Палачи тоже умирают

Табачный дым врывался в легкие ядовитой горечью. Уголек на кончике сигареты тлел в сумраке рассвета, но совершенно не мог отвлечь от того, что мерцало гораздо ярче. Прищурившись, Драко неотрывно следил за силуэтом Гермионы, делая затяжку за затяжкой. Он редко курил, оставив эту привычку, ставшую одной из любимых во времена Магической академии и последующего обучения в клинике маглов, только для вот таких моментов — моментов осознанного саморазрушения. Он тихо усмехнулся, когда Гермиона сморщила нос и, бросив в его сторону осуждающий косой взгляд, прижалась губами к кружке, оставляя на белой эмали отпечаток бордовой помады. Она сделала щедрый глоток кофе, немного запрокинув голову и продемонстрировав изящный изгиб тонкой шеи, на которой успели налиться едва заметные синяки и несколько алеющих засосов. Сегодня женщина проявила благосклонность и позволила ему насладиться результатами ночи чуть дольше. Как правило, она стирала любые свидетельства их очередного грехопадения сразу же, как открывала глаза и видела себя в зеркале. Лишь изредка, в дни прекрасного настроения, она продлевала агонию, зная, что этот вид напрочь отключает у него любое здравомыслие, буквально вынуждая молиться на полюбившийся образ подобно магловским фанатикам — абсолютно бездумно и с маниакальной самоотдачей. До встречи с Гермионой Драко считал, что идеальных женщин не существует. Даже его мать, которую с детства он с благоговением воспринимал как самое настоящее чудо, имела изъяны, портящие любимый с самых ранних лет образ: часто впадала в меланхолию, уязвленная недостаточным восхищением со стороны Люциуса; иногда срывалась на крайне строгий, пробирающий до мурашек тон, недовольная поведением безмозглых домовиков; почти всегда была холодной, поддерживая образ леди Малфой, которой по статусу запрещалось показывать окружающим любые эмоции. По мере взросления Драко замечал все больше недостатков и среди крутящихся рядом с ним девушек. Он всегда был избалован женским вниманием. В гостиной Слизерина еще до войны его фамилия значила так много, что не приходилось ничего делать, чтобы очередная девушка приземлилась к нему на колени и заворковала, пытаясь привязать наследника Малфоев к себе. Холодный расчет, который становился не таким уж холодным из-за привлекательности перспективного будущего мужа. Однокурсницы становились симпатичнее, обретали манящие изгибы фигур, их лица преображались чарующими чертами. Голоса завораживали, а мягкие улыбки располагали к себе. Но за всем этим всегда прятались значительные мелочи, напоминающие, что красивая картинка всего лишь картинка, за которой кроется настоящий человек из плоти и крови. Драко замечал эти недостатки и почти не пользовался своими привилегиями, выданными ему рождением в именитом роду чистокровных магов. Все его горизонтальные похождения в школе можно пересчитать по пальцам, и для этого хватит всего одной руки. Да и его в целом в том возрасте, когда гормоны накрывают очень неожиданно и подростки начинают изучать мир взрослых с самых его привлекательных углов, не интересовали девушки от слова «совсем». Сначала порог его жизни переступил Поттер, которому необходимо было указать на его место; затем — квиддич, позволяющий выплеснуть негатив на поле; а позже воскрес Волан-де-Морт, дал ему невыполнимое задание, и единственным желанием стало желание выжить. Драко оторвался за упущенную юность позже. Когда его оправдали и позволили зажить по-настоящему, он окунулся во все пороки человечества, наверстывая. Учеба опустилась очередным грузом на плечи, но таким, который приносил удовольствие, а все свободное время он наслаждался тем, что наконец получил шанс познать мир со всех его сторон. С самых грязных в том числе. Девушки стали неотъемлемым развлечением почти каждого дня. Они чаще всего не соответствовали тем картинкам, которые окружали его Хогвартсе, — контингент в Магической академии был крайне разнообразным, да и Драко предпочитал «встречаться» с теми, кто наиболее сильно отличался от привычного. Его привлекали маглорожденные в основном. Ему не хватило просто учиться на специальности, которую в штыки воспринял Люциус, умудрившийся прислать гневное письмо даже из Азкабана. Хотелось делать назло отцу абсолютно все, и Драко шел на поводу этого желания, выбирая девушек с грязной кровью и поддаваясь любой магловской привычке, о которой только удавалось услышать. Его усердию позавидовал бы самый отчаянный волшебный исследователь, поставивший перед собой цель досконально проникнуть в жизнь обычных людей. Правда, все это позволяло не только мстить ненавистному родителю. Каждое утро, просыпаясь с гудящей от огромного количества алкоголя головой и рядом с очередной охрипшей от ночных стонов смазливой мордашкой, Драко чувствовал себя таким же грязным, какой постепенно становилась выбранная им жизнь. Навязанные в детстве убеждения кричали в агонии из-за того, что только-только повзрослевший и избежавший тюрьмы мальчишка пустился во все тяжкие. Но это, впрочем, приносило больше радости, чем разочарования. Именно в такие моменты Драко впервые за долгое время ощущал себя на своем месте. Подобный образ жизни был соткан из мазохистского удовольствия, и это стало для него подобно игле, на которую он прочно подсел, впрыскивая в кровь дозы грязного счастья. Заводя себя в тупик саморазрушения, он словно расплачивался за отсутствие собственного мнения в юности, и это помогало перестать видеть в зеркале жалкого слабака и труса. Гадкое наслаждение свободой воли затянуло настолько глубоко, что все остальное — за исключением учебы — постепенно отходило не просто на второй, а на самый последний план, и, возможно, однажды Драко загнал бы себя в пропасть, достигнув предела. Однако судьба распорядилась иначе. Он снова встретил Грейнджер. Гермиона не обладала большинством качеств слизеринок, к которым Драко привык с пеленок, и совершенно не соответствовала тем вкусовым предпочтениям, что он обнаружил у себя уже позже. Она не была подарком в яркой обертке, готовым сделать все, чтобы понравиться наследнику Малфоев; не походила на необремененных излишне строгой моралью девчонок, не брезгующих развлечениями на одну ночь без каких-либо обязательств. В ней было что-то особенное, и Драко сразу это понял. В первый же день их новой встречи, увидев карие настороженные глаза, он почувствовал себя так, как не чувствовал долго до того дня. Инстинкт самосохранения орал раненым зверем, пока они смотрели друг на друга, случайно столкнувшись на одной из лестниц академии. Но Драко не испугался предупреждения. Тогда в его голове кружил целый рой мыслей, но он смог выцепить самую важную — желание узнать, в кого превратилась золотая девочка за два года. Ему хотелось оценить ее под новым углом своего трансформировавшегося мировоззрения и проверить, сможет ли он нормально поговорить с кем-то, кто настолько не вписывается в его прежний круг общения. Фоном промелькнуло осознание того, что перед ним стоит самая маглорожденная изо всех маглорожденных девушек мира, но тогда это не вылилось в оформившееся желание затащить ее в постель. Скорее, в возможную перспективу. И он сделал решительный шаг, позвав ее на обед. Благодаря этому рискованному поступку, против которого с факелами инквизиции восстало все его существо восемь лет назад, идеальная женщина теперь пила кофе на его лоджии, наслаждаясь первыми лучами рассвета. Оказалось, что таковой становится не та, в ком нет изъянов. Идеальная женщина вся насквозь пропитана пороками, перед которыми душа падает на колени и ластится послушным псом, бьющим хвостом о землю. Гермиона вновь молчаливо покачала головой, стоило бродящему в воспоминаниях Драко поджечь еще одну сигарету щелчком пальцев. Он усмехнулся и, выдохнув едкий дым, сделал к ней шаг. Поднес ладонь к ее лицу, и, цокнув языком, она все равно поддалась — обхватила ярко накрашенными губами фильтр, задевая его пальцы, и глубоко затянулась. Пропустив дым в легкие, она запрокинула голову и отправила в небо тонкую сизую струйку. Когда он сделал так впервые, Гермиона закашлялась настолько сильно, словно ей в горло влили яд, разъедающий слизистую некрозом. Она прослезилась, срываясь на пьяные ругательства, и это звучало чертовски мило. Наивно. На фоне Драко, к тому моменту уже попробовавшего все вплоть до тяжелых наркотиков, от которых, к счастью, ему хватило мозгов отказаться после первого же раза, она была почти ребенком. Даже символично, что травить Гермиону никотином он начал в тот же день, что и собой. Несмотря на то, что прошло чертовски много времени, Драко все равно отлично помнил, как они перешагивали границу за границей и пересекли последнюю, ступив на тропу их продолжительных «отношений». После ничего не значащего обеда его интерес к новой-старой знакомой возрос, однако веских причин продолжать общаться у них оказалось не так уж и много. Гермиона не интересовалась социумом, не искала ни романтических, ни дружеских отношений, а все свое время отдавала учебе. Они жили в разных общежитиях, учились в аудиториях в противоположных концах академии, да и досуг предпочитали совершенно диаметральный. Существовали в никак не пересекающихся друг с другом вселенных. Случайно встретиться было практически невозможно. Но Драко не надеялся на случай и сам создавал поводы с ней «поболтать», хоть и удавалось изредка. Чаще всего ему удавалось выцепить ее в библиотеке — совсем неудивительно, — но там она выделяла ему максимум несколько минут на дежурные вопросы и при этом говорила с такой отстраненностью, что это противно пощипывало самолюбие. Но периодами, в дни особо хорошего настроения, она снисходила до его общества, позволяла ему больше вольностей, смущалась на двусмысленные реплики и срывалась на скупые улыбки. Такие мгновения поджигали любопытство с новой силой. Гермиона стала непонятным феноменом, а в то время Драко только-только увлекся сложными задачками. После судьба вновь оказалась к нему благосклонной, решив, видимо, наградить за упорство и пережитое в детстве. Она подкинула возможность: авроров-стажеров после полугода обучения прикрепляли к студентам-колдомедикам с выдающимися заслугами для внеучебной работы. Профессора так избавлялись от рутины, отдавая предпочтение тем, кто в дальнейшем собирался приступить к настоящей колдомедицинской практике; а те, в свою очередь, получали возможность укрепить знания и отточить полученные навыки с «новичками». Будущие авроры переставали болтаться без дела в те часы, когда педагогическому составу элементарно не хватало на них времени. Только услышав о такой традиции в академии, Драко приложил все усилия, чтобы любой ценой получить в свое ведение именно Грейнджер. И, черт возьми, ему пришлось выложиться — на золотую девочку зарились многие. Она умудрилась стать лучше большинства всего за несколько месяцев. Работа с ней сулила не просто интересный опыт и личное знакомство с героиней прогремевшей на всю страну войны, но и стремительный рост в академическом рейтинге. Получить подшефной Грейнджер было равнозначно вытянутому счастливому билету в будущее. Драко буквально свернул гору — гребаный Эверест, — чтобы выбить призрачный шанс подобраться к ней поближе за счет обязательств, от выполнения которых она точно не устояла бы. Не обошлось без подкупа и долгих уговоров. С некоторыми даже пришлось прибегнуть к любимому средству отца — шантажу, благо компромата в поместье в Уилтшире оказалось с достатком на любого мало-мальски важного волшебника Британии. На профессоров Магической академии в том числе. Драко никогда настолько сильно не старался, и все его усилия позже окупились. С лихвой. Спустя полгода со второго знакомства они начали общаться каждый день: пили кофе по утрам за обсуждением очередной интересующей их темы перед началом занятий; в перерывах между лекциями рылись в ветхих талмудах в поисках чего-то экстравагантного, к чему оба питали нездоровый интерес; вечера напролет проводили в лабораториях за практическим изучением того, на что никто другой никогда бы не решился. Они оба маниакально относились к учебе и неизбежно сблизились. Гермионе не понадобилось много времени на то, чтобы проникнуться Драко. На самом деле, она оказалась чертовски одинокой, брошенная своими друзьями-дегенератами. Она оттаяла спустя месяц плотной совместной работы. С каждым днем все чаще бросала на него доброжелательные взгляды, все меньше прятала искренние улыбки и все регулярнее застывала на месте, стоило ему пересечь личные границы. Последнее ему нравилось больше всего: Гермиона была совершенно неопытной в любовных делах и, стоило ему подключить малую толику обаяния, терялась, как испуганная дичь, загнанная в угол кровожадным хищником. Это забавляло, раскручивая стремительно растущий интерес разрушительной воронкой. Спустя еще месяц они оказались в одной постели. Они отмечали очередной прорыв, Драко убедил ее выпить больше пары бокалов скучного вина, и Гермиона преобразилась. Раскрепостилась. Пьяно хихикала над его шутками и ластилась к ладоням, стоило «случайно» ее коснуться. Сама его поцеловала, когда закат окончательно сгорел, опустив на землю темную ночь. Ту ночь, в которую они перешли Рубикон. После она пожалела, конечно. Грейнджер была бы не Грейнджер, если бы перестала думать и просто позволила себе насладиться. Она лежала в его кровати в общежитии: обнаженная и корящая себя за слабость. Заткнулась только тогда, когда рядом с ее губами мелькнула сигарета. Откашлявшись, она вновь затянулась, и тогда Драко окончательно пропал. Ее безоговорочное подчинение вопреки занудному характеру выжгло все внутри ядреным огнем, и он вновь прижал ее к кровати, в этот раз гораздо грубее. За ту ночь он трахнул ее трижды, с последним оргазмом решив, что на одноразовом — трехразовом — сексе все не закончится. Он заморозил их отношения, оставив их на той стадии, которая его устраивала. Ему нравилось с ней общаться. Нравилось учиться совместно с той, кто понимала все умные слова без постоянного уточнения значений в справочниках. Нравилось трахать ее, когда накатывало соответствующее настроение. Нравилось, что она почти сразу погрязла в нем настолько, что практически не замечала того, как они поменялись местами. Он не держал ее силком и не высказывал той же заинтересованности, к которой очень быстро пришла Грейнджер, впервые в своей жизни по-настоящему влюбившись. По ней все было даже чересчур очевидно, но Драко все равно продолжал встречаться и с другими девушками. Он точно знал, что она никуда не денется. Просто не сможет. Она внушила себе, что в нем есть то хорошее, чем он на самом деле никогда не мог похвастаться, и вцепилась в это, как борющееся за свою жизнь животное вцепляется в камень, повиснув над пропастью. Впрочем, он и сам приложил к этому руку, сыграв на самой большой слабости Грейнджер — сострадании. Он позволил ей увидеть те секреты, которых никогда не удостаивались другие: она прожила с ним десятки агрессивных срывов и после залечивала разбитые о стену костяшки; несколько раз вытаскивала из депрессивных состояний и выслушивала полубред о пережитом при Волан-де-Морте; видела воочию, как в практически бессознательном состоянии он пытался содрать клеймо с левого предплечья; почти насильно вынудила завязать с огромными дозами алкоголя. И чем больше его пороков перед ней открывались, тем сильнее она проникалась и тем усерднее старалась, выполняя все, что ему только придет в голову, лишь бы ей продолжали доверять и позволяли оставаться чем-то вроде «друга с привилегиями». Кем-то большим, чем любой другой человек на планете. Она шла за метафорическим кожаным поводком, который Драко играючи накинул ей на шею и, забавляясь, периодически дергал, затягивая. Кто бы только знал, что, позволяя смыкаться ошейнику все туже, Гермиона плела собственную цепь, а после ласкающе забросила с виртуозной точностью ему на горло. И эта вязь оказалась гораздо прочнее тонкой кожи, которую она легко разодрала на лоскуты, став хозяйкой положения. Впрочем, Драко полюбил этот экстравагантный «аксессуар» точно так, как и ту, кто прочно держал противоположный конец. Его все устраивало, пока она возвращалась и, садясь к нему на колени, вновь и вновь позволяла ощутить зубодробильную власть, которая возбуждала до тремора в ладонях. До полного отключения рассудка. До блядской одержимости одной-единственной женщиной. Их отношения тоже были идеальными. Как и Гермиона. Ему едва удалось удержаться, чтобы не сцеловать яд с ее губ, когда она сделала очередную затяжку. Он ненавидел это больше всего — самый раздражающий запрет в их «отношениях». Пока она была для него исключительно декорацией на потрепанных студенческих простынях и трофеем, умасливающим самолюбие, он просто не понимал всей прелести настолько личного проявления близости. А когда понял, оказалось слишком поздно. Сложнее всего держаться, когда Гермиона выглядит такой, как сейчас: чертовски сексуальной с собранными волосами, обнажающими украшенную синяками шею; в обтягивающей аврорской форме, которую, естественно, принесла в своей крохотной, изрядно пропитанной магией сумке, зная, что домой перед работой точно не попадет; с пронизывающим до внутренностей колким взглядом, вполне заслуживающим звания оружия массового поражения. Узел внизу живота затянулся, призывая вжать женщину в ограждение лоджии и размазать бордовый цвет, который очерчивал пухлые губы. Драко поднес сигарету ко рту и, коснувшись фильтра, ощутил легкий привкус помады — какой-никакой суррогат. — Не смотри на меня так, — Гермиона поежилась, но вряд ли от холода. — Как? — почти невинно спросил Драко. — Ты знаешь. Она попыталась отвернуться, но он оказался быстрее — щелчком пальцев испепелил сигарету без остатка и, сделав еще один шаг, поставил обе ладони на ограждение лоджии, заключая женщину в клетку своего личного пространства. Гермиона сузила глаза, и воздух вокруг них стремительно загустел, электризуясь. — Не могу, — Драко подцепил пальцем кожаный ремешок на корсете, тесно обхватывающем узкую талию. Потянув на себя, он улыбнулся уголком губ и поднялся выше, коснувшись материала плотной черной рубашки на груди. Совсем легко, неощутимо, как крылом бабочки по коже или трепетом ресниц лежащей рядом женщины по щеке. — Я чертовски сильно тебя люблю. — Драко. Внутренний сигнал тревоги защелкал подобно амулетам, предупреждающим о смертельно опасной темной магии. — Может, хватит? Осталось всего одиннадцать месяцев. — Хочешь поговорить об этом? — голос Гермионы опустился, став угрожающим. — Вспомним, как ты вынудил меня дать Непреложный обет? По телу распространилось собственническое тепло от произнесенного вслух напоминания об одном из лучших дней в его жизни — том, когда ему вручили обещание, благодаря которому удавалось себя контролировать и не проламывать черепа всем приближающимся к ней мужчинам. Именно эта клятва удерживала его от особой жестокости, позволяя успокоиться и затем подойти к процессу более… творчески. Каждый мужчина Гермионы погиб не просто так. Ему удалось достигнуть значительного прорыва в исследованиях, и это превращало расплату не просто в месть. Благодаря десяткам сотни других выжили. Равнозначная цена. — Никто тебя не вынуждал. Я всего лишь предложил. Ты добровольно согласилась. — Я была пьяна, — прошипела Гермиона ядовитой змеей, вливая в картину воспоминания новые краски — непроглядно-темные. — Ты воспользовался моим состоянием. Драко расплылся в хитрой ухмылке и, обхватив Гермиону за подбородок, приблизился, оставив меж их губами не больше дюйма. Он пристально посмотрел ей в глаза, запоминая опасный блеск, на который придется дрочить ближайшую неделю минимум. Мстить маленькая сука умела виртуозно. — В любви и на войне, детка… Он не удержался и все же коснулся большим пальцем ее нижней губы. Провел с нажимом, тушуя границы помады, и остановился только тогда, когда Гермиона стала выглядеть так, словно отсасывала ему буквально минуту назад и не успела привести себя в порядок. Не хватало только слез, дорожками бегущих по щекам. Его любимый вид. — Мне пора на работу. Драко отстранился, ловко увернувшись от метафорического кнута, поджидающего рядом с такой же метафорической границей, которую он едва не пересек. Гермиона поднесла палец ко рту, собираясь поправить размазанный макияж, но, на секунду замешкавшись, хищно улыбнулась и опустила руку. Сделала еще один глоток кофе и убрала кружку на стоящий рядом невысокий столик. — Выход найду сама, — проворковала она ласково и, проходя мимо, почти неощутимо задела его бедро ладонью, оставляя напоминание — яркое, словно выжженное раскаленным железом клеймо. — Увидимся. Драко не обернулся. Он подошел к ограждению лоджии и уцепился за холодный металл, рассматривая тусклые оттенки рассвета. Он не сомневался, что она сотрет с себя небрежность вместе со следами на шее сразу, как выйдет за дверь его квартиры. Она не стала делать этого перед ним просто для того, чтобы он лучше запомнил результаты своей выходки. Но он и так никогда не забывал. Очередной завораживающий образ с грохотом упал к другим, которые он сохранял, нанизывая их, словно бисер на нитку, и держал максимально близко к себе — рядом с сердцем. Он всегда носил такие крохотные фрагменты их истории с собой, постоянно перебирал, тщательно рассматривал, стараясь ни одно не обидеть вниманием. Он просто не мог позволить себе упустить ни одно воспоминание, начиная с самого первого, сохранившего подробности их встречи, произошедшей уже в новой, послевоенной жизни.

***

Когда дверь захлопнулась, Гермиона прижалась к ней спиной и прикрыла глаза. Она сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая бешеное биение сердца, разогнавшееся до сверхзвуковой. Когда на нее смотрели так, словно она единственная женщина в мире, это становилось прекрасным, совершенным и в то же время ненавистным. Это заставляло думать о том, что они — она и Драко — отличная идея. Заводило мысли в те чертоги разума, где все еще жила наивная молодая девчонка, встретившая на своем пути едва оправившегося от войны парня, ставшего для нее центром вселенной. Ее прошлая личность все еще иногда подавала голос и умоляла попробовать заново — вдруг выгорит? Но другая Гермиона — повзрослевшая, вытащившая себя из глубокой апатии, самостоятельно вставшая на ноги и нашедшая силы на противостояние на равных — все еще помнила, что такие моменты лишь ловушка, заманивающая чудесным ароматом приманки. Помнила, что стоило довериться и капкан захлопнется. Она тяжело вздохнула и, распахнув веки, расстегнула пуговицу на манжете. Подняв рукав рубашки, провела кончиками пальцев по путам связующей клятвы, обнимающей запястье едва заметными золотистыми цепями, отпечатанными магией на коже. На правой руке Драко светились такие же, делающие их еще больше похожими друг на друга. Он не зря коснулся в разговоре Непреложного обета. Он специально напомнил о том, как быстро тикают стрелки часов, отмеряющих время до того, как ей придется, вопреки всем предупреждениям разумного внутреннего я, дать им еще один шанс — без условностей. По-настоящему. Забыв об убежденности в том, что это станет последней катастрофической ошибкой в их общей судьбе. Их «отношения» были всего лишь демоверсией того, как умело они могли разрушать друг друга, находясь в опасной близости. Секс и нечастые искренние разговоры не могли навредить на самом деле. Иногда встречи, выходящие за рамки дружбы, становились чем-то ностальгическим, очень редко возможностью расслабиться и получить удовольствие. Чаще всего — способом выплеснуть негатив и почувствовать свою значимость с тем, кто когда-то напрочь уничтожил самооценку. Какая ирония, что этот же человек остался единственным, кто позволял ощутить себя кем-то. Им очень плохо в одиночку, но вместе они превращались в смертников, которые с восторженным визгом неслись к пропасти, вжимая педаль газа в пол. Все для них могло закончиться хорошо, не поведись она однажды на очередной такой момент, не позволь накинуть аркан себе на шею — какой по счету? — и широкой росписью не закрепи договор, обязанность исполнить который стремительно приближалась. Гермиона боялась представить, до чего в случае настоящих отношений могут дойти их садомазохистские наклонности, которые и так выжигали обоих Адским пламенем, стоило им оказаться в шаге друг от друга. Драко же жаждал этого и готов был рискнуть ее жизнью, лишь бы заполучить ее обратно в полную власть. Очень скоро ей на самом деле придется выбрать, что хуже: вручить Драко прямо в руки то, что может уничтожить ее внутренний мир окончательно, или смерть. Не каждый день первое казалось Гермионе безопаснее второго. Сколько бы она ни думала, как бы ни старалась стереть едва заметные путы клятвы на их запястьях, ей не удавалось. Создавалось впечатление, что в мире просто не существует человека, способного отвлечь ее от Драко. Как бы сильно ни пыталась от него уйти и почувствовать хоть что-то к кому-то другому — кому угодно, — она сдавалась в когтистые лапы зависимости. Она всегда проигрывала эту схватку, начавшуюся в первую встречу, произошедшую уже в новой, послевоенной жизни. Может, потому, что настолько больна, что вовсе не хочет победить?

8 лет назад

Приоткрыв рот, Гермиона озиралась по сторонам, рассматривая фасады древней Магической академии. По сравнению с Аврорским центром, в котором она училась на протяжении последнего года, это заведение выглядело гораздо презентабельнее. В отличие от строгого здания и небольших корпусов для проживания студентов, в чем-то напоминающих солдатские казармы маглов, здесь присутствовала атмосфера настоящего оплота древних, сокрытых от обычных людей и оттого завораживающих знаний. Магическая академия походила на настоящий замок с кучей темных проходов между объединенными в одну конструкцию домиками, выполненными в готическом стиле; длинных узких окон, украшенных витиеватыми коваными узорами; светлыми статуями великих волшебников. Сооружение напоминало своим видом Хогвартс и Оксфордский университет одновременно. Гермионе выпала великая честь продолжить здесь обучение для повышения квалификации за счет приобретения полевых колдомедицинских навыков, способных однажды спасти жизнь или ей, или тому, кому повезет с ней работать. Принять решение оказалось очень просто, даже несмотря на то, что пришлось попрощаться с Гарри и Роном, с которыми они долго не расставались дольше чем на день. Сначала Хогвартс, война и реабилитация. После они нога в ногу последовали по жизни дальше, выбрав Аврорат. Целый год они окунались в специальность с маниакальным усердием, но, когда оказались на развилке, мальчики пошли отличным от ее путем. Гарри предпочел темную магию, Рон заинтересовался законодательством, а Гермиона отдала себя колдомедицине, которая всегда являлась для нее чем-то, что заставляло сердце сбиваться с ровного ритма. Для каждого из них наступило время двинуться дальше. По одиночке. Война вынудила Гермиону выучить огромное количество лечебных заклинаний, но теперь она могла углубить свои знания тем, что просто так не усвоишь из первой попавшейся книги. Да и на нее наконец-то не давили обстоятельства. Она могла учиться в удовольствие, а не потому, что иначе может потерять кого-то из близких. Это было лучшим в послевоенном мире — возможность расслабиться. Пусть Гермиона плохо владела этим навыком, с самого детства нагружая себя мириадами дел, потому что просто не умела сидеть на месте, но все же разницу удалось ощутить и ей. Она могла заниматься чем угодно, могла отвлекаться на что-то совершенно неполезное в военной жизни, но интересное в жизни мирной. Она могла выбирать. Гермиону толкнул плечом зачитавшийся парень, который, остановившись на мгновение, протараторил слова извинения и быстрым шагом вновь направился дальше. Она проводила его взглядом и, задержавшись на увесистой книге в его руках, затаила дыхание. Повернувшись к зданию академии, она расплылась в предвкушающей улыбке. Как же должна выглядеть библиотека? Пальцы начали зудеть нетерпеливым желанием поскорее окунуться в атмосферу альма-матер и дорваться до главного островка знаний Британии, о котором прочитала всю имеющуюся информацию в тот же день, когда получила предложение продолжить обучение именно здесь. Ни один историк так и не смог сосчитать точное количество книг, которые хранились в местной библиотеке. Гермиона хихикнула, решив, что обязательно исправит эту досадную оплошность. Пока двигалась к главному корпусу, она рассматривала сидящих на ухоженном, цветущем зеленью газоне людей, не в силах стереть улыбку с лица. Со всех сторон раздавались тихие беседы, заливистый смех, шелест страниц ветхих фолиантов — студенты вовсю выполняли домашние задания, с головой погрязнув в учебу еще две недели назад. Гермиона опоздала, задержавшись у родителей в Австралии, и сейчас ей предстояло влиться в новый коллектив, который уже успел немного узнать друг друга. Но ее не пугало то, что новенькую могут принять как-то не так. Она приехала сюда вовсе не за друзьями, ей хватало имеющегося круга общения, пусть и за пределом лужаек Магической академии. В остальном проблем не ожидалось — с обучением она всегда справлялась лучше всех. Она намеревалась и здесь стать самым безупречным студентом. Гермиона верила, что месяцы в Магической академии станут лучшими в ее жизни. Предвкушала их, представляя во всех красках, и за воодушевляющими мыслями почти не заметила, как пересекла порог главного здания. Она быстро сориентировалась, найдя широкую лестницу, ведущую в административное крыло, и успела преодолеть три пролета, прежде чем из радужных фантазий ее вырвал знакомый с Хогвартса силуэт, выросший перед ней прямо на ступенях. Гермиона замерла, засомневавшись в собственном здравомыслии. Спускающийся по лестнице Малфой тоже застыл, уставившись на нее с таким же неверием. Он выглядел так, будто перед ним возник призрак предка его рода из пятого колена и предложил развлечься, позвав на вечеринку маглов, — шокированно. Наверное, ее вид мало отличался. Она не ожидала его увидеть. Не только здесь. Никогда. Она очень мало знала о его дальнейшей судьбе после того, как разбирательства над всеми Пожирателями закончились. Слышала, что его мать после того, как отца приговорили к пожизненному, немного тронулась умом. Где-то улавливала, что сам Драко уехал учиться. Но это все, что за прошедшие два года касалось ее ушей. Почти не дыша, Гермиона изучала преградившего ей путь парня. Он стоял выше на три ступени, и необходимость смотреть на него снизу вверх прошлась по загривку настороженными мурашками. Сознание закинуло в давние воспоминания, где более молодая версия Малфоя бросала в ее сторону уничижительные взгляды, заставляющие чувствовать себя в таком же положении — ниже на две головы. Фигурально, правда. Но этот Малфой совсем не походил на того, кого она когда-то знала. Он не был и таким, каким она запомнила его в их последнюю встречу на его разбирательстве, на котором выступала в его пользу, приводя факты, сыгравшие немалую роль в оправдательном вердикте. Тогда он походил на загнанное в угол дикое животное. Он сидел в кресле подсудимого, готовый вот-вот обнажить зубы. Он едва ли не дрожал от страха за свою судьбу. За два года Малфой повзрослел. Он всегда был высоким, но сейчас немного раздался в плечах и окреп, так и оставшись худощавым, но все же больше не выглядя тщедушным и заморенным голодом. Цвет лица выровнялся, перестав отдавать мертвенной серостью, а черты заострились, сделав его чрезвычайно похожим на отца — благородным. Однако от Люциуса его тоже отличало немало: растрепанные волосы, будто их несколько раз прочесали ладонью, приводя в беспорядок, который выглядел даже мило; закатанные рукава и расстегнутые две верхние пуговицы немного измятой грязно-белой рубашки, совершенно не вписывающейся в образ лощеного Малфоя из Хогвартса; пальцы, перемазанные пятнами, по цвету напоминающими изрядно разбавленную водой кровь. Гермиона не смогла удержаться и скосилась на левое предплечье. Она сдвинула брови, не увидев Темной метки. Скорее всего, ту скрывала иллюзия, и это всколыхнуло интерес — так и хотелось задать соответствующий вопрос. Но, собрав информацию для краткого резюме о старом враге, она вернулась к лицу и совсем перестала дышать, забыв о любопытстве. Пока она выискивала внешние изменения, Малфой успел справиться с удивлением и теперь изучал ее с интересом, но не таким, к которому привыкла Гермиона. Его взгляд был расчетливым. Холодным. Острым, как лезвие ножа, которым ласкающе вспарывают горло. Если бы он посмотрел на нее так сразу, она не смогла бы заметить остального, потому что ее словно сковали цепями по рукам и ногам. Малфой склонил голову набок, пялясь на нее так, словно читал очень важную книгу, в которой хранился способ спасти жизнь даже в предсмертной агонии. Знай она, к чему это приведет, скорее всего, сделала бы шаг назад и сорвалась с крючка. Но у нее никогда не было таланта в прорицаниях, поэтому она бездумно заглатывала с каждой секундой наживку глубже. Именно этот момент в дальнейшем не единожды прокрутится в голове как тот, что стал точкой невозврата. И именно этот взгляд — так смотрит василиск на свою жертву, пока та каменеет. — Грейнджер, — вырвали ее из оцепенения голос и едва заметный кивок. Она часто-часто заморгала, сбрасывая морок, и максимально незаметно вдохнула полной грудью, стараясь унять бешеное биение сердца, разогнавшееся до сверхзвуковой. Разговаривал он тоже не так, как она помнила. Раньше он тянул фразы, будто ему лениво ворочать языком, за исключением тех моментов, когда паниковал и срывался на истерические нотки. Сейчас же его голос стал чуть ниже, грубее. Малфой произнес всего одно слово, но оно несло в себе непоколебимую уверенность. Это ощущалось на уровне инстинктов, с каждой секундой воющих паникой все громче. Все внутри трезвонило о том, что рядом с ней вовсе не тот человек, с которым она провела в одном замке огромное количество лет, а после оказалась по разные стороны палочек на войне. Гермиона сглотнула вязкую слюну и отразила кивок, но, в отличие от Малфоя, ей не удалось это так же расслабленно. Каждое сухожилие натянулось до визгливого стона — вот-вот порвется. — Малфой, — произнесла она немного хрипло и отступила вбок. Он не сдвинулся с места, и она первой разорвала контакт взглядов и сделала шаг. Поднимаясь, мысленно считала ступени. Или биение сердца. Она не до конца понимала. Стоило ей пройти мимо, оставив Малфоя за спиной, и дыхание еще больше потяжелело. Не видеть его и знать, что он где-то позади, оказалось еще неприятнее. — Пообедаем? — вновь остановил ее неожиданный вопрос. Мысли лихорадочно забегали, и Гермионе не удалось ухватиться ни за одну конкретную, чтобы обдумать лучше. Она пыталась проанализировать мотивы, рассчитать риски, но бешеный стук сердца заглушал внутренний голос. Где-то на уровне солнечного сплетения заворочалась тревога, а во рту совершенно пересохло. Все инстинкты кричали о том, какой ответ должен прозвучать. Но неожиданно вновь проснулось любопытство и приставило клинок к горлу беснующегося страха. Вид Малфоя, его судьба и даже это предложение вызвали безмерное количество вопросов, и ей буквально в руки вручали возможность их задать — каждый из тысячи. Гермиона так и не научилась побеждать свое любопытство. Проиграла битву и в этот раз. — Хорошо. Она возобновила шаг, продумывая свое поведение. За несколько минут, которые потребовались на то, чтобы дойти до нужного кабинета, успела обдумать сотни вопросов и тысячи ответов на встречные. Но так и не догадалась, что одним простым словом подписала своей мирной, понятной до мелочей и любимой жизни смертный приговор.

***

Гермиона шагала по коридорам Министерства, рассекая воздух стремительной стрелой. Злость клокотала внутри, призывая вернуться и наорать на Драко просто для морального удовлетворения. Может, даже врезать. Ему к подобному не привыкать, прецеденты случались. Правда, это грозилось потерей нескольких часов, в которые он мстил бы новыми следами на ее шее взамен тех, что она уже успела свести, а часики тикали, отмеряя начало рабочего дня. Работа, как обычно, нагрянула не вовремя. После того, как из фокуса пропал тот, кто всегда разжижал мозг, не позволяя акцентироваться на важных вещах, упоминание Непреложного обета ударило по вискам с бешеной силой. Гермиона очень давно о нем не вспоминала, в какой-то момент смирившись. Риск стал для нее не просто фоном — почти спутником жизни, с которым повязаны брачными клятвами. Брачные клятвы. Гермиона громко и очень грязно выругалась, тут же закатив глаза, стоило проходящей мимо девушке — секретарше министра — осуждающе покачать головой. Та работала в Министерстве всего несколько месяцев и еще не привыкла к тому, что перед такой Грейнджер — а ее злость ощущалась на инстинктивном уровне любым, кто знал ее хоть немного, — следует не отсвечивать, чтобы случайно не пострадать. Видит святой Мерлин, сейчас она могла бы пустить в Драко Аваду. Если бы, конечно, каждый раз, когда он возникал перед глазами, не становилась абсолютно неразумным существом, упивающимся поделенной на двоих болью и оргазмами, как тяжелейшими наркотиками, с которых человеку слишком сложно слезть. С ее опытом и объемом доз, которые она успела вкачать себе в сердце за восемь лет, ей уже не грозила перспектива излечения. Оставалось ждать конца, который пока еще вариативен: смерть или брачные клятвы. Смерть? Брачные клятвы? — Выбор закачаешься, — процедила Гермиона, открывая свой кабинет. Войдя в помещение, она с такой силой ударила дверью о косяк, что могла бы разрушить Министерство, не будь оно магически укрепленным зданием. — Чокнутый ублюдок. — Мне нравится, что ты с самого утра думаешь обо мне. Сладко пропетая реплика заставила ее замереть на месте. Гермиона отвлеклась от пола, на котором пыталась найти свой мозг, точно давно покинувший черепную коробку, и уставилась на вальяжно развалившегося в ее кресле Нотта. Заложив руки за голову, он по-царски восседал в углу кабинета, закинув ноги прямо на разбросанные на столе документы, — убить его, что ли? — и ласково улыбался. — Как ты сюда попал? — настороженно спросила Гермиона, нащупывая палочку на бедре, но следом опустила руку, когда он отследил ее инстинктивное защитное движение. — Не стоит без разрешения врываться в кабинет того, кто насылает проклятия чаще, чем завтракает. — Если с проклятиями все так же хреново, как и с запирающими, то я в полной безопасности, — хохотнул Нотт, опуская ноги со стола. — Выметайся. — Я принес тебе кофе, — сделав вид, что не услышал, продолжил тот. Он поднялся и, прихватив большой бумажный стакан, который Гермиона сразу не заметила, подошел. — Карамельный латте. Как ты любишь, — если бы змей-искуситель существовал на самом деле, он точно воплотился в улыбке этого человека. На вскинутую бровь Нотт лишь невинно пожал плечами. — У меня свои источники. Гермиона посомневалась доли секунды, но недопитый кофе на лоджии Драко дал о себе знать. Как и отвратительное настроение, которое срочно нужно задобрить еще парочкой литров любимого еще со студенческих лет напитка. — Что тебе надо? — спросила она, все же забирая стакан. — Пообедаем? — его голос соблазнительно опустился. Вопрос оказался сродни выстрелу в висок. В упор. Из гранатомета. Нотт сделал шаг, становясь к ней вплотную. Так близко, что между ними не проскочил бы и ветер, если бы смог добраться до кабинетов Министерства. Гермиона задохнулась, слыша слово, которое звучало в ушах подобно эхо. Кажется, ее легкие просто разучились функционировать. Калейдоскопом пронеслись воспоминания о таком же вопросе и всему, что последовало за согласием. Душа забилась о шипастые прутья клетки солнечного сплетения, в голос рыдая. Не вовремя заданный вопрос. Лишний шаг навстречу. Глупый-глупый Нотт. — Если ты не отодвинешься, я сломаю каждую кость в твоем теле, — прошипела Гермиона, едва сдерживая волны магии, колющей пальцы искрами ярости. — Воу-воу, — Тео отшатнулся, подняв руки и выставив их ладонями в ее сторону. Демонстрируя отсутствие враждебных намерений. — Расслабься, Грейнджер, мы просто разговариваем, — он отступил обратно к столу. — Неужели я совсем не в твоем вкусе? — Совсем, — подтвердила Гермиона кристально честно. Она предпочитала других мужчин: у Тео были слишком темные, немного кудрявые волосы; мягкие черты лица, которые выглядели еще невиннее, стоило на щеках появиться ямочкам от улыбки; годы тренировок сделали его и так не самое астеничное телосложение крепче. Он напоминал полное противопоставление тому, что ее цепляло. Лишь одно привлекало, вынуждая задерживаться на лице дольше нескольких секунд, — острая решимость на дне зрачков, просвечивающая сквозь веселость, часть которой явно напускная. Обострялось впечатление тем, что цвет радужки Нотта почти копировал тот, что она безмерно любила, — серость размывалась тусклой голубизной, которую при определенном освещении можно не заметить и принять за тот оттенок, что заставлял душу тлеть. Гермиона отдавала себе отчет, что ее привлекает эта мелочь в образе только потому, что так, как Нотт сейчас, на нее смотрел другой мужчина с почти такими же глазами. Главный мужчина ее жизни. — Очень надеюсь, что ты передумаешь, — Нотт дернул бровями, опустив взгляд на ее грудь. Его губы растянулись в той же улыбке, которая вчера чуть не довела ее до истерики. Вкупе с такими же откровенными подкатами. — Не хотелось бы умереть от разбитого сердца прямо на рабочем месте. — Очень надеюсь, что ты включишь профессионала, — ядовито парировала Гермиона. — Иначе ты действительно долго не прожи… Она замерла на полуслове, когда осознала, что пальцы дрожат чертовски знакомо. Ей хотелось врезать Нотту, и, видит Годрик, Салазар и остальные основатели, она подошла бы с душой, обагрив искривленные в провокационной ухмылке губы каплями крови. Ее трясло от бешенства. Но особого бешенства. Того, которое она изучила до каждой мелочи. Так она ощущала себя рядом с Драко большую часть времени. Именно такое состояние чаще всего толкало ее в его объятия, вынуждало срывать с него одежду, надеясь содрать заодно и пару лоскутов кожи. — Ты что-то сказала? Гермиона расслышала реплику приглушенно, будто находилась под толщей воды. Она хлопала ресницами и прислушивалась к себе, обнаруживая все больше признаков. Она очень давно не испытывала настолько ярких эмоций хоть к кому-то, кроме Драко. Все ее интрижки практически сливались с фоном, пока она упивалась болью на дне серых глаз, касаясь кого-то невзрачного, неинтересного. Она целовала других, представляя на их месте по-садистски любимое; спала с кем-то, пребывая в бесчисленных воспоминаниях, чтобы получить хоть какое-то удовольствие. Существовала в одном человеке, зациклившись на нем, кажется, тысячи жизней назад. Словно только родилась, встретив его на очередном повороте судьбы, до этого бывшей всего лишь намеком на реальность. Сейчас она на самом деле видела мужчину. Чувствовала что-то, не представляя на его месте другого. Она, конечно, изначально злилась на Драко, но не просто отрывалась на первом попавшемся, чтобы успокоиться. Это… иначе, чем за все последние восемь лет. Нотт вновь посмотрел ей в лицо, перестав беспардонно раздевать глазами, и на дне его зрачков блеснули по-мальчишески озорные смешинки, от которых сердце гулко забилось, ускоряясь. Характерный лишь для одного человека стук не смог отвлечь ее от размышлений. Продолжая пристально сканировать Нотта, она громко сказала: — Входи, Гарри. Скрип двери заставил ее дернуться — мышцы напряглись настолько, что ее выводило из себя абсолютно все. — Гермиона… О, привет, Нотт, — заметив ее гостя, Гарри поздоровался очень доброжелательно. С годами он смог справиться с настороженностью, выдрессированной в нем войной, и принимал всех вокруг с распростертыми объятиями. Иногда Гермиона звала его блаженным, на что он лишь тихо смеялся и беззаботно отмахивался. Периодами Гарри напоминал ребенка, но ровно до того момента, как оказывался на задании с палочкой наперевес. Вот тогда возвращался прежний Поттер, по которому она временами скучала. — Его сиятельство Избранный, — вновь включив клоуна, Нотт склонил голову, изображая поклон. — Закрой рот, кретин, — оборвала его Гермиона и обернулась к другу. — Что? — По вашей части, Аластор отправил за тобой, — обрадовал ее Гарри наличием хоть какой-то работы, которая, возможно, сможет вернуть ей самообладание. — Отлично, — разулыбалась она, на что тот нахмурился. Гермиона ободряюще коснулась его плеча и слегка подтолкнула. Выпроводив Гарри, она обернулась к Нотту и дернула головой в сторону двери. — Двигай. Ты сюда работать пришел, а не кадрить каждую мало-мальски симпатичную женщину. — Одно другому не мешает, — сладко улыбнулся Нотт. — И ты зря приуменьшаешь свои достоинства. Я никогда не встречал настолько красивых женщин. Проходя мимо, он еще раз многозначительно смерил ее взглядом и, подмигнув, вышел из кабинета. Гермиона сдвинула брови и, все же пригубив врученный ей кофе, едва сдержала стон удовольствия. Не просто ее любимый, но и из лучшей кофейни в Лондоне. Магловском Лондоне. Кто разболтал? Тяжело вздохнув, она сделала еще один глоток и уже собралась последовать в кабинет начальника Аврората, но застыла на месте, сдвинув брови. Кто угодно, лишь бы не Драко, верно? Гермиона уставилась в одну точку, анализируя свои эмоции. Те, которые не переживала ни с кем, кроме Драко, в последние… Черт, она уже и не помнила, когда другие мужчины перестали быть индивидуальностями, слившись в серую массу. Она всегда склонялась в сторону кого-то невинного, убеждая себя, что доброта обязательно сможет выжечь мрак в ее душе, но на самом деле лишь подпитывая монстра внутри. Она слишком сильно прикипела ко тьме, которая стояла между ней и Драко и притягивала к себе, дергая за цепи, очень давно наброшенные на их шеи. Но она никогда не обращала внимания на тех, кто на него похож. А Нотт чем-то напоминал Драко времен начала их отношений — хамоватый, самоуверенный. Только-только расставляющий ловушки. Почти неуловимое, но сходство между ними определенно имелось. Может, Драко прав — вся ее проблема в том, что она выбирает не тех мужчин? Может, суррогат, который хоть отдаленно похож на оригинал, и есть ее последний шанс?

***

— И я сказал: «Милая, я женат, если ты сейчас же от меня не отойдешь, Даф оторвет яйца мне и голову тебе», — пьяно заявил Блейз, старательно коверкая реплику высоким голосом. — Дафна так и осталась злобным чудовищем? — давясь смешками, спросил Тео, развалившись в кресле. — Попрошу! — протестующе воскликнул Блейз, ткнув в его сторону указательным пальцем. — Моя жена самая лучшая женщина в мире! — он пригубил из бокала и, прикрыв рот сбоку ладонью, заговорщицки прошептал: — Уверен, она может подслушать меня даже здесь. Гостиная взорвалась хохотом, и Драко спрятал натянутую улыбку в стакане, делая глоток. Он скользил взглядом по оживленно беседующим мужчинам от одного к другому и клял себя на все лады за то, что согласился предоставить свою квартиру для сегодняшнего вечера. Слышать смех в этих стенах оказалось крайне странным. Драко привык к тому, что от них чаще всего отражается смертельная тишина, только в редкие, самые лучшие дни разбавляемая глубокими стонами. Он уже не мог припомнить, когда его посещал кто-то, кроме Гермионы. Единственным, кто получил пропуск на этот уровень доверия, стал Блейз, но в последние полгода мужчина вместе с семьей путешествовал по Европе, лишь иногда появляясь в поле зрения. Драко успел отвыкнуть. Он ощущал себя некомфортно. В большей степени потому, что, помимо Блейза, порог его квартиры преодолел и Тео, возвращение которого оказалось неожиданностью. Услышав прошлым вечером его имя от Гермионы, Драко очень удивился. Он долго считал, что тот больше никогда не ступит на берега родного острова. После окончания войны Тео не занимался ничем конкретным, прожигая дни в барах и объятиях проституток. Его отец — один из страшнейших Пожирателей смерти — не заставил сына принять участие в боевых действиях, но все же события сказались и на нем. Воспитанный без матери, он был очень привязан к старшему Нотту и, когда того посадили в соседнюю камеру с Люциусом, не знал, что делать со своей жизнью. Он отстранился от прежнего круга общения, полностью окунулся в собственную, выжженную до основания личность и, как и Драко, в общем-то, вкусил все пороки, до которых только смог добраться. Его хватило на пару лет неприглядного существования, а после, прихватив лишь жалкие крохи своих пожитков, он пропал с горизонта. Четыре года полного молчания. Драко успел списать его со счетов. Естественно, он удивился, когда тот вернулся, внезапно оказавшись аврором. Выяснилось, что все это время Тео прожил в Америке, найдя призвание, которое помогло ему выбраться из ямы. И судя по рассказам и тому, что ему дали в напарники Гермиону — самого выдающегося специалиста британского Аврората, — из него и правда вышел толк. Это делало присутствие Тео в его квартире, в которой всего за несколькими стенами от них лежало вскрытое тело в состоянии стазиса, несколько напряженным. Драко успел пожалеть о том, что ответил на предложение Блейза согласием. Тот связался с ним утром, всего через полчаса после того, как ушла Гермиона, а он смог привести мысли хотя бы в подобие порядка, и предложил распить привезенный из Испании великолепный херес и заодно пообщаться со старым знакомым. Обычно для подобного он предлагал свой дом, но сейчас там развернулся колоссальный ремонт. О жизненных условиях Тео они ничего не знали, да и приглашать кого-то к нему же домой было бы очень странно. А Драко пребывал в настолько потрясающем настроении, что инстинкт самосохранения немного притих и дал послабление, отключив на время паранойю. Однако сейчас просыпался и, потягиваясь, бубнил в голове о риске. Даже несмотря на то, что Тео выглядел расслабленным, его язык уже давно немного заплетался, да и в целом атмосфера сложилась дружественная. Как в старые добрые, когда война еще не успела стереть с их лиц искренние улыбки и они, только-только начав взрослеть, впервые пробовали стащенный из домов огневиски. В Хогвартсе они тесно общались, но Драко не мог назвать Тео другом. Тот никогда не занимал с Блейзом, с которым он делился практически всеми переживаниями, одну ступень. Они держались обособленно, не пуская друг друга в свои жизни слишком глубоко, однако все равно проводили много времени вместе. Пусть это и не были откровенные контакты, они все же отдавали благожелательностью, что приравнивало Тео к званию почти-друга. Смотреть на него было даже как-то ностальгически. В зеркале Драко видел повзрослевшего себя, но старый почти-друг напомнил того человека, с которым они с Блейзом не встречались со дня воскрешения Волан-де-Морта. Годы в Америке пошли Тео на пользу: он без умолку трезвонил, рассказывая истории, хохотал громче остальных и все время отпускал пошлые шутки, расплываясь в похабной улыбке. И лишь взгляд выдавал, что все это — не его истинная личность. По крайней мере, не целиком. Именно это не позволяло окончательно отпустить нити напряжения из согнутых до онемения пальцев. Серо-голубые радужки были такими же холодными, как у его собственного отражения, и они изучали помещение с той же резкостью, которая периодически заставляла окружающих не выдерживать и опускать голову перед искрящимся гневом Драко. Глаза никогда не врали. Тео не тот, за кого себя выдавал. — Ну а ты? — отсмеявшись и стерев выступившие слезы, спросил Блейз. Он закинул лодыжку на колено и, рассевшись еще вальяжнее, сделал очередной глоток. — Покорила твое сердце какая-нибудь американка? — Вокруг слишком много красивых женщин, чтобы выбирать какую-то одну, — невинно произнес Тео, но следом его губы растянулись в той самой улыбке, с которой он рассказывал о своих первых похождениях множество лет назад. — Блядствуешь, — понимающе прокомментировал Блейз. — Блядствую, — кивнул тот, и спустя секунду они снова расхохотались. Драко едва удалось удержаться от того, чтобы не поморщиться. Его утомляли громкие звуки. Блейз всегда демонстрировал излишний энтузиазм в общении, но к этому удавалось адаптироваться при постоянных встречах. Однако они слишком давно не виделись, чтобы выдержать его сразу без свербящей в висках мигрени. Да и второй собутыльник не отличался спокойным характером. Драко давно не находился в таком насыщенном на эмоции обществе. — Ты чем похвастаешься? — обратился к нему Тео, все еще удерживая счастливую улыбку на губах. Но когда он посмотрел на Драко, внутри вновь затрепетала тревога. Что-то с ним не так. — Заарканил кто-то самого завидного холостяка Британии? Драко все же поморщился, стоило прозвучать одному из заголовков «Ежедневного пророка». Писаки частенько упоминали его в своих бездарных статейках, не обходя вниманием не только заслуги перед колдомедициной, но и небогатую на события личную жизнь. Откуда им знать, что его личная жизнь насыщена огромным количеством красок уже очень много лет? Драко промолчал, всего лишь покачав головой. — Иногда мне кажется, что ему сто двадцать восемь, — вклинился Блейз, едва выговаривая слова изрядно заплетающимся языком. — Либо тухнет на работе, либо здесь в полном одиночестве, — он обвел рукой с бокалом, в котором плескалось темное пойло, уютное помещение гостиной. — Ты хотя бы иногда дрочишь? Блейз резко ткнул в сторону Драко указательным пальцем. Идиотская привычка. — Хочешь поговорить о мастурбации? — невинно спросил тот, подняв уголки губ в мнимой улыбке. — Хочу узнать, не отсохло ли там у тебя чего, — Блейз многозначительно кивнул на его ширинку. — Если органом не пользоваться, он может прийти в негодность. — С членом это не работает. — Занудство передается половым путем, — отмахнулся Блейз, намекнув на Гермиону. Драко скользнул по нему предостерегающим взглядом, но тот не заметил, пребывая в своем собственном хмельном мирке. Оставалось надеяться, что он не разболтается перед чужаком, окончательно отдав здравомыслие в лапы хереса. Калечить единственного друга не хотелось, а за подобное он точно заслужит не меньше, чем отрезанный язык. Молча слушающий их несерьезную перебранку Тео достал из кармана темных зауженных брюк пачку сигарет и продемонстрировал, вопросительно вскинув бровь. — Просто открой дверь, — великодушно позволил ему Драко не выходить на растерзание холодного ветра, который практически постоянно потрошил тело до самых костей на высоте его этажа. Можно было бы использовать магию, но хотелось чего-то обычного. Магловского. Чужеродного запаха, например. — Благодарю, — широко улыбнулся Тео, поднимаясь. Подойдя к двери и открыв ее настежь, он прижался спиной к косяку и скрестил ноги. Обхватив фильтр губами, выудил из кармана металлическую магловскую зажигалку, на что Блейз громко хохотнул, получив в ответ выставленный в его сторону средний палец — еще одно свидетельство того, что Тео проникся некоторыми обычаями простецов. Щелкнула крышка, и до обоняния донесся табачный дым, взывая к давней привычке, но желание легко удалось подавить из-за неподходящих обстоятельств. Драко когда-то чрезвычайно сильно зависел от никотина, однако сейчас он зависел от нужной атмосферы. Но Гермионы в поле зрения не наблюдалось. — Ты все еще трахаешь Грейнджер? — сделав затяжку, спросил Тео четко в ту же секунду, когда упомянутая промелькнула в мыслях. Словно услышал. Голос прозвучал настолько невинно, будто он интересовался тем, предпочитает ли Драко на завтрак то же, что и в день их последней встречи. Впрочем, в целом Нотт примерно это и спросил — Гермиона по утрам была лучшим началом дня. — Прости? — Драко очень постарался, чтобы не перейти на ледяной тон. — Да брось, — хмыкнул Тео, и его губы окрасились ироничной улыбкой. — Ты же не думаешь, что ваши отношения хоть когда-то были тайной? Драко метнул взгляд в сторону Блейза, но тот покачал головой, без слов ответив на незаданный вслух вопрос. Он единственный был посвящен в то, что они с Гермионой до сих пор ходят по кругу в разные стороны, то и дело встречаясь. Знал лишь по верхам, только то, что в моменты слабости Драко позволял себе озвучивать: что все еще любит ее, любит уже шесть чертовых лет. Все остальное — порочащее, способное загнать в Азкабан — никогда не срывалось с его уст. Заметив, как Драко и Блейз переглядываются, Тео рассмеялся, опять притягивая к себе внимание. Он опустил голову, прикрыв рот ребром ладони, в которой между пальцами тлела сигарета. Его лицо немного размылось поднимающимся от уголька дымом, и это придало смеху странную окраску — впечатление почему-то оказалось жутковатым. — Ты смотрел на всех, кто к ней приближался, так, словно готов глотку перегрызть, — заявил Тео. Он сделал еще одну затяжку и, отвернувшись к темнеющей за выходом на лоджию ночи, продолжил крайне уверенно: — Четыре года назад ты точно ее трахал. Драко не мог припомнить, чтобы они втроем когда-то пересекались в одном помещении во времена, предшествующие отъезду Нотта, но, видимо, такое происходило. Краем глаза он заметил, что Блейз неотрывно пялится на него, и едва заметно покачал головой, призывая не вмешиваться. Атмосфера совершенно незаметно изменилась. Драко ощущал себя так, словно ступил на минное поле. И теперь каждое слово определяло, насколько успешно ему удастся выбраться из передряги. — Так что? — вновь поинтересовался Тео, когда ответа так и не прозвучало. Он опять повернулся, отвлекаясь от рассматривания звезд и глотая дым полускуренной сигареты. — Ты все еще имеешь на малышку Грейнджер виды? — Мы просто друзья. — Чудно, — радостно заявил Тео. — Тогда ты не будешь против, если я познакомлюсь с ней поближе? Он поиграл бровями, намекая, что его «поближе» вовсе не значит тесное знакомство в обычном понимании. Адреналин подскочил, разгоняя постепенно вскипающую кровь. И это оказалось непривычным. Уже очень долго подобное происходило только в присутствии одного человека — женщины, которая с легкостью драла его сердце наживую, без любого обезболивающего, а потом этими же руками штопала, добавляя при каждой встрече новые шрамы, ставшие единственным, что он ценил в своей жизни. Так ощущался азарт. — Зачем тебе это? — все же подал голос Блейз, и больше он не звучал ни радостно, ни пьяно. Его ладонь с такой силой сжимала бокал, что побелели костяшки. Драко и без вопросов мог понять зачем. Гермиона создана для того, чтобы ее трахали. Если бы ему дозволяли, он делал бы это круглосуточно, не выпуская ее из своей постели, но ему крайне нечасто разрешалось прикасаться к ней так. Он сталкивался с последствиями нарушения этого негласного, висящего в воздухе, но неозвученного правила десятки раз, поэтому не пересекал границ без показательного, мигающего зеленым светом разрешения. Его выдрессировали сотней пыток молчаливой отстраненностью. Ему оставалось наслаждаться редкими послаблениями, а в остальное время изо дня в день опускать руку на ширинку, представляя самые горячие фрагменты их долгой истории, которых в его арсенале воспоминаний накопилось тысячи. Он видел до деталей, как ярко накрашенный рот обхватывает его член. Почти чувствовал, как сокращается горло, пока она давится, но послушно заглатывает глубже, стремясь доставить больше удовольствия. Слышал протяжные стоны и шлепки сталкивающихся бедер, вторящие скрипу ножек стола по полу от жестких толчков. Сходил с ума от детально прорисованной в воображении картинки синяков на горле и стекающей по щекам и языку спермы. Если бы Драко умел, он нарисовал бы все это во всех подробностях. И он мог поклясться Салазаром, выставка этих изображений стала бы главным событием Лондона, если бы, конечно, он когда-нибудь позволил кому-то увидеть. Но он оставил бы картины только для себя: развесил бы в каждом помещении своего огромного жилища, чтобы постоянно мелькали перед ним завораживающим зрелищем. — Ты ее видел? — вдохновенно ответил Тео вопросом на вопрос Блейза и прижался макушкой к косяку двери. — Малышка Грейнджер выросла, превратившись из невинной ромашки в цветущую розу. — Брейтвейт, — пробубнил Драко себе нос. — Даже так? — еще более воодушевленно произнес Тео. Он поднес сигарету ко рту и улыбнулся, так и не затянувшись. — Еще интереснее. Она виртуозно владеет своим дерзким языком. Ставлю свою карьеру, что в постели она творит им потрясающие вещи, — он неожиданно резко повернул голову к Драко, буквально беря его в плен своего цепкого, совсем не невинного взгляда. — Ведь так? Его радужки светились предвкушающим огнем. Драко уже видел такой огонь. На лице своего отражения. Это впрыснуло в накалившуюся атмосферу еще больше горючего. Драко практически ощущал, как воздух искрит на коже. Он смотрел на Тео, но видел его совершенно в другой обстановке. Пальцы сами сложились так, будто он держит в руках скальпель. Он уставился на шею Тео, почти видя биение сердца в дрожащих венах. Подушечки горели, словно уже окунулись в теплую кровь. Это было потрясающе. Желание увидеть оттенок чьей-то крови давно не становилось настолько навязчивым и приятным. Гермиона предпочитала слюнтяев, и в какой-то момент их смерти чрезвычайно поскучнели. Никакого адреналина: они легко попадались, легко сдавались, легко умирали. Но Тео совершенно другой. С самого детства он стремился добраться до вершины пищевой цепочки. Даже забитые тиранами-отцами, они оба уже тогда имели задатки к тому, чтобы подстраивать мир под себя, а не наоборот. И именно друг с другом их ярче всего демонстрировали. Хищник всегда узнает хищника. В Хогвартсе они постоянно соревновались: учеба, квиддич, попытки спровоцировать Снейпа на потерю самообладания — в последнем оба всегда проигрывали Поттеру, правда. Это началось спонтанно, но с четвертого курса стало стабильным соперничеством. Почти-дружеским, однако все равно ожесточенным. — Проверь, — Драко предложил это с хитрой ухмылкой. Почти с вызовом. Провоцируя. Ему вновь захотелось победить. — Друзья и женщины, знаешь же, — отзеркалив то же самое выражение, совсем неискренне произнес Тео и отбросил сигарету на улицу. Та воспламенилась прямо в полете, наглядно демонстрируя виртуозные навыки невербальной магии. Мужчина похлопал себя по бедрам, будто пытался отряхнуть руки, а затем закрыл дверь и вернулся в гостиную. Встав за креслом, он уперся в него ладонями. — Точно не против? — Валяй, — равнодушно пожал Драко плечами. Блейз одарил его удивленным взглядом, но он сделал вид, что ничего не заметил. Азарт туманил рассудок, а руки зудели желанием взять любимый скальпель. Он практически воочию видел, как Тео однажды захлебнется кровью. Предвкушал, что предсмертные хрипы обязательно будут походить на срывающиеся сегодня с его губ смешки. Гермиона в его сторону даже не посмотрит, но Тео уже одним желанием выбрал свою дальнейшую судьбу, что очень скоро оборвется крайне талантливым палачом, подобных которому тот точно не встречал на своем аврорском пути. Драко с удовольствием понаблюдает за его тщетными попытками, позлорадствует, подпитает собственное самолюбие, а после умаслит монстра внутри, положив на его алтарь очередное бездыханное тело — пусть и тело человека, которого когда-то считал почти-другом. Еще интереснее. Драко до чертиков сильно будоражило то, что он никогда не пересекался на своем ныне любимом поприще с кем-то вроде Тео. Прошлое вернулось и неожиданно подкинуло то, по чему Драко, оказывается, безбожно скучал. Ему нужно было «разрешение» на то, чтобы размазать его по стене, и Гермиона стала пропуском на новый уровень игры. Он предвкушал, что эта игра станет для него гораздо интереснее всех предыдущих. И совершенно не догадывался, что одним простым словом подписал своей привычной, понятной до мелочей и любимой жизни смертный приговор.