демонстративно отсалютовала ему бутылкой огневиски, поправила прижатое другой рукой к боку ведерко мороженого и двинулась дальше, стараясь сдержаться от того, чтобы не послать весь мир на детородный орган, громко крикнув об этом прямо в небосвод. День задался целью ее добить, сначала подкинув отвратительный кофе в любимой кофейне, затем наградив новым напарником, тут же разозлившим похабными шутками, и напоследок обрадовав отвратительным «свиданием», на котором ее снова… Возьми себя в руки. Приблизившись к нужному дому, Гермиона остановилась и задрала голову. Металлические пики на крыше уходили в небо так далеко, что их почти не удавалось увидеть за сгустившимися дождливыми облаками, которые вот-вот собирались вновь обрушить ливень на уставший от влаги осенний Лондон. Сдвинув брови, она повернулась туда, где располагалась квартира Драко. Отсюда самый верхний этаж сложно было разглядеть, но она все равно точно знала, куда смотреть. Дом выглядел жутко. В противовес квартире Драко, которая всегда казалась теплой и уютной. Как и сам Драко, когда вел себя как нормальный среднестатистический человек. Когда притворялся. Гермиона поглубже втянула в легкие сырой воздух, собираясь с мыслями. Она снова пришла сюда после очередной трагедии своей жизни, словно все ее пути кто-то сверху изящно запутал, но вывел в одну и ту же точку — туда, где ее всегда ждут, и туда, куда она на протяжении нескольких лет мечтает не возвращаться. Но делает это снова. И снова. И снова. Как самый больной в мире мазохист, дорвавшийся до единственного места, где предоставляют услуги экстравагантных мучений. Как самый заядлый садист, выбравший для себя единственную жертву, страдания которой доставляют удовольствие. Сколько прошло времени с того дня, когда она рявкнула Драко в лицо, что больше никогда с ним не заговорит? Пятьдесят четыре дня. Гермиона хмыкнула и ядовито улыбнулась. Не продержалась и двух месяцев. Слабачка. Решительно кивнув самой себе, она двинулась к парадному входу. Поднявшись по мраморным лестницам, отражающим каждый цок каблуков, перехватила бутылку и потянула на себя тяжелую входную дверь. Презрительно хмыкнула на красный дорогущий ковер, украшающий коридор первого этажа и моментально впитывающий влагу с ее туфель за счет сложной вязи Очищающих заклинаний. Малфой не был бы Малфоем, если бы не поселился в новом элитном магическом районе, кричащем своим пафосом о том, что карманы жителей вот-вот отвалятся от веса лежащих там галлеонов. Яркое желтое освещение лифтовой коробки раздражало. Приветственный нежный голос, объявляющий этажи, бесил до скрежета зубов. Стоило Гермионе оказаться на последнем уровне, она облегченно выдохнула, окунувшись в привычную, более спокойную атмосферу. Здесь все было иначе, чем в других частях дома: приглушенное холодное освещение, строгие пустые коридоры и тихое эхо, возвращающее отражающийся от стен стук каблуков по избавленному от ковров мрамору. Драко заплатил состояние, выкупив целый этаж и избавив окружение от того, что его бесило точно так, как саму Гермиону. Она всегда называла его за это неприлично богатым пафосным ублюдком, но в глубине души признавала, что то, во что он превратил свой дом и главную лабораторию, действительно впечатляло. Драко не жил на огромной территории — он ограничивался небольшой, по его меркам, квартирой, насчитывающей всего семь комнат. Остальные квартиры он усовершенствовал для своих исследований, которым посвятил целую жизнь: он разрабатывал колдомедицинские зелья, экспериментировал с неизученными магическими растениями и придумывал новые целебные заклинания. В этих стенах он тестировал все, что не угрожало окружающим и на что ему дало свое разрешение Министерство. Стать рядовым колдомедиком было бы совершенно не в его стиле. В свои двадцать восемь он считался одним из самых значимых исследователей, далеко продвинувшим колдомедицину вперед за счет изучения новых магических тенденций всех стран и, как бы смешно это рядом с фамилией Малфой ни звучало, привлечения технологий и знаний маглов и их адаптации. Свернув в конце коридора, Гермиона остановилась у массивной металлической двери и переступила с ноги на ногу. Она заскользила взглядом по грубым клепкам, крепящим листы стали друг с другом, и отстраненно размышляла о том, какой «гениальный» дизайнер предложил внутри внешне элегантного здания разместить именно такие двери, — отвлекалась любым возможным способом, чтобы усмирить рвущееся из грудной клетки бешено стучащее сердце. Пора признать, что она даже довольна развязкой сегодняшнего дня и своих трехмесячных отношений, или можно еще какое-то время повнушать себе, что за проведенные без Драко дни совершенно по нему не скучала? Гермиона едко фыркнула. Двадцать девять лет — самая пора лгать себе настолько бездарно. Не давая себе больше поблажек, она постучала, но из-за мешающей бутылки звук вышел слишком тихим. Цокнув языком, Гермиона перехватила огневиски и еще раз постучала, на этот раз омрачив длинный коридор шумным эхо. Ждать пришлось долго. Настолько, что пару раз она даже задумалась о том, что Драко уже спит. Не то чтобы это было достаточным препятствием для того, чтобы не постучать еще трижды. Когда защелкали замки, Гермиона сделала глубокий вдох, настраиваясь на то, чтобы не растечься лужей прямо здесь в ту же секунду, как увидит взгляд, по которому чертовски соскучилась. Но когда по коже прошлись знакомые колючки, всегда бесящиеся ненормальным восторгом от контакта глаза в глаза, дыхание все же перехватило. Она похвалила себя за то, что это продлилось не дольше пары секунд. — Обзавестись звонком тебе религия не позволяет? — поинтересовалась Гермиона, выделяя себе еще одну похвалу за то, что голос звучит уверенно и почти нейтрально. — Я мог быть не один, — проигнорировав вопрос, Драко чуть шире приоткрыл дверь и, опершись плечом о косяк, сложил руки на груди. Он не выглядел разозленным. Удивленным тоже. Будто точно знал, что она явится именно сегодня, вывесив белый флаг и предложив забыть о сказанных почти два месяца назад грубых словах. Впрочем, подобное происходило далеко не в первый раз. — Ты собирался спать, — Гермиона выразительно осмотрела его помятый вид, зацепками взгляда отмечая держащиеся на честном слове пижамные штаны, наспех наброшенную на плечи расстегнутую толстовку, растрепанные волосы и в очередной раз перемазанные соком граната кончики пальцев. Не знала бы точно, что Малфой неаккуратная свинья, в жизни бы не поверила, что вот такое состояние его рук — норма. — К тому же, появись у тебя кто, я узнала бы первой. — Два часа ночи, — он цокнул языком и в мнимом осуждении покачал головой. — Нам обоим завтра на работу. — У меня есть огневиски. — Брови Драко взлетели, и он выразительно посмотрел на зажатую в ее руках бутылку, намекая, что и так это уже понял. — И мороженое. Гермиона продемонстрировала ведерко, до этого спрятанное от взора помятого сном мужчины. Он лукаво прищурился, сдерживая улыбку, и она дала себе мысленную оплеуху, не позволяя слишком сильно пялиться. Красивый, как черт. Тебя всего несколько часов назад бросили, Гермиона. Снова. И ты пришла плакаться на плече «лучшего» друга. Снова. «Лучшего» друга. Как тебе вообще пришло в голову обозначить ваши «отношения» шесть лет назад именно так? — Миндальное, — искушающе протянула она, давя умоляющую улыбку. Дверь окончательно открылась, и Гермиона, оставив на щеке Драко мимолетный поцелуй, благодарно кивнула и прошла в квартиру. — Для вечно вылизанного аристократа ты слишком плохо следишь за своими руками. Никогда не пойму твою одержимость гранатами, но твои ногти выглядят так, будто час назад ты расчленил человека. Она дернулась, когда дверь за ее спиной с силой стукнулась о косяк. Сбросив на пороге все еще хранящие влагу улицы туфли, Гермиона двинулась дальше по коридору в сторону спальни, списав оглушительный хлопок на сквозняк. Заглянув в комнату, она демонстративно указала на разобранную помятую постель. — Как я и думала, — смешок вышел слишком торжествующим. — Сухо, как в пустыне, — Гермиона вернулась и, сбросив плащ в руки так и оставшегося там мужчины, свернула в гостиную прямо перед носом Драко, который с напускным равнодушием следил за ее перемещениями. — У тебя вообще давно в кровати была живая женщина? Ей не требовался ответ. Она и так знала, что единственная женщина, которая допускается в эту квартиру, — Гермиона Грейнджер. И Гермиона Грейнджер никогда не касалась простыней этой кровати — тогда, когда в их «отношениях» еще бывали редкие объятия в одной постели, Драко не успел сменить убогую комнату в общежитии Магической академии на этот дорогущий оплот пафосного мажора. — Была у меня одна посетительница пятьдесят четыре дня назад, — ответил он, отбросив ее верхнюю одежду на низкий столик у двери, и зашел за ней в гостиную. — Мы отлично провели время. А потом она в очередной раз назвала меня мудаком и сбежала, так и не добравшись до постели. Гермиона метнула в него предостерегающий взгляд, молча намекая, что продолжать не стоит. Вспоминать о своей измене не хотелось. Хотя технически это нельзя назвать изменой. В прошлый свой визит в эту квартиру она повздорила с Уэйном, так что можно посчитать, что тогда они не состояли в отношениях. Да и все равно сегодня он ее бросил, приведя какие-то совсем нелепые причины. Какая теперь разница. Они с Драко долго смотрели друг другу в глаза, и он все же сдался первым. Вздохнув, он молча прошел мимо нее и приземлился на диван. Гермиона упала рядом и, отложив бутылку и ведерко, подогнула ноги под себя, немного задрав доходящую до середины икр атласную юбку, украшенную нешироким разрезом на левом бедре. Оглядевшись, она едва заметно улыбнулась, увидев на полках книжного шкафа, занимающего пространство одной из стен полностью, с десяток новых книг. Надо будет навести ревизию и утащить с собой парочку с перспективой никогда их больше не вернуть. Позже. Проскользнула взглядом по камину, на котором стояло несколько колдографий. Почти на всех мелькало ее лицо. Пробежалась по стенам, выкрашенным в пыльно-изумрудный цвет, — Драко так и остался фанатом оттенков своего факультета. Замерла на стоящем у окна огромном столе, который предусматривался для крупных застолий, но из-за затворнической жизни хозяина квартиры редко использовался для чего-то, кроме разбросанных вещей и забытой в спешке посуды. Или ее распятого тела, которое периодами с таким усердием втрахивали в этот стол, что было даже странно отсутствие трещин или поломанных в щепки ножек. Заметив изляпанную сладким соком тарелку, Гермиона закатила глаза. На ней лежал уже изрядно заветренный гранат, распотрошенный вид которого в очередной раз выпнул ее воображение в объятия странных ассоциаций. Драко предпочитал «разделывать» гранаты руками, совершенно одичало. Он не боялся изгваздать ладони кровавым соком — когда-то очень давно она частенько посмеивалась и с укором говорила, что он точно с таким же остервенением рвет на лоскуты ее сердце. Она хихикала, ощущая на языке горечь сказанных слов, а он самодовольно улыбался, не отрицая их правдивости. Эта жестокая честность поразительно ему шла. Человек, которого Гермиона близко знала уже почти восемь лет, значительно отличался от того, каким он представал на публике, считающей его многообещающим колдомедиком и вообще крайне презентабельным мужчиной. Газеты частенько пестрели его колдографиями, с которых на читателей смотрели пустые, слишком серьезные серые глаза. В тексте прописывали его скупые реплики, каждая из которых соответствовала образу примерного гражданина, сделавшего все возможное и невозможное, чтобы однажды из глупого подростка, принявшего Темную метку, превратиться в уважаемого человека, работающего как проклятый по восемьдесят часов в неделю. Вот только немногие знали, что это всего лишь образ. Что на самом деле Драко не такой уж спокойный и рассудительный. Что, когда не притворяется, его сложно назвать серьезным человеком. Или хоть немного хорошим. Гермиона знала его эгоистичным ребенком, до полусмерти избитым сложной судьбой. Она прошла с ним рука об руку весь путь реабилитации после войны: вытаскивала его из затяжных депрессий; вырывала опустошенные бутылки крепкого алкоголя из перемазанных кровью ладоней, на которых почти никогда не заживали сбитые о стену костяшки; шептала успокаивающие слова, поглаживая по спутанным бесцветным волосам, и обещала, что однажды мир для него изменится. Она приходила к нему на порог поникшей преданной собакой даже тогда, когда хозяин, вдоволь наигравшись, ее отвергал. Она всегда возвращалась, и он вознаграждал ее тем, что позволял видеть свое истинное лицо. И пусть с годами Драко смог усмирить большинство своих демонов, Гермиона все еще видела в нем того мальчишку, в котором однажды утонула с головой и так и осталась на дне его пороков. Она пыталась выплыть сотни раз, но каждый делала это не слишком усердно. Слабачка. — Так чем обязан, Грейнджер? — отвлек ее Драко от дальнейшего изучения изменений в квартире, которые произошли за недели ее бойкота, и Гермиона перевела на него взгляд. Взяв бутылку, она протянула ее мужчине, и тот понимающе хмыкнул. — Что на этот раз? — Мне нужна женщина, которая будет печь детей и рожать пироги, — отмахнулась она, требовательно вырвав из его рук огневиски, стоило ему откупорить крышку. Сделав несколько глотков прямо с горла, она поморщилась и передала пойло обратно. — Прямо так и сказал? — хохотнул Драко и тоже приложился к бутылке. — Не дословно. Гермиона сглотнула, заметив, как дергается кадык, и увела внимание на мороженое. Распаковав ведерко и прикрепленную к нему ложку, она зачерпнула субстанцию сливочного оттенка и отправила ту в рот. Сузив глаза, Драко отследил, как она слизывает остатки с пластика, и его зрачки зарябили, моментально расширившись. В комнате сразу стало теплее. — Я всегда говорил, что ты выбираешь не тех мужчин, — он произнес последнее несколько хрипло, но не попытался этого скрыть. Они оба понимали, чем закончится ее визит, даже если пока прятались за масками «лучших» друзей, делая вид, что разговор — все, что им нужно. — Ни амбиций, ни жизненного смысла. Одни пироги и дети на уме. — Они лучше мужчин с амбициями, для которых не существует ничего, кроме собственного эгоизма, — ужалила Гермиона в ответ. — Такие мужчины взрослеют. — Драко, — повысила голос она. На несколько секунд задержавшись взглядом на ее бескомпромиссном лице, он едва заметно покачал головой. — Как скажешь. Дальше потекла неспешная беседа о новостях, которые произошли с ними за те дни, что они не разговаривали. Драко делился достижениями, самодовольно ухмыляясь от восторга в карих радужках. Гермиона ныла о безрадостных аврорских буднях, жаловалась на нового напарника и успела похохотать от занимательных историй о детстве, которые ей поведали сразу, стоило в диалоге проскользнуть фамилии Нотта. Она мысленно поставила галочку в графе «Утереть нос раздражающему выскочке при следующей встрече». Они оба разбавляли бытовуху алкоголем и сладостью мороженого, слизанного с одной ложки на двоих. Но к середине бутылки беседа вновь вернулась к препарированию ее богатой личной жизни, которая, несмотря на свою насыщенность, никогда не отличалась чем-то серьезным. — Джош-три-недели? — Твоя работа слишком опасна, — напомнила Гермиона причину разрыва ее самых недолговечных отношений. — Точно, — Драко пьяно улыбнулся, щелкнув пальцами. — Винс — ты слишком идеальна. Лекс — ты слишком неидеальна. Кристофер — ты слишком умная. Фрэнк — ты зануда. Где ты их находишь? — На улице подбираю, — фыркнула она, развеселившись от всего озвученного только потому, что сознание плыло от количества выпитого. — Не те мужчины, Грейнджер, — прозвучало поучающе. — Все они слишком сильно отличаются от тебя, — сказал алкоголь в ее крови. — Точно, — Драко посмотрел ей в глаза, и все веселье между ними бесследно испарилось. — Все они слишком отличаются от меня. Но все же ты сейчас здесь. — Здесь, — кивнула Гермиона, ломая трещинами маску. — И ты меня впустил. — Всегда впускаю. Она отставила бутылку на пол и перебралась к замершему мужчине на колени. Ей пришлось подтянуть узкую юбку платья, чтобы достаточно развести ноги — одного разреза для этого оказалось недостаточно. Ткань задралась экстремально высоко, обнажив пояс черных чулок и полоску кожи. Драко пробежался взглядом по ее ногам и, подняв голову, продемонстрировал помутневшие серые радужки. Гермиона едва сдержала самодовольную ухмылку и поерзала, усаживаясь удобнее и ощущая реакцию сквозь тонкое белье — такого же цвета, что и чулки. Она всегда знала, куда бить. Драко терял самообладание, когда видел черное кружевное на ее щедро тронутой загаром коже. В его глазах закрутилось в сумасшедшем танце то же безумие, что когда-то прочно обосновалось на дне ее собственных зрачков. Он смотрел на нее точно так, как всегда она смотрела на него, пробиваясь через шипастую броню. Много лет назад она из раза в раз пыталась, потому что убедила себя в том, что влюблена не одна. Что Драко тоже пал перед этим сильным чувством, просто не умеет это показывать. Она верила, что однажды увидит привязанность, которая разбавит холод, застывший в потрясающе красивых серых глазах. Билась о непробиваемую стену лбом, навязывалась, слушалась, делала все, что он хотел. Убеждала себя, что это обязательно позволит им сблизиться так, как мечтается. Полностью потеряла ту Гермиону Грейнджер, которой считала себя еще до близкого знакомства с Драко. Утратила все, чем когда-то дорожила, но все же добилась своего. Правда, слишком поздно. Когда желаемое само пришло в руки, ей этого не хватило. Чистых, искренних чувств не осталось — она прочно сидела на игле одержимой зависимости. Все хорошее, что она испытывала к Драко в начале, извратилось, стало грязным и пугающим. Когда она впервые увидела чужую боль, жестко отвергнув то, о чем думала проведенными в слезах ночами в одинокой постели, наркотик стал изощреннее. Она вкусила то, что навсегда все изменило. Стоило им поменяться местами, Гермиона поняла на себе то, чем когда-то упивался Драко. Бесконечная преданность. Восхищение. И безграничная власть. Получив дозу новых ощущений, запечатлев ту же боль, которая когда-то вывернула ее внутренности наизнанку, сломала каждую кость и истерзала плоть в кровавое месиво, так и не зажившее до сих пор, она впервые впала в абсолютно неконтролируемый экстаз. Это оказалось лучше секса и трех самых сильных оргазмов подряд. И оставалось таким до сих пор. Даже спустя шесть долгих лет. — Кажется, я что-то слышал о том, что это больше никогда не повторится, — бросил в нее Драко ее собственные слова, сказанные 1296 часов назад. Он развел руки по спинке дивана, делая вид, что его совершенно не волнует сидящая на его коленях женщина. Гермиона пожала плечами, решив не опускаться до очередного препарирования их странной «дружбы». За последние несколько лет Драко десятки раз просил ее изменить принятое решение, но она каждый раз отказывалась и безуспешно пыталась все прекратить. Искала кого-то другого — попроще, без огромного табуна извративших восприятие мира тараканов. Кого-то, на кого можно положиться, не ожидая обмазанного ядом клинка в спину. Внушала себе, что делает это не затем, чтобы снова увидеть боль того, кто продолжал крутиться рядом, однажды согласившись на ее: «Все, что я могу тебе предложить, Малфой, это дружба». Она произнесла это в тот день бескомпромиссно, беспрекословно решив, что больше никогда не вернется на место жаждущей внимания девчонки, которая сохнет по объекту влюбленности и позволяет вытирать о себя ноги. Однако все равно возвращалась на порог его квартиры и в его жесткие объятия, дарующие физическую боль в ответ на моральную. Заведя руки назад, Гермиона потянула за атласные завязки, и верх платья упал, больше не удерживаясь удавкой на шее. Драко опустился взглядом к обнажившейся груди, едва прикрытой тонким черным кружевом лифа без лямок, и сжал руки в кулаки. Она усмехнулась и, зачерпнув пальцем подтаявшее в ведерке мороженое, провела по границе с тканью, оставляя влажный сладкий след. Гермиона даже не успела ничего сообразить, когда ее сжали тесные объятия. Она отклонилась назад, подставляясь под дорвавшиеся до десерта губы, и запустила пальцы в мягкие волосы, прижимая голову мужчины к себе. — Я тебя ненавижу, — ударилось о кожу и тут же потухло во влажных терзающих поцелуях. — Врешь, — выдохнула Гермиона, прикрыв глаза. Грудь тут же обожгло укусом такой силы, что она ни на секунду не засомневалась о своем виде утром, когда будет покидать квартиру, ставшую свидетелем сотни ее грехопадений, — в очередной раз останется уйма напоминаний о том, насколько разрушительна для нее стала эта «дружба». И это лишь сильнее разогнало по сосудам кровь, подстегнув пьяное возбуждение до такой степени, что оно практически приносило боль. Гермиона сжала пряди сильнее, отвечая соизмеримым дискомфортом, и ладони вцепились в ее ягодицы так, словно Драко мечтал навечно выжечь отпечатки в каждом месте соприкосновения. Он потянул ее на себя, и она качнулась, проезжаясь промежностью по отвердевшему члену. Синхронный дикий стон осел на стенах, чтобы стать еще одним свидетельством общего безумия. Драко поднялся губами выше, оставляя отпечатки зубов на груди, ключице и переходя на шею. Кожа разгоралась под грубыми поцелуями, обещающими расцвет целого букета засосов наутро, и Гермиона сильнее вжималась в член, потираясь мартовской кошкой о мягкую ткань штанов мужчины. — Мне стоит заставить тебя ползать на коленях за то, что так долго надо мной издевалась, — прошлось громким выдохом по коже и закрепилось новым укусом, сорвавшим с ее потрескавшихся губ протяжный писк. — Пятьдесят четыре дня. Ты молчала блядские пятьдесят четыре дня. — Это мне стоит заставить тебя вылизывать меня до тех пор, пока твой язык не отсохнет, — потянув за края толстовки, Гермиона стянула ее с мужских плеч и отбросила за диван. — Перестанешь нести бред и выводить меня из себя. Она громко охнула, когда Драко поднялся, удерживая ее на весу. Ойкнула, когда ее жестко приземлили на стол. Усмехнулась от предсказуемости выбора. Что-то никогда не изменится. Драко обхватил ее подбородок и сжал, пристально смотря в глаза. Между их губами оставалось не больше дюйма, и Гермиона покачала головой так, как позволяла причиняющая боль хватка. Серые радужки еще больше потемнели, ожесточились, когда в коктейль возбуждения влили взрывоопасную смесь злости. Ему позволялось в постели все. Он мог творить что угодно, не встречая никаких препятствий и осуждений. За исключением одного — ему запрещалось ее целовать. Поцелуи шесть лет назад были запечатаны за нерушимым табу. И именно это бесило его больше всего и больше всего нравилось ей. Для него это становилось лезвием, воткнутым и провернутым в жаждущем вовсе не простого секса сердце. Для нее — средством отомстить за то, что когда-то давно ее не целовали даже тогда, когда она об этом умоляла. Жилистые руки опустились к собравшейся на середине бедра юбке. Гермиона хотела приподняться, чтобы помочь задрать ее выше, однако до того, как она успела пошевелиться, раздался треск — Драко ухватил ткань вдоль разреза и, потянув в стороны, разорвал ее почти до талии. — Мое любимое платье, — ей все же удалось продемонстрировать возмущение, выудив его из-под плотного марева возбуждения. — Заткнись, — грубо рявкнул Драко и, нажав на плечо, впечатал ее спиной в стол. Желание от тупой боли заныло внутри маленькой восторженной девочкой. Он стащил верх платья еще ниже, опустил следом лиф, обнажая грудь хлестким рваным движением. Гермиона следила за тем, как он ощупывает голодным взглядом ее почти обнаженное тело, разводя полы разодранного платья и полностью открывая взору ноги. Закусила губу, сдерживая стон, когда он провел костяшками пальцев по влажному белью. Захныкала, стоило ему сдвинуть ткань вбок. И последний штрих — он ухватил пояс левого чулка и, стянув его практически до колена, до боли сжал бедро. Дернув на себя, подтянул ее таз ближе к краю стола. Практически вплотную к себе. И только закончив с «декорациями», вновь посмотрел ей в лицо. Ядовито улыбнулся на громкий выдох, собирая влагу меж бедер. Сжал этой же рукой ее щеки, надавливая. Гермиона послушно открыла рот, позволяя пальцам коснуться языка. Она ожидала сладости граната, но вместо этого вместе с солоноватостью ее смазки на языке осел металлический привкус, который она никогда бы не спутала ни с чем другим. Привкус крови. Она списала все на самовнушение, подкидывающее иллюзорные впечатления, призванные дать лучше ощутить то, ради чего она всегда появлялась на пороге этой квартиры, — что она не одна в своем безумии. Что вся ее злость, мелькающие временами страшные мысли и наслаждение удовольствием, поджигаемым физической болью и подаренной в ответ болью моральной, — не единственные в своем роде. Что она вовсе не одинока. Что, вопреки всем тем словам, которыми постоянно мужчины били ее наотмашь, она все еще кому-то нужна со всеми своими пороками и недостатками. Во всей своей непривлекательной мрачной красоте. Медленно погружая пальцы в ее рот, другой рукой Драко высвободил член. Провел головкой по промежности, размазывая смазку по клитору. Втолкнул фаланги глубже вместе с жестким рывком бедрами. Холодный призрак железа в слюне сорвал все предохранители. Смыл любую пелену, заставляя прочувствовать каждый обнажившийся в комнате порок. Гермиона подавилась стоном, запрокинув голову, и выгнулась в пояснице, упираясь лопатками в столешницу. Где-то на периферии что-то разбилось, когда стол снова дернулся, но это было несущественно. Будто происходило не в этой комнате, не в этой стране и даже не в этой вселенной. Драко двигался в выученным за годы до мелочей темпе — медленном, но резком, глубоком. Дофамин наркотиком пожирал сосуды, пропитывал разгоряченную кровь. С каждым новым жестким толчком Гермиона сжимала пальцы зубами, не забывая усердно работать языком, посасывая тонкие пальцы. Ощущая обтянутые бледной кожей костяшки и плавясь под затягивающей в полубред возбуждающей негой. Она уткнулась взглядом в побелевшие застарелые шрамы, поблескивающие в свете проникающей в окно луны кожей, наросшей на оставленных палочкой ее лучшего друга ранах. Рваные рубцы натягивались на напрягающемся прессе и будто рассказывали историю — сложную, наполненную горькими разочарованиями и чудовищными потерями. Гермиона скучала по этому. По откровенности, сквозящей в каждом несдержанном рывке, словно они с Драко пытались успеть пожить в отведенные им последние деньки. По осевшим на теле зарубкам его одержимой страсти, которые много лет назад не успевали сходить до того, как появлялись новые. До саднящего от глубокого проникновения горла, остающихся в кулаке волосков и нетерпеливой дрожи в каждой клеточке тела. По ощущению настоящей жизни. Пальцы покинули ее рот, оставляя неприятную пустоту, но следом Гермиона задохнулась удовольствием, когда они сползли ниже и обхватили шею. Несильно, лишь до ощутимого дискомфорта. Пока. Легкая боль на горле; твердость стола, отбивающего дробь по лопаткам с каждым грубым движением; глубокие, танцующие на грани удовольствия и мучения толчки — все это превращало нервные окончания в искрящие оголенные провода. Тронь случайный свидетель, которому не посчастливилось оказаться в комнате вместе с двумя сумасшедшими, — и останутся лишь кучка пепла да запах жареного мяса. Гермиона шире открыла рот в немом стоне, когда хватка на шее стала сильнее. Она зажмурилась, проваливаясь в приближающийся оргазм, словно в мягкую перину. Представление синих отпечатков, которые обязательно увидит утром в зеркале, еще больше подожгло зарождающийся в низу живота огонь, и она выгнулась, упираясь макушкой в стол и сильнее подставляясь под хлесткие пальцы. Безмолвно моля о большем. Когда-то очень давно — в начале — ее пугали предпочтения Драко. Иногда ей казалось, что он балансирует на тончайшем лезвии ножа, не в силах определиться, чего хочет: сделать хорошо или задушить. На ее теле всегда оставались синяки, напоминающие о проведенной вместе безумной ночи, — между ними двумя секс больше походил на что-то животное, совершенно неконтролируемое. Лишенное любых фильтров и ограничений поле боя, на котором боль и удовольствие идут рука об руку, сбивая своей силой каждого бойца. Потом наивная влюбленная дурочка убедила себя в том, что это не с Драко что-то не так. Что это их чувства сильны настолько, чтобы не сдерживаться. Что страсть — свидетель их безумной любви. Безумной точно. Но не любви. А позже, когда все же постаралась раскопать здравый смысл, уже так сильно подсела, что все без нее казалось пресным. Все мужчины, с которыми она спала после, разительно отличались от Драко не только во внешности и мировоззрении. В постели они всегда проявляли нежность. Они не пытались содрать с нее кожу. И поэтому были чертовски скучны. С Драко же адреналин гнал кровь по сосудам с бешеной скоростью. Каждый раз превращался в особенный. Сильный. Оседающий на воспоминаниях клеймом, которое не позволяло их стереть или перекрыть другими, потому что до заданной планки никто так и не дотянул. Сознание мутило так, словно кто-то всколыхнул на дне озера ил, испортивший кристальную чистоту прозрачной воды. Под веками мерцали яркие точки. Казалось, что мозг размягчается, превращается в варево из ядовитых в своей противоречивости эмоций. Тесно сплетенные наслаждение и нехватка кислорода, как отражение всех присущих им когда-то отношений, стремительно подводили к финалу. Гермиона скребла ногтями по столу, оставляя на лаке следы рядом с теми, которые сохранились на нем с прошлых визитов, и держалась за реальность едва-едва, концентрируясь на ощущениях и не позволяя себе провалиться в пустоту. — Это всегда будем мы. Ты не сможешь ничего изменить. Возможно, ей всего лишь послышалось сквозь рев крови в ушах, но именно это стало последней каплей. В легкие резко ворвался кислород, когда ладонь на шее разжалась, позволяя пережить накрывающий девятым валом оргазм и остаться в сознании. Гермиона жадно глотала воздух, давясь стонами от импульсов, искрящих по каждой кости и сухожилию. Драко уперся ладонью рядом с ее головой, сбиваясь с какого-либо темпа. Толчки стали хаотичными, бессистемными, и, прежде чем замереть в разрядке, он с такой силой сжал ее бедро, что еще немного и мог бы переломить его пополам. Гермиона поморщилась, пытаясь ухватить ртом как можно больше воздуха. Провела рукой по горлу и ниже, проверяя, не выступила ли где-нибудь кровь, но Драко уже давно научился контролировать этот свой фетиш. В последний раз он перебарщивал еще тогда, когда она не только позволила бы ему перегрызть себе глотку, если бы он захотел, но и самостоятельно стала бы об этом умолять, предложи он ей такую «ролевую игру». Отдышавшись, Драко выровнялся и, протянув ладонь, помог Гермионе сесть. Его взгляд прояснился, и он огладил ее щеку костяшками пальцев с намеком на искреннюю улыбку, не разбавленную присущей им обычно гремучей смесью грехов. Но Гермиона тут же стерла весь его благожелательный настрой, напомнив себе, что, когда Драко становится таким, она оказывается в слишком уязвимой позиции. — Останусь? — спросила она прохладным тоном и поскребла ногтями по шрамам на животе, призывая отойти и дать ей больше личного пространства. Они оба получили то, чего всегда друг от друга хотели. Нет никакого смысла в несвойственной им обоим нежности — ему никогда, а ей последние шесть лет. С лица мужчины тут же слетели все положительные эмоции. Он натянул штаны и кивнул. — На диване? — сухо уточнил, отвернувшись, чтобы не видеть, как она поправляет белье. — Как всегда. — Где ванная, знаешь. Гермиона всеми силами запретила себе проникнуться его опущенными плечами, пока он уходил за постельным бельем и подушкой, повторяя привычный для них ход вещей. Сейчас она ляжет спать и за несколько часов отдохнет так, как никогда не отдыхает в своей квартире. Утром они, возможно, повторят, а может, нет. Выпьют горький кофе на лоджии Драко, замерзая от пронизывающего ветра, болтая о работе и не поминая ни словом произошедшее. И прикинутся «лучшими друзьями» до следующего раза, когда кому-то из них приспичит окунуться в грязь и на краткий миг признать, насколько они оба отвратительны в своей больной привязанности. Как всегда.

* * *

Присев рядом с диваном на корточки, Драко наложил на почти моментально вырубившуюся женщину Усыпляющее заклинание, гарантируя себе свободу действий отсутствием возможности ее пробуждения. Отложив палочку, он вернулся к рассматриванию ее лица, заламывая брови. Когда Гермиона спала, она напоминала ту девчонку, с которой Драко почти восемь лет назад познакомился по-настоящему: позврослевшее лицо вновь становилось наивным, вечно недовольно поджатые губы расслаблялись, морщинка между бровей исчезала. Перед взором словно воскресала молодая Грейнджер — еще совсем невинная. Наивная. Чертовски умная и в то же время непроходимо глупая. Ему не нравилось, когда она казалась такой. Ненастоящей. Не той женщиной, которую он полюбил тогда, когда она раскрылась с мрачной стороны, заставляющей дыхание сбиваться, а сердце восторженно выть. Повзрослевшая Гермиона была огнем — бесконечным источником энергии. Противоречивым, отчаянным, ничего не боящимся. Готовым идти до конца ради получения желаемого. Не брезгующим низостью во имя достижения цели. Драко смело считал, что приложил руку к ее становлению, почти насильно стерев наивную девчонку, ежедневно приколачивающую маску добродетели по утрам перед зеркалом к своему лицу. Верил, что помог ей раскрыть потенциал, которого она сама жутко боялась, прячась за личиной героини войны, обязанной нести за собой свет. Когда они снова встретились после войны спустя истекшие два года с его разбирательства, на котором Гермиона выступила в его пользу и обеспечила ему полностью оправдательный приговор, он сразу увидел в ней специфическую тьму. Ту самую, зародившуюся внутри их поколения в год, когда каждый из них жил в постоянном страхе перед Волан-де-Мортом. Любой участник войны мог похвастаться сдвигом по фазе, но именно в этой девушке он тогда увидел себя. Только она этого не признавала. Когда Гермиона поступила в Магическую академию на ускоренный курс колдомедицины, который предусматривался специально для авроров, желающих расширить свои полевые навыки, Драко обучался уже два года, выбрав специализацию назло отцу. За годы, проведенные вдали от дома, он успел опуститься на самое дно, погрязнув в наполняющей душу тьме с головой. Единственным в его жизни, что отвлекало от перманентного саморазрушения, стало обучение, к которому он относился крайне серьезно, но все остальное время он предпочитал методически уничтожать себя любыми подручными средствами — алкоголь, случайные грязные связи, постоянное самокопание. Увидев его тогда, присмотревшись к нему получше, Гермиона в очередной раз натянула на себя амплуа вечного «спасателя», играя в хорошую девочку. Но Драко сразу понял, что ей всего лишь необходимо подпитать свою значимость за его счет. Тогда игра показалась ему интересной — его спасали от самого себя, а ему нравилось наблюдать за тем, как, пытаясь вытянуть его из тьмы, Гермиона шаг за шагом сама заходит в непроглядную чернь. Эта роль всегда становилась безвыигрышной — спасатель слишком быстро проникался и отдавал очень много. За несколько месяцев Гермиона отдала всю себя — тело, разум, душу. Драко же наслаждался своим положением. Он мог иметь героиню войны не только в буквальном, но и во всех остальных смыслах. В первое время она не была для него единственной, но все же стала самой желанной. С ней не существовало никаких границ. Она с усердием впитывала его мировоззрение, лишь бы только оказаться ближе, и постепенно из спасателя превратилась в жертву, которая гордилась своим положением. Спустя год Драко перестал нуждаться в остальных женщинах и любых других средствах высвободить таящийся внутри негатив. Гермиона стала центральным звеном его пищевой цепи. Она всегда находилась под рукой. Никогда не пачкала их «отношения» словом «нет». Каждый раз возвращалась и вновь и вновь забирала часть его грехов себе, не позволяя сосуду переполниться. Но через еще полгода переполнился ее сосуд, и Гермиона вновь решила сменить роли, не спросив создателя их игры. За полтора года она мастерски приручила монстра Драко и научилась его сдерживать, но за это же время ее монстр успел выбраться наружу. И затолкать его в клетку так и не удалось. Высвобожденным монстр решил срывать свое безумие на создателе. Шесть лет назад Драко впервые во всех красках увидел то, в кого может превратиться спасатель, выбрав для своего «проекта» не того человека. И вопреки любой логике, этот монстр в его пирамиде ценностей занял все возможные ступени. Драко с самого начала считал, что однажды они с Гермионой просто разойдутся по разным углам. Обучение закончится, он перестанет трахать послушную героиню войны, и они поплетутся дальше своими путями, никак друг с другом не пересекающимися. Но когда девушка на самом деле решила все прекратить, он просто не смог согласиться. Тогда Драко прочувствовал на себе, в кого превращается мучитель, когда проходит полный цикл. Он создал собственный извращенный треугольник Карпмана, и теперь его вынуждали бродить из угла в угол и постоянно менять роли, потому что хозяином игры он больше не был. Гермиона многому у него научилась, но редко демонстрировала, насколько хорошо усвоила правила, за пределами стен этой квартиры. Только им посчастливилось стать единственными зрителями многолетней драмы, которой герои упивались, однажды достигнув кульминации, но так и не решившись двинуться хоть к какой-то развязке. Они зависли на месте. Танцевали на изгвазданных душах, глубже вдавливая себя в грязь своих монстров. И несмотря на всю отвратительность ситуации, наслаждались. Оба. Драко тихо усмехнулся и, сдвинув волосы с щеки женщины, заправил их за ухо. Сполз взглядом на шею, с огромным удовольствием рассматривая наливающиеся синяки. Он точно знал, что Гермиона стояла у зеркала очень долго, рассматривая это произведение искусства. Утром она его сведет, как делает всегда, но сейчас она наслаждается ноющей болью и клеймом принадлежности. Позволяет себе прочувствовать все то, что их связывает, подольше, чтобы следующая ломка накрыла попозже и дала ей возможность отыграться за старые обиды, найдя еще какого-то слюнтяя и играясь с ним некоторое время. То время, которое каждый раз дает ей Драко, чтобы в свою очередь вкусить скребущее чувство за ребрами, после сменяющееся эйфорией, когда Гермиона вновь возвращается. И чем дольше она его мучает демонстративными отношениями с другими мужчинами, тем сильнее становится эйфория, стоит женщине снова переступить порог его квартиры и почти задохнуться в предоргазменной агонии. Снова. И снова. И снова. Они оба чертовы наркоманы. Но скоро это закончится. Остался всего год, по истечении которого Гермионе придется выполнить то, что обещала. И он давно готов прервать эту игру, начав следующую. Ту, в которой не останется посторонних. Только он, она и одно на двоих безумие. Драко едва заметно улыбнулся, проведя большим пальцем по нижней губе Гермионы. Женщина прерывисто вздохнула, нахмурившись оттого, что посетило ее во сне. Он сместил ладонь ей на затылок и приподнял голову, поворачивая к себе. Легко коснулся губами губ, смакуя сонное дыхание. Издевайся сколько угодно, детка. Ты все равно не сможешь ничего изменить. Это всегда будем мы. Отстранившись, Драко поднялся и покинул эту квартиру, оставляя Гермиону высыпаться. Она нарушила свое правило минимального количества часов для сна, и утром будет явно в отвратительном настроении. Но он не расстраивался, потому что злой она в постели становилась еще отзывчивее. Такой, в общем-то, она нравилась ему больше всего. Драко прошел по длинному коридору до самой дальней металлической двери. Снял с десяток Запирающих заклинаний и вошел в помещение, вдоль стен которого размещались горшки с сотнями различных растений. В огромной комнате, занимающей все пространство квартиры, в которой он три года назад снес внутренние перегородки, царило насыщенное фиолетовое освещение, отражающееся от массивных жалюзи, закрывающих большие окна. Преодолев «теплицу», Драко снял магическую иллюзию, обнажая еще одну дверь — ту, о существовании которой никто, кроме него, никогда не знал. Устранив родовые заклинания, усовершенствованные им с пару лет назад для применения в этой квартире, он преодолел преграду, которая тут же снова покрылась иллюзией, не оставляющей ни единого следа. В ноздри тут же ворвался аромат крови, разбавленный запахами нагретого металла и спирта. Драко проскользнул взглядом по «телу» на столе, быстро пробежался по «голограммам» Диагностических заклинаний, отражающих показатели организма, и, убедившись в том, что Уэйн еще дышит и в сознании, пусть и в туманном, повернулся к шкафу. Выудив белый медицинский халат, прихваченный со стажировки в магловской больнице кучу лет назад, он набросил его поверх футболки, обработал руки и, насвистывая под нос простенький мотивчик, ухватил прихваченный в той же больнице маглов любимый скальпель, с которым пришлось расстаться в момент, когда магия первого этажа сообщила о том, что Гермиона переступила порог дома. Очень умно было обеспечить подобную «сигнализацию», настроенную на всех его посетителей, а их не то чтобы насчитывалось огромное количество — Гермиона, Блейз и тот аврор, который проверял, чтобы помещения с зельями не нарушали требований безопасности. Он ждал, что она заявится сразу, как лежащий на столе мужчина ее пошлет, поэтому ему и так пришлось импровизировать, чтобы успеть спрятать вернувшегося под Империусом и после выпитым Оборотным Уэйна, однако торопился он зря. Гермиона шарахалась где-то целых четыре часа. Драко перестал ждать в полночь — не в ее правилах сознательно отказываться от лишних часов сна перед рабочими буднями — и решил заняться не менее увлекательными делами. Но она все же пришла, прервав его на самом интересном месте. — Извини, никогда не могу отказать Гермионе, — Драко подошел к лежащему на столе полувскрытому телу и заглянул Уэйну в глаза. Те оказались вполне осознанными для человека, у которого в груди зияла дыра больше двух часов. — А ты неплохо держишься в сравнении с остальными. Воля Уэйна к жизни и его стойкость и правда впечатляли. В отличие от остальных «парней» Гермионы, которые последним в своей жизни видели стены именно этого помещения, этот не вызывал того же омерзения. Джош-три-недели разрыдался еще до того, как его кожи коснулось лезвие скальпеля. Винс отрубился сразу, как с него сняли Империус, вынудивший его опрокинуть Гермиону, и так больше и не пришел в себя, сколько бы усилий ни было направлено на попытку его расшевелить. Лекс оказался из состоятельных и предлагал деньги за свое освобождение даже тогда, когда ему поломали три пальца, но после наглые просьбы надоели настолько, что Драко отрезал ему язык. Кристофер умолял и, если бы у него появилась возможность, обязательно бухнулся бы на колени. Фрэнк оказался из маглов, и вид магии настолько его шокировал, что на все остальное он практически не обратил внимания. Слюнтяи. Уэйн пока держался лучше всех. Он в целом сильно отличался ото всех предыдущих. Обычно хахали Гермионы, познакомившись с Драко, практически моментально о нем забывали. Они настолько увлекались женщиной, виртуозно умеющей направлять внимание в нужное ей русло, что просто не замечали находящегося рядом мужчину. А ему приходилось становиться свидетелем слишком часто. Гермиона старалась, чтобы его взгляд не пропустил ни единой мелочи ее очередных отношений: таскала мужчин на общие сборища их небольшой компании, на приемы в Министерство, даже в те же рестораны, где чаще всего предпочитал ужинать Драко. Жадная до власти маленькая сука. Но Уэйн сразу просек, что сказанное с улыбкой «это мой лучший друг» — брехня. Он оказался из категории тех же людей, которыми были Драко с Гермионой. Он обожал власть. Он увлекся тем, что из раза в раз напоминал о том, кто тут «хозяин положения». Уэйн стал даже хуже Гермионы в том, насколько демонстративно пытался показывать, кому принадлежит женщина. И если ей Драко прощал все что угодно, лишь больше заводясь от ее своеволия, то мириться с возомнившими о себе невесть что слюнтяями никогда не собирался. Драко посмотрел на переплетения мышц и сухожилий, удерживающих внутренние органы на своих местах, с холодным интересом. Сколько бы лет практики ни лежали за спиной одного из известнейших колдомедиков Мунго, варварская медицина маглов привлекала его с каждым годом все больше. А магия открывала великолепные возможности применения аутопсии на еще живых и дышащих людях. Он самодовольно усмехнулся, хваля себя за идеальный до мелочей разрез, не задевший ни единого важного сосуда или внутреннего органа. В последний раз он немного накосячил, слишком сильно разозлившись на Гермиону, и случайно добил ее «прошлого» парня, которого держал в стазисе в поисках противоядия от новейшего яда, медленно разрушающего орган за органом на манер раковой опухоли. Драко не собирался долго оставлять Уэйна живым, но все же хотелось выжать максимум. Гермиона подкинула ему очередной шанс изучить наглядно то, чему годы назад в Магической академии колдомедиков осваивал исключительно по картинкам, на иллюзиях и немногочисленных трупах. Она с завидным усердием постоянно давала ему повод вспомнить свое недолгое обучение у маглов, которое позволило ему получить больше знаний, чем за четыре года у профессоров-магов. Приглушенные заклинанием хрипы раздавались где-то на периферии и почти не отвлекали. Почти. Драко перевел колючий взгляд на мужчину, который уже не мог издавать громкие звуки, но, поддерживаемый в сознании магией, все еще срывался на скрипучие полутоны. — Будь мужчиной, — холодно произнес он. — Мы же не хотим, чтобы Гермиона услышала, как мы тут с тобой развлекаемся, правда? Я немного ее утомил, ей нужно хорошо отоспаться. Его губы дрогнули в довольной улыбке. Зрачки мужчины панически заметались, вызвав еще больше мрачного удовлетворения, — проверка нового доработанного заклинания, не позволяющего «пациенту» провалиться в болевой шок при полном сохранении, дала гораздо лучший результат, чем предполагалось. — Утром я планирую утомить ее еще разок, — хохотнул Драко, возвращаясь к рассматриванию избавленных от брони кожи и мышц реберных хрящей и мечевидного отростка. — Или несколько. Она очень уязвлена тем, насколько отвратительно ты ее бросил. Про детей — это ты молодец, хорошо сориентировался. Ударить по больному, ничего не зная, — талант. Спасибо тебе за это. Вид крови воскрешал картинки того, как буквально несколько десятков минут назад Гермиона усердно слизывала эту же кровь с его пальцев. Поняв, что она решила изменить традиции и прийти посреди ночи, Драко даже немного запаниковал, вспомнив полузабытое чувство, которое стало редким гостем в спектре его эмоций после войны. Наспех переодевшись в домашнюю одежду и сымитировав небрежный вид, он успел смыть лишь основные следы, но не выскрести кровь из-под ногтей. Гермиона заметила, конечно же. Еще бы — один из лучших авроров британского Аврората. Драко клял себя на все лады за то, что не отличался той же внимательностью, и от того, чтобы Гермиона все сопоставила, его уберегла только ее слепая вера. Она всегда оправдывала его за любой поступок. Ее рассудку оказалось проще списать все на гранаты, нежели предположить что-то страшное. Но Драко все равно жалел о нехватке времени для устранения всех улик. Ровно до того момента, как надавил на корень ее языка, глубоко проталкивая пальцы в рот. Он просто забыл. А она почувствовала. Не могла не почувствовать. Ее взгляд всегда был красноречивее слов. Сильнее сжавшие член внутренние мышцы рассказали все вместо озвученных вслух фраз. Еще одна ступень их особенных, непохожих ни на что другое отношений. Откровенных в своей черноте. Застыв взглядом на много лет назад сросшейся трещине одного из ребер, Драко сдвинул брови, представив обнаженное тело Гермионы в крови. Он уже видел ее такой однажды, но тогда кровь была ее. Они с Поттером в очередной раз влезли в незаконную слежку, неодобренную их начальником, и ее серьезно ранили. Чтобы скрыть последствия от Аврората, она пошла не к штатному колдомедику своего отдела, не стала даже пытаться сама залечить огромную рану на животе, а сразу появилась на пороге его квартиры. Драко почти ничего не помнил из того вечера. Живым остался только всепоглощающий страх, который не посещал его очень долгое время. Никогда, возможно. Он сделал все на автомате, совершенно ничего не соображая. После ему пришлось обновлять шовные заклинания после того, как он вытрахал из нее весь дух, заставив сорвать голос. Он так сильно боялся по-настоящему ее потерять, что мог убить сам. И на какие-то очень долгие мгновения ему даже хотелось этого — никому не позволить лишить его самого важного, а присвоить себе таким способом навсегда. Позже он оправдался перед собой за такие нездоровые мысли состоянием аффекта. Не каждый день видишь свою женщину всю в крови. Но что, если бы кровь была не ее? Драко приподнялся, совершенно забыв о едва дышащем рядом с ним мужчине. Он оглядел свою «главную лабораторию»: пустые серые стены, холодильники для органов, полный набор стерильных инструментов, несколько металлических столов с самым широким в центре комнаты. Лаконично, выверено до мелочей для удобства, строго. Так, как ему всегда нравилось. Каково трахнуть Гермиону здесь? Как бы смотрелась чужая кровь на ее сосках? Какой бы она была на вкус? В горле пересохло. Фантазия оказалась очень живой. Настолько яркой, что казалось: протяни руку и потрогай. Уставший мозг тут же оживился и начал лихорадочно перебирать варианты, позволяющие увидеть и ощутить все это в реальности. Но здравый смысл напомнил, что раскрыть все — самая идиотская идея в его блядской жизни. Гермиона могла от него зависеть самым отвратительным способом, но она все еще оставалась Гермионой Грейнджер — иногда вспоминающей о справедливости, изредка опускающейся до сострадания и, что самое важное, остающейся крайне непредсказуемой. Драко предпочитал просчитывать любые риски. Тут такая тактика могла не сработать. Он помотал головой, отгоняя новую фантазию, изящно раскручиваемую богатым воображением, и вновь посмотрел на мужчину, у которого за время его прострации начали закатываться глаза. Драко перехватил палочку и обновил стабилизирующую магию, добавив одно очень занимательное заклинание, позволяющее привести «пациента» в сознание практически при любом состоянии — даже в редких случаях предсмертной агонии. Правда, ненадолго, но это лучше, чем ничего. — Ну же, Уэйн, — привлек он внимание мужчины, пряча палочку обратно в карман халата. — Не отключайся. Я хочу проверить, сколько вытянет магия, когда твои органы один за другим начнут отказывать. Только представь, как это сможет пригодиться потом в операционной. Твоя жертва не станет напрасной. Он выжал нужный результат — Уэйн даже сквозь полубред услышал, и его взгляд на доли секунды стал абсолютно осознанным. Пропитанным животным ужасом — самым первобытным чувством на свете. И это наконец позволило стереть из памяти то, как именно он смотрел на Драко, демонстративно касаясь губ Гермионы в те жалкие несколько месяцев, что был допущен до ее тела.