Палачи тоже умирают

Это снова происходило — Гермиона постепенно просыпалась в постели Драко, теряя связь с приятной сонливостью, яркие краски которой крутились аляпистым калейдоскопом под закрытыми веками. Однако теперь настоящий мир не взывал к мерзкому ощущению отторжения, а реальность не рисовалась в воображении темным тоннелем, выход откуда единственный — на тот свет. Утро растекалось по отдохнувшему телу сладкой патокой. Первым, что Гермиона почувствовала, стало тепло пушистого одеяла, обнимающего мягким бархатом. Следующее — жар губ на задней стороне шеи, которые ожогами впечатывали поцелуи, изредка прихватывая осыпанную мурашками кожу зубами. Последнее — смелую ладонь, что плотно стискивала ее бедро, пока к ней тесно прижимались сзади, давя красноречивым стояком ниже ягодиц. — Драко, — протянула она мелодично, ближе к стону, чуть прогибаясь в спине. — Да, любимая? Вместе со словами Драко выдохнул горячий воздух рядом с ее плечом и тут же поторопился усилить эффект — поджег возбуждение мокрым языком, что пробежался по веснушкам, как если бы хотел их бесследно стереть. Голос звучал подобно урчанию огромного ласкового кота, и пусть Гермиона прекрасно понимала, что ассоциация недолговечна, она все же позволила себе насладиться нежностью, которой между ними никогда не было. Не то чтобы хоть один из них в ней чрезмерно нуждался, конечно, однако… Иногда каждой женщине хочется, чтобы с ней обращались как с хрустальной диковинкой, способной разлететься крошкой осколков от мельчайшего резкого движения. Например, в редкие моменты расслабленного состояния, когда только-только глаза открыла и обнаружила, что внутренняя «сильная и независимая» еще проснуться не успела. Или ближе к поздней ночи, когда даже самые «сильные и независимые» устают настолько, что хотят лишь на ручки и слащавых поцелуев в лоб, чтобы первые возрастные морщины, вкапывающиеся в кожу глубже с каждым прожитым тяжелым днем, там поскорее разгладились. — Ты что-то хотела сказать? — Драко умело игрался тембром, впрыскивая в голос приторные звуки, и, сместившись ладонью на внутреннюю сторону бедра, ненавязчиво потянул. — Доброе утро, — с вялой улыбкой пожелала Гермиона. Она поддалась легкому импульсу — отвела ногу назад, закидывая на мужчину и отдавая жадным рукам бразды правления. Ее так изнежило ласковое обращение, что сейчас из нее, как из глины, можно было лепить что угодно. — Доброе, — усмехнулся Драко, вновь ошпаривая выдохом изгиб между шеей и плечом. Он слабо прикусил у сонной артерии, проводя пальцами ниже — там, где желание уже вовсю оседало вязкой влагой. С женских губ сорвался протяжный стон, стоило ласковым подушечкам мягко надавить на клитор. Драко толкнулся бедрами, проезжаясь стоящим членом между ног, и сильнее сдавил зубы — до белых отметин, до искрящихся импульсов, заставляющих все внутри сжиматься. Гермиона завела руку назад и нащупала голову мужчины, тут же зарываясь пальцами в спутанные сном волосы и прижимая жаркий рот ближе. Она повела бедрами, потираясь ягодицами о раскаленный низ живота Драко. И задохнулась, ощущая, как давление на клитор усилилось — пальцы кружили, надавливали точно так, как ей нравилось, пока загривок покусывали, не стремясь причинить боль, а впрыскивая слюной по коже, как керосином по углям, желание. Драко перенес вес, вынуждая Гермиону улечься на живот, и она раскинула руки, вцепляясь пальцами в смявшиеся за ночь, но все еще из-за магии хрустящие от чистоты простыни. Она прихватила зубами подушку, наслаждаясь ароматами свежести от ткани, и шире раздвинула ноги, между которыми примостился мужчина, прижимая ее к постели. Она зажмурилась крепко, стоило Драко, приподнявшись на одной руке, другой обхватить член и несколько раз провести с нажимом, размазывая головкой влагу и слегка проникая внутрь — недостаточно для того, чтобы удовлетворенно простонать, а лишь так, что хотелось поерзать, насадиться самостоятельно, «уговорить» приятным трением перестать издеваться. Так и не дав то, что телу Гермионы сейчас хотелось больше всего на свете, Драко любовно огладил ягодицы, на которых все еще темнели отпечатки, что он оставил гематомами буквально недавно — в прошлый их секс в этой квартире. Он проскользнул выше, пересчитывая пальцами позвонки на изящной спине, и Гермиона выгнулась, приподнимая лопатки, когда у корней волос приятно заныло от слабой, но обнадеживающей хватки. Первый слабый толчок показался тягучим, как перегретая сладкая карамель. Гермиона немного приподнялась на коленях и сильнее вцепилась в подушку зубами — та становилась влажной от выступающей слюны. Драко чуть ощутимее сжал пальцы в ее прядях и, отведя таз, подался вперед жестче, срывая с женских губ приглушенный тканью стон. Гермиона тихо похныкивала на каждый толчок, все ожидая осколков боли, которые Драко так любил рассыпать по ее телу горстями, однако мужчину будто подменили — он не дарил ничего, кроме удовольствия. Густой комок в низу живота закручивался очень быстро, туманя сознание, и Гермиона не могла припомнить, чтобы между ними хоть раз было что-то такое бархатное, светлое. Мало им подходящее. Гермионе потребовалось едва ли больше пары минут, чтобы оказаться на той самой границе, когда одно нужное движение и летишь в пропасть наслаждения. Ощутив, как каждая мышца в ее хрупком, но тренированном теле напряглась, став каменной, Драко просунул под ее таз руку и касанием к клитору под мерные толчки заставил извиваться. Гермиона приподняла ногу по простыням, больше раскрываясь, и малозаметный дискомфорт от чрезмерной растяжки ударил по сухожилиям новой волной жара, напоминая о том, что легкий мазохизм не зря обосновался в их «постели» очень давно. Гермиона мычала в подушку в ритм ускоряющихся толчков, и зажмурилась крепко, когда Драко на пару секунд вспомнил себя прежнего — на ее загривке с силой сцепились зубы, отсылая ко всему тому животному, что их всегда связывало. Он сместил опорную руку, окольцевав пленом крепкой хватки оба ее запястья и вдавив над головой. Ее плотно прижимало к постели, она не могла дернуться, впечатанная лицом в ткань, которая пропитывалась стекающей из уголков глаз солью удовольствия. Оргазм нагрянул стремительно. Ощутив сокращения мышц по члену, Драко тихо простонал Гермионе в шею и сместил руку; кожа на тазовых косточках заныла под его влажными пальцами, пока он удерживал подрагивающее тело на месте, полностью лишая возможности хоть как-то пошевелиться и вбиваясь быстрее в погоне за собственным финишем. Приятная нега схлынула так же скоро, как нагрянула. Удовольствие вышло смазанным, какой-то демоверсией того, как случалось обычно, когда Гермиону грубыми рывками бедер вышвыривало к черту из реальности, а ноги после еще несколько часов тряслись, пока тело ныло от оставшихся синяков и крышесносных эмоций. Принимая душ, Гермиона отметила, что, ощущая, как вместе с крупными прохладными каплями по ее бедрам стекает сперма, она даже не злится на эту мелочь. А ведь обычно ее пальцы в таких случаях искрили мелким тремором в желании вырвать Драко, перманентно нарушающему ее запреты, кадык. Она задумчиво нахмурилась, прислушиваясь к себе и улавливая легкое жужжание тревоги — подобно рою ос на окраине поля, когда отдыхаешь четко по центру, расстелив покрывало прямо на траве и наблюдая за спокойным дрейфом облаков по нежно-голубому небу. Неприятное чувство слабо просачивалось сквозь штиль, что непривычно обосновался за грудной клеткой. Сердце вроде размеренно отбивало плюс-минус шестьдесят, лишнего адреналина в крови ни одной капли, но все равно в душе свербело — не особо навязчиво — беспокойство. Когда Гермиона в растерянных чувствах покинула ванную, задержавшись там на добрых сорок минут, Драко уже успел смыть с себя сон в другой части квартиры — они не стали принимать душ вместе, потому что было чревато вторым заходом, а у них не так много времени на похотливые утехи — и уже вовсю суетился на кухне. Гермиона жадно втянула носом аромат свежесваренного кофе и, подойдя к Драко, что стоял у плиты, вновь решив порадовать ее блинчиками, пригубила из синей с графичными черными узорами кружки. Блаженно прикрыв глаза, она причмокнула губами, наслаждаясь стекающей по горлу горечью, щедро перемешанной с ее любимой карамелью. А после веки резко распахнула, когда ее за талию притянули, впечатали в обнаженный торс и поцеловали; ей едва удалось удержать чашку, чтобы не ошпарить кожу Драко горячим напитком. Больше мужчина разрешения на то, чтобы запихнуть к ней в рот язык, не спрашивал. Ему ведь дали зеленый свет на любые манипуляции с телом — буквально вручили самым желанным подарком. Почти как Рождество, только вместо ярких оттенков радости между ними — мрачные кляксы безысходности. Гермиона не могла сказать с точной уверенностью, что все еще не жалеет об опрометчивых словах. Жадные губы давили, осушали, чтобы тут же наполнить чем-то новым. То ли невыплеснутой греховной страстью, которой в размеренном утреннем сексе и намека не было. То ли страхом обоих к тому, что их попытка в «нормально» обязательно закончится катастрофой, потому что нормально ни один из них давно не умеет. Не закрывая глаз, Гермиона скосилась, чтобы очень неловко избавиться от чашки с напитком-кипятком, и вцепилась в плечи Драко, царапая ногтями и только тогда позволяя себе веки опустить. Мужчина усмехнулся прямо ей в рот и наклонился вперед, отчего ей пришлось сильно изогнуться. Гермиона точно упала бы, если бы он не держал ее крепко за талию, как самая настоящая опора, на которую можно без оглядки положиться. И она даже положилась бы, поддалась сладкой иллюзии, если бы не опробовала множество раз на собственной шкуре, как таковая покрывается ядовитыми шипами, стоит позволить себе дать ей шанс себя спасти. Приподнимая футболку по ее телу, Драко тихо промычал в удовольствии от ощущения знакомой ткани под пальцами — одежду после душа Гермиона стянула из его гардероба — и с нажимом провел по пояснице, кажется все же собираясь сманить их на второй заход. Он всегда был сильно раним перед символами принадлежности вроде его тряпок на ее хрупком теле, и она так же давно привыкла использовать подобные уязвимости во имя низких целей. Сейчас таковых задач перед ней не стояло, но от метода сделать «послушным» отказаться она не смогла. Гермиона просто не знала, как расслабиться, перестать искать подвох в мужчине или задумывать свой подвох — женский, призванный фигурально ударить под дых. Обоняния коснулись легкие ароматы гари, и, застыв прямо так — соприкасаясь губами, — они выдержали три секунды, прежде чем рассмеяться и отстраниться друг от друга. Вот только если Драко, отшатываясь обратно к сковороде, выглядел искренним в веселье, скорее всего размышляя о том, как все в мире теряет значение, когда они рядом, то звук, сорвавшийся с языка Гермионы, больше напомнил истерический, ведь, стоило перестать отвлекаться на плотское, разум опять атаковало целым ворохом дурных мыслей. Посмотрев на холодильник, она слишком живо вспомнила, как прошлое произведение кулинарного искусства мужчины точно так же сгорало и пахло практически идентично, пока Драко вытрахивал из нее все светлое, обещая превратить жизнь их обоих в ад. По коже пронеслись колкие мурашки жути, и Гермиона передернула плечами, стараясь примириться с инстинктом самосохранения, который никак не желал успокоиться. Пока Драко сдирал испорченные блинчики со сковороды в другую тарелку — ту, что для некоторого числа «первых комков», — Гермиона уселась на столешницу рядом с плитой и обхватила обеими ладонями кружку, наблюдая за отточенными движениями мужчины. Когда их взгляды пересеклись, она улыбнулась, скрывая за яркой эмоцией подозрительность. Скупое на доверие внутреннее чутье буквально голосило о том, что ей на шею вот-вот снова грохнется ржавый топор их больной привязанности. Не может быть иначе. Драко слишком примерно себя ведет. Гермиона следила за тем, как он, то и дело бросая в ее сторону игривые взгляды и довольные улыбки, умело орудует лопаткой, заполняя тарелку уже адекватными для еды блинчиками, и утро с каждой минутой казалось ей все более сюрреалистичным. История полностью повторяла их прошлую «встречу» в этом же помещении, только теперь слюна копилась во рту от приторных ароматов не просто еды, но и взаимопонимания, а вовсе не от желания вцепиться друг другу в глотки и выдрать кусок плоти. Перевернув очередной блинчик, Драко сделал шаг вбок, задевая бедром колено Гермионы, и, прихватив осторожно — как все еще с фарфоровой куклой — ее подбородок, прижался к губам мягко, ласково, касаясь языком нижней с просьбой, а не требованием. Она открыла рот, и ее поглотил еще один чувственный поцелуй, призванный делиться, а не отбирать. Мерлин дери, слишком сладкий, чтобы быть правдой. Спустя пару секунд Драко отстранился, не попытавшись ее «сожрать», как делал всегда, грабя Гермиону на запретные поцелуи. Он нежно провел большим пальцем по щеке, поднимаясь к скуле, прижался своим лбом к ее и произнес тихо, полушепотом, позволяя вокруг глаз разбегаться мимическим морщинкам — предвестникам улыбки: — Я люблю тебя, знаешь? Сердце Гермионы застучало лихорадочно, разгоняя по лабиринтам сосудов мороз паники. Она рот приоткрыла, чтобы хапнуть побольше кислорода, и сама подалась вперед, чтобы вкусить мягкий восторг с мужских губ. Ее буквально потряхивало, будто на пальцах обнимающего ее Драко мелко искрило, и она очень надеялась, что мужчина не поймет причины, ведь колошматило ее вовсе не от удовольствия. Она мысленно молила мироздание, чтобы он не догадался и о том, что жадный поцелуй лишь способ заглушить рвущиеся ответные слова, не произносимые ею много лет вслух — за исключением вчерашнего вечера под кайфом, но она легко списала минуту слабости на наркотик. Потаенное «Люблю тебя тоже», о котором Драко, конечно же, и так всегда знал, сейчас казалось Гермионе тем последним оплотом, чертовой финишной стеной, разделяющей ее сердце и ладонь мужчины, вооруженного самым страшным оружием и способного выпотрошить ее важный орган играючи. Драко для Гермионы одновременно глоток воды посреди смертоносной пустыни и сносящий все на пути ядерный взрыв. Она привыкла к этому, и сейчас послабления отвратного характера, что сыпались ей на голову нескончаемой нежностью, вынуждали только сильнее страшиться. Она уже сталкивалась с подобным «расположением» своего? мужчины. И еще ни разу такие минутные помутнения Драко не заканчивались для нее ничем хорошим. Гермионе не удавалось заставить себя поверить в то, что теперь все сложится иначе.

* * *

Контролировать себя оказалось гораздо сложнее, чем мог представить Драко и в самых смелых фантазиях. Еще пару часов назад, едва продрав глаза ото сна, он потонул в глубоком океане невыплеснутой нежности, что копилась в нем годами, не находя выхода. А сейчас его потряхивало от такой привычной и родной агрессии, будто ни важных слов Гермионы никогда не звучало, ни шанса у него на хорошую развязку их долгой войны нет никакого. Драко полусидел на своем столе и крутил скальпель на манер пенспиннинга, только для отчаянных. Он то и дело слегка вздрагивал, когда задевал острозаточенным лезвием бледную кожу на ладони, оставляя мелкие зарубки царапин. Он молча наблюдал за тем, как Гермиона и Нотт сидели рядом на одной кушетке, дожидаясь, пока опустеют инфузионные мешки со сложным зельем, призванным растворить мельчайшие частицы Экстаза, и стискивал челюсти до скрипа зубов, чтобы не рявкнуть чего-нибудь излишнего. Он стабильно раз в пару минут кривился, совсем уж не сдерживаясь, и причиной выступала вовсе не врачебная вонь волшебной бурды, текущей по крови его пациентов, которая свербела в носу мерзкими едкими нотами. Нотт снова и снова, будто никак не мог успокоиться даже после прощения, рассыпался в извинениях за произошедшее на приеме. Он никак не прекращал, несмотря на то, что Гермиона сразу же ему сообщила, что не присваивает ему чужую вину — за что Драко ее откровенно осуждал, хоть и не сказал этого еще вслух. Стоило Нотту опять жалобно выпалить, что он не хотел посягать на личные границы женщины таким образом, как Драко глаза прикрыл, но тут же их распахнул, потому что под веками живо нарисовалась картинка, где посторонний мужчина запихивал язык в рот его женщины. Скальпель опасно дернулся на очередном обороте, и пришлось зубы сцепить сильнее, чтобы с губ не сорвалось предательское шипение — кончик лезвия знатно проехался по коже, оставляя очередной красноватый росчерк нервозности; кажется, даже пару капель крови выступило, судя по тому, что почувствовалась влага, однако Драко даже на секунду взора не скосил — все самое важное происходило прямо перед ним. Он не верил ни единому слову Нотта. Тот выглядел расстроенным, прибитым виной к полу — его склера покраснела от недосыпа, он поджимал пухлые губы и говорил вроде как с искренним сожалением. Даже его кудряшки и те, кажется, скорбели о жадных поцелуях — свисали грузно и не такими четкими завитками, как каждый день до. Но блеск в зрачках, которые Нотт то и дело прятал, веки опуская, Драко легко узнавал — видел точно такой в отражении и давно нарек маниакальным. А то, как мужчина то и дело губы облизывал, будто, извиняясь, никак не может перестать представлять вкус женской страсти, заставляло мысли обращаться к возможности подрихтовать Нотту память — чтобы и думать забыл о том, как Гермиона целуется. Больше всего бесило то, что женщина, похоже, на чужие сожалеющие фразы велась. Она просила Нотта перестать, одаривала его щедрыми улыбками, чью искренность выдавали морщинки в уголках глаз — Гермиона редко использовала эту разновидность эмоций с теми, кого не считала близкими. Кроме себя Драко мог припомнить разве что Поттера, привязанность к кому он считал симптомом того экстравагантного заболевания, которое однажды заставило маленькую Грейнджер подключиться к войне избранного ради идеи. Названия у этой болячки не было, но он верил, что когда-нибудь найдет время его наречь и оставит свое имя в истории еще и открытием нового диагноза. А когда Гермиона, в очередной раз надавив убежденным тоном на то, что вины напарника в произошедшем нет и они обязательно найдут организатора, положила руку на ладонь мужчины, Драко едва удержался от того, чтобы не метнуть скальпель прямиком Нотту в искрящую хитростью голубовато-серую радужку. Он даже представил, как струйка крови, смешанная с водянистой влагой вспоротой склеры, стекала бы по острым чертам и попадала в распахнутый в крике рот, позволь он себе подобную вольность. Потрясающее зрелище. Драко ревновал — он осознавал это прекрасно. Он делал так и раньше, мысленно расчленяя любого оказавшегося рядом с Гермионой мужчину самыми зверскими способами. Однако никогда поганое собственническое чувство не пробирало его настолько глубоко, что, кажется, до самых хрящей меж позвонками. Нотт — угроза. Первая за шесть долгих лет их с Гермионой жестокой пляски по кругу по-настоящему опасная. Пусть Гермиона и перестала сопротивляться попытке начать все заново, это все еще не давало гарантий на то, что она так же безропотно согласится на кольцо на соответствующем пальце и закончит ту бойню, что они с Драко устроили друг с другом, закрепив ноту объявления войны Непреложным обетом. Вероятность других вариантов все еще существовала, подсматривала из-за угла в поисках «спасительных» возможностей, наглядным доказательством чему являлся как раз тот мужчина, который миленько улыбался в эту самую секунду и сбивчиво благодарил Гермиону. Драко скрежетнул зубами, взглядом сверля обоих сразу и радуясь, что у него нет суперсилы испепелять людей на месте — Нотта ему совсем не жалко, но зацепить Гермиону не хотелось бы. Он продержался до конца процедуры только по велению удачи, подаренной ему с барского плеча самим мирозданием, и на феноменально натренированной силе воли. Все же то, что Гермиона годами издевалась над его любовью, дало свои плоды, научив его терпению во имя щедрой награды, что за нее полагалась. Прежде чем подойти к кушетке и помочь невольным пациентам «освободиться», Драко отложил скальпель на стол, чтобы «случайно», но с огромным садистским удовольствием не всадить его в бедро Нотта. Избавившись от иглы и дождавшись, когда умелые пальцы колдомедика с порядочным стажем зафиксируют катетер — нужна была повторная капельница через пару часов, — Гермиона тут же с улыбкой «отпросилась» в уборную поправить макияж, и мужчины остались наедине. Пока занимался рукой Нотта, Драко приходилось ментально себя пинать за любую мысль дернуть и порвать чужую вену к чертям. Сделать больно хотелось так остро, что даже долг и клятва о «не навреди» отходили на задний план. Закончив, Драко отшатнулся и, отойдя к столу, отвернулся, чтобы пометить в картах обоих авроров характеристики уже сделанного на тот случай, если повторить процедуру в силу каких-то обстоятельств придется кому-то другому. Однако он не успел черкнуть ни слова, его сразу отвлекли, заставив сцепить зубы — челюсти заныли и, кажется, даже эмаль слегка треснула: — У тебя какие-то проблемы? — полюбопытствовал Тео расслабленно. — Ты целый час в меня молнии метал. Неприятно, знаешь ли. Когда Драко посмотрел на него, оставляя записи без внимания, тот надевал поверх обычной футболки с ярким принтом какого-то известного магловского поп-героя клетчатую рубашку. Повзрослевший Нотт очень сильно походил на простеца моментами, в которые не носил на плечах форму наглядной обязанностью, и чужая смена имиджа все еще воспринималась странновато. Пусть этот мужчина и в более ранние годы не особо увлекался расовыми предрассудками, все же… …чрезвычайно непривычно. На заданный вопрос хотелось ответить что-то вроде банального «ты — моя проблема», но Драко сдержался, сам не понимая, как у него это получается — только чудом каким-то. Будь его воля и поменьше свидетелей, Нотт уже сегодня коротал бы последние часы своей жизни на кушетке в тайной комнате его квартиры. Живо представилось, как тот перестал бы юморить по поводу и без, не в силах рот раскрыть под заклятием стазиса — еще одно потрясающее зрелище в копилку фантазий. — Нет проблем, — холодно ответил Драко, руки на груди скрестив. — Всего лишь хотел тебя попросить отвалить от Грейнджер. Вряд ли его давящий тон хоть чем-то напомнил просьбу. Но это пустые детали. — О как, — присвистнул Нотт, поправляя ворот рубашки и делая шаг в сторону Драко. Подойдя на расстояние вытянутой руки, он спрятал ладони в карманы светло-синих джинсов и, качнувшись с пятки на носок, продолжил: — Могу поинтересоваться причинами? Я недостоин твоей подружки? Их взгляды схлестнулись. Драко прекрасно представлял свой — стальной, идеально подходящий к ледяному оттенку его радужки. Взор Тео же напоминал веселящийся, однако в глубине зрачков все еще клубилось что-то, что заводило инстинкт самосохранения, заставляло его орать фальцетом о необходимости держать ухо востро. — Она теперь со мной, — Драко все же обозначил границы, которые, он надеялся, будут для Нотта достаточными, чтобы перестать нервировать флиртующими закидонами. Соревнование с Тео было занятным ровно до того момента, пока Драко не растерял уверенности в своем превосходстве. Теперь он не мог точно сказать, что Гермиона не упорхнет к интересному для нее мужчине, играючи сбросив цепь Непреложного обета, что опоясывает вроде как запястье, но на самом деле крепко держит за горло. Он только получил от женщины какую-то ясность. Он сделает все, чтобы ничего не порушить тогда, когда перед ним наконец замаячило четко обрисованное будущее. Драко рассчитывал, что сказанное в прошлый разговор о Гермионе «друзья и девушки» для Нотта все еще имеет вес. Пусть близки в прямом смысле слова они не были никогда. — Да неужели? — с напускным удивлением выпалил Нотт. — Ты же говорил, что вы просто друзья. — Больше нет, — грубее произнес Драко, едва зубы размыкая. Но Нотту было совершенно наплевать на угрозу в чужом тоне. Он лишь плечами пожал беззаботно и, сделав еще полшага вперед, стряхнул ладонью воображаемые пылинки с колдомедицинского халата собеседника; Драко стоило огромных усилий не оттолкнуть мужчину от себя. Или не схватить скальпель, что, будто издеваясь, лежал вот тут же — прямо под рукой. Видит Мерлин, Салазар и другие основатели, сейчас ему очень хотелось полосонуть резко по горлу соперника, чтобы после с удовольствием наблюдать, как алой лужей по полу растекается чужая дерзость. Нотт снова посмотрел ему в глаза и улыбнулся широко, вот только улыбка вышла кривой, будто лезвием по камню выцарапанной. — Думаю, Грейнджер сама в состоянии меня отшить, если она с тобой, — заговорщицки произнес он, снова на носках покачиваясь. — Или самый завидный холостяк Британии настолько в себе не уверен, что боится здравой конкуренции? Драко сам не заметил, как это случилось. Он с удивлением отметил, что слышит дребезг разбитых склянок с кровью других пациентов, хранящихся тут для скорого анализа и которые он случайно со стола смахнул, резко дернувшись. Еще с большим неверием он уставился на собственные пальцы, стискивающего крепко горло прижатого к стене Нотта. А после, мысленно догнав реакции тела, посмотрел в глаза мужчины, давя пальцами на чужую глотку. Нотт морщился, кажется сильно ударившись лопатками, но не пытался вырваться, а пристально пялился в радужки Драко взаимно, пока его рот вновь изгибался в хитрой улыбочке — яркой эмоции превосходства. — Воу, — выдал Нотт чуть хрипло из-за приличной тяжести на кадыке. — Настолько не уверен? С его губ сорвался смешок, тоже отдающий сиплостью. Его грудь лихорадочно вздымалась, пока он постепенно задыхался, умудряясь ловить приоткрытым ртом лишь крохи кислорода. Вот только в его радужках полноценно расцветало то, что Драко подозревал с самого начала, никак не в силах поверить в простоту Нотта — там скручивались воронки точно такой же тьмы, которая давно поглотила его собственное сердце. Монстр монстра всегда узнает, и сейчас Драко видел предельно ясно — перед ним едва ли не худшее чудовище, с которым ему когда-либо приходилось пересекаться. Разве что Воландеморт, но прошло слишком много времени с момента гибели безносого ублюдка, чтобы животный страх перед ним не успел позабыться, оставшись призрачной дымкой дурных воспоминаний. Пальцы зазудели желанием вновь схватиться за скальпель. С Ноттом нужно разобраться стремительно — об этом трубили и визжащий внутренний голос, и бьющийся птицей в клетке груди инстинкт самосохранения, заставляющий сердце гонять по телу кровь с бешеной скоростью. — Драко! — возмущенный вскрик Гермионы ворвался в гул ярости, раздражающий белым шумом барабанные перепонки; следом позади дверь грохнулась о косяк с оглушительным стуком. — Прекрати немедленно! Она оказалась рядом так быстро, будто умудрилась в тесном помещении трансгрессировать, и повисла на его руке, вынуждая отступить. Нотт тут же согнулся лицом низко к земле и закашлялся, и не возникло ни единого сомнения — игра на публику, чтобы женщину разжалобить. Та, поведясь на чужой театр, толкнула Драко в плечи обеими ладонями; импульс вышел неслабым, несмотря на то, что Гермиона в особо затяжные трудоголичные дни — как последние — настолько уматывалась на работе, постоянно забывая о еде, что могла по комплекции посоревноваться со скелетом. Драко уперся бедрами в стол, отчего тот чуть отъехал с противным скрежетом ножек об усеянный серой стерильной плиткой пол. Он ухватился за деревянный край, царапая ногтями покоцанный мебельный лак, чтобы буквально удержать себя на месте силой. Честное слизеринское, всего секунду назад он готов был забить на возможных свидетелей и перерезать сопернику глотку, даже не расшаркиваясь на обычные медицинские манипуляции, которыми оправдывался перед собой за все предыдущие убийства. — Не надо, Грейнджер, — прохрипел Нотт, и тембр вышел очень красноречивым для представления — с пальцами на горле он и то не говорил настолько задушенно. — Простое непонимание. Мы взрослые мальчики — разберемся. — Свали, Нотт, — процедила Гермиона, не спуская с Драко разъяренного взгляда, и это умаслило самолюбие, ведь даже сейчас она четко расставляла приоритеты, пусть и была недовольна поведением своего! мужчины. — Подожди в коридоре. Нотт — стоило отдать ему должное, но Драко в жизни бы до подобного не опустился — не стал противиться и исчез так быстро, будто его, как высушенный осенью лист, мелким порывом ветерка с места сдуло. Очередной хлопок двери — гораздо тише того, с которым Гермиона залетела в кабинет, — стал щелчком замка личной на двоих клетки, где Драко готов был коротать каждую минуту каждого своего дня, если с ним запертой окажется любимая женщина. — Что ты творишь?! — ядовито спросила Гермиона, руки на груди скрещивая. Она притоптывала ногой, отчего гулкий звук вибрировал по стенам, создавая четкую ассоциацию с маятником, что разогнался слишком быстро, опережая секунды. — Совсем с ума сошел? Драко полуприсел на стол, широко ноги расставив, и, подавшись вперед, ухватил женщину за талию, чтобы к себе притянуть. Та посопротивлялась для видимости, однако все же шагнула навстречу, оказываясь так близко, что на коже лица ощущалось горячее дыхание — настолько злое, что его касание даже слегка пощипывало. Хотя, вероятнее, импульсами по губам танцевало желание вновь вовлечь Гермиону в поцелуй, забив на все проблемы окружающего мира. Честное слизеринское — еще одно, — получив пусть и неозвученное вслух, но все же разрешение целовать женщину, когда вздумается, Драко сразу же погряз в необходимости вылизывать ее рот бесконечно. Оторваться было так же сложно, как собственное ребро через глотку наружу вытащить, предварительно отломав его от грудной клетки без сподручных средств и любой анестезии. — Я все еще не уверен, что это не Нотт подлил тебе Экстаз, — очень тихо сказал Драко. — А ты уже ему все спустила, даже не попытавшись обдумать самую удобную версию. И озвученное было не совсем тем, что бесило больше всего, но и не то чтобы совсем уж ложью — он действительно подозревал такой вариант. Причины только нормальной нащупать никак не мог. Простое желание трахнуть Гермиону никак на поведение Нотта не накладывалось. Стояло за этим что-то другое, более глобальное и опасное, вот только… Идей подходящих на ум совсем не приходило. — Я не идиотка, Драко! — выпалила Гермиона негодующе. Она сразу же губу закусила и, беспокойно на дверь оглянувшись, достала волшебную палочку. Одним легким движением она создала эффект тишины для внешнего мира, вспомнив, что обсуждаемый ими человек все еще находится в ближайшем коридоре. Спрятав оружие в кобуру на бедре, что притягательно обвивала кожаными ремнями стройную ногу поверх плотного материала аврорской формы, всегда вызывающей у Драко особый трепет, она вновь устремила острый взор на мужчину напротив. И, на счастье, не стала вырываться, когда он коснулся ладонью ее щеки, поглаживая большим пальцем под нижним веком. — Я прекрасно понимаю, что Тео еще нужно проверить. Он принес мне бокал, значит, первый в списке подозреваемых, — процедила она сквозь зубы, никоим образом не показывая, что нежная ласка ей по вкусу. — Я аврор со стажем, в конце концов, я без тебя знаю, что в подобных ситуациях первые кандидатуры на ответственность — такие же пострадавшие. Примитивная попытка отвести от себя внимание, — прошипела змеюкой на зависть всем девчонкам, когда-либо учившимся на Слизерине. — Не надо считать меня наивной идиоткой, неспособной два и два сложить. Мне нужно, чтобы он расслабился — только так его легко будет расколоть. — Не злись, — мягко попросил Драко. Стремясь побыстрее женщину задобрить, пока она внезапно не надумала в своей умной кудрявой голове вновь лишить его расположения, он и второй ладонью прижался к ее коже, не позволяя вертеться и вынуждая смотреть прямо в глаза. Дернув уголком губ вверх, Драко на грани шепота сказал: — Я просто за тебя волнуюсь, — надавил на то, что одна из сильнейших слабостей обоих. — Не вини меня в элементарной заботе. При всем желании постоянно косить под «сильную и независимую», Гермиона очень быстро сбрасывала все фигуральные латы и оружие на пол, стоило дать ей с лихвой того, чего она так отчаянно добивалась от него множество лет назад, когда Драко еще был дураком и не понимал, что эта женщина — его. — Это не дает тебе права калечить людей! — Гермиона все еще пыталась звучать возмущенно. Но эмоции гасли — яростный огонек в темной радужке постепенно затухал, превращаясь в витки томного тумана. Наклонившись, Драко коснулся женских губ своими — целомудренно, на секунду всего, чтобы просто обозначить. — Я ревную, ладно? — признался он вкрадчиво и бровь изогнул. Гермиона точно повторила этот жест, будто решила отражением на полставки подработать. — Тебе известно, что смысла у ревности нет никакой, — пробурчала она, похоже окончательно капитулировав. — Да ну?! — переспросил Драко недоверчиво. — Скажи, что Нотт тебе совсем не нравится? Тлеющая внутри него злоба вновь начала разгораться, когда Гермиона, неспособная из-за хватки ладоней отвернуться, глаза отвела, посмотрев на его халат, где на булавке висел именной бейдж. Она губу покусала и пролепетала: — Он не интересует меня как мужчина. Вот только Драко ни слову не поверил, что Гермиона, похоже, прекрасно считала по тому, как его пальцы сильнее вдавились в ее лицо. Она вновь подарила ему чуть поплывший от близости взор, и на дне ее зрачков пусть и слабо, но опять полыхали языки того пламени, что поджаривали их отношения на протяжении многих неопределенных лет, как чертову дичь на адском костре. Одного «мы попробуем снова» внезапно оказалось для Драко категорически недостаточно. Раньше он теплил надежду, что согласие сразу позволит расслабиться, сделает их вместе простым и понятным, однако, даже сдавшись, Гермиона все еще позволяла буйству задетой в далеком прошлом гордости собой руководить. — Скажи, что любишь меня, — попросил он, стараясь звучать жалобно. Вышло плохо, потому что неопределенность, что все еще маячила над его шейными позвонками острозаточенной косой, вновь вымачивала голосовые связки в злости, заставляя слова отдавать смертельным ядом. Веки Гермионы широко распахнулись. Она попыталась отступить на шаг, будто мечтала подальше сбежать от клацающих прямо перед ее носом лезвий цепкого капкана, но Драко удержал ее на месте ладонями на лице и бедрами, что тесно сжались по бокам стройных ног женщины. Она несколько раз глубоко вдохнула, позволяя корсету аврорской формы сильнее подчеркнуть округлости маленькой груди, и улыбнулась натянуто, совершенно бездарно маскируя растерянность. — Поужинаем сегодня после работы где-нибудь? — попыталась перевести тему и сразу же подключила тяжелую артиллерию: — Надену красное. И, не дожидаясь ответа, подалась вперед; тут Драко уже не стал удерживать ее на месте, а с животным голодом впился в гостеприимно открытый рот. Он вполне осознавал, что его просто отвлекают — переключают внимание на слабости. Он не мог остановиться — рисовал в фантазиях, как после ужина с удовольствием сдерет с хрупкого тела кроваво-алое, чтобы вытрахать из любимой женщины все лишнее и заставить скулить стоны-признания. Он позволил Гермионе выиграть, втянув в развязный поцелуй — прелюдию перед пылающей ночью, которая уже будоражила все существо, неприятно давя на ширинку привставшим членом. Однако не то чтобы жадного до близости воображения было по-настоящему достаточно, как в последние шесть лет. Больше нет.

* * *

Драко злился. Гермиона прекрасно ощущала это на протяжении всего ужина, когда мужчина пытался выдать что-то ласковое, безуспешно стараясь повторить ненавязчивое совместное утро, однако в резковатых репликах и острых взглядах все равно читалось недовольство. Она замечала чужое настроение в том, как Драко придирался к словам и переспрашивал, извращая доносимый смысл. Когда интересовался ее рабочим днем «наедине» с Тео, он напряженно смеялся, «радуя» слух не низким вибрирующим звуком, который заставлял мурашки предвкушения стекать по позвоночнику вниз, а скрипучим тембром, напоминающим вязкий скрежет заржавевшего металла. Она чувствовала это сейчас — ободранными голыми лопатками, которыми ее впечатали в декоративный камень в коридоре ее квартиры спустя секунду после того, как они переступили порог и дверь за их спинами захлопнулась, оставляя за стенами реальность со всем ее проблемами и благами нормальных адекватных людей — не таких, как два сбрендивших друг на друге человека, никак не желающих оборвать тесную связь привязанности, погружающей обоих на самое глубокое дно. Гермиона даже зашипеть от боли не успела, как ее затянули в жадный поцелуй. Волю тут же отобрали, вжавшись в нее всем телом, а вздохи страсти потонули в стоне шелковых нитей, когда Драко задирал ее платье с таким остервенением, что тонкие швы узкого разреза не выдержали, обнажая бедро до самого белья. — Мне нравилось это платье, — пробормотала Гермиона, когда Драко опустился к шее, прихватывая губами кожу на сгибе. Она вцепилась пальцами в его волосы и, игнорируя острые шипы боли в лопатках, притянула мужчину, нуждаясь лишь в еще ближе. Вопреки любой логике и тревожному утру, именно сейчас она всей кожей ощущала себя в безопасности, ведь могла предсказать каждый шаг Драко, каждый его порыв, каждое слово, что услышит следом. Она знала, что он это скажет, еще до того, как буквы впечатали горячим дыханием ей выше ключицы: — Я куплю тебе новое, — заверил Драко, прежде чем потянуть ткани на разрезе сильнее, разрывая до самой талии. — Я дам тебе все, что захочешь. — Кроме свободы — повисло замолчанным в воздухе. Он сжал ее бедро, вынуждая закинуть ногу на его поясницу, и подался тазом вперед, толкнувшись через ткань. Гермиона простонала одновременно от боли и шарахнувшего коротким замыканием по нервам удовольствия, когда часть эпителия кровавыми царапинами осталась на выступах каменной плитки, а шею обожгло будущим темным следом, что утром она пристально изучит в зеркале, вспоминая, как было плохо-хорошо. Каблуки уничтожали разницу роста, что позволяло удобно тереться друг о друга, но Драко слабый контакт быстро наскучил. Он приподнял Гермиону за ягодицы, вновь вынуждая «пометить» отделку собственной ДНК, и понес ее в глубину квартиры вслепую, успев за годы частых визитов изучить тут каждый угол. Он не удосужился дотерпеть до спальни — опустил женщину на стол у окна гостиной и сразу же дернул за тонкие лямки. Гермиона промычала ему в рот оттого, как тонкий атлас проскользнул вниз до локтей, оставляя кровоподтеками память о трении. Облизывая наглый язык, она путалась в пуговицах, желая поскорее избавиться от поганой тряпки на груди мужчины и впиться ногтями в обнаженный торс. Когда ей все же удалось распахнуть полы рубашки Драко, она с наслаждением пометила красными росчерками каждый рельеф проработанных мышц, сцеловывая болезненное шипение с горячих губ. Она притягивала его к себе сильнее, наслаждаясь крепкой хваткой на груди и бедрах, и, предвкушая, как по всему телу вновь расползутся разводы бешеной страсти, цепляла каблуками заднюю поверхность ног Драко. Скорее всего, ее шпильки впивались даже через ткань брюк до адской боли, однако ей не было никакого дела до сущей мелочи. Цветные спирали удовольствия под веками вторили мокрому желанию под кружевным бельем, требующему скорее слиться в единое целое. Драко навалился на нее всем телом — грудью к груди тесно, — и лопатки вновь заныли оттого, что теперь она собирала ими корешки раскиданных тут и там книг. И маленькая Гермиона обязательно заверещала бы от такого неосторожного обращения с фолиантами, часть которых была из списка крайне редких, однако Гермиона нынешняя не шелохнулась бы даже в том случае, если бы квартира вокруг пылала, уничтожая каждую дорогую безделушку в углах немногочисленных комнат. Драко сполз горячим дыханием по ее телу вниз, упал коленями на пол и, раздвинув ее ноги шире, прошелся губами по внутренней стороне бедра. Он жадно целовал, оставляя память о себе совсем не редкими укусами, и Гермиона сильнее изогнулась, подставляясь под откровенную ласку. Даже сквозь кружево белья слабые касания языка почувствовались гораздо ярче пульсирующей боли в спине, но Гермиона все равно кое-как попыталась избавиться от мешающих мелочей на столе — она приглушенно услышала, как пара книг упала, с шелестом рассыпались бумаги какого-то важного расследования, суть которого сейчас она не вспомнила бы даже под угрозой Авады прямо в лоб. Она ухватилась пальцами за другой край, надавливая бедрами на голову Драко, и с открытым ртом громко застонала, когда кончик языка надавил сильнее, вымачивая слюной давно промокшую от желания узорчатую тряпку. Ухоженные мужские пальцы впились в ягодицы, лишая любой возможности уйти от напора вошедших во вкус губ. Не то чтобы Гермиона была способна сейчас хотя бы мысль допустить прерваться. Мир тонул в дымке вместе с тем, как ноги все больше подрагивали, вторя широким мазкам языка через белье. Гермиона стонала, наблюдая из-под ресниц за диском луны за незашторенным стеклом и тусклыми фонарями, что в опустившимся на Британию ночном тумане отдавали в красный — возможно, ей оттенок только казался, ведь вся ее реальность часто окрашивалась именно в кровавый цвет. Клыки Драко царапнули ниже ее тазовой косточки, когда он чуть отстранился, сорвав с губ Гермионы писк недовольства. Приподняв голову, она столкнулась с голодным взглядом мужчины своим, и ее дыхание перехватило. Она не могла и молекулы кислорода поймать губами, разглядывая красные блики в непроглядно черных зрачках, пока ткань с ее бедер стаскивали зубами. Драко вновь коснулся ее ртом, и отсутствие преград закоротило по нервам. Гермиона откинулась назад, макушкой ударяясь о деревянную столешницу, и захлебнулась стоном, когда пыталась одновременно избавиться от добровольного удушья и справиться голосом с водоворотом крошащих эмоций. Ее острые шпильки, кажется, оставили пару сквозных дыр в рубашке на спине Драко, пока она извивалась. Возможно, она изодрала и кожу, потерявшись в ощущениях: язык кружил по клитору, опускался ниже, имитируя несколько неглубоких толчков, и вновь возвращался, чтобы пустить еще несколько разрядов выше — к самому мозгу, стимулируя удовольствие не только физическое, но и ментальное. И ей стоило вспомнить хотя бы на секунду о том, что настолько яркое наслаждение в исполнении Драко всегда являлось предвестником очередного краха, но сложно задуматься о здравом, когда безумие накатывает волнами, чертовым девятым валом, выплыть откуда невредимой просто нереально. Все тело покрывалось мурашками, тончайшие волоски на руках становились дыбом — Гермиона ощущала это ледяным сквозняком по коже, который не был способен остудить горящую Адским пламенем душу. Горящую в агонии, вот только с этим, как оказывается, легко примириться, когда плохо-хорошо ненадолго, но очень умело маскируется под хорошо-хорошо. Сквозь пелену крышесносного удовольствия Гермиона не сразу заметила, как ее обмягшее от оргазма тело перекинули через плечо, а после шлепнули по заднице. Сначала до слуха сквозь гул адреналина в ушах донесся хлесткий звук поверх изодранной тряпки, не подлежащей восстановлению даже самой умелой магии, и лишь потом ягодица полыхнула точечно там, где ладонь припечатала кожу. От стен отразился еще один плаксивый звук, слетевший с алых губ, помада на которых точно безбожно смазалась, — замученный, выстраданный, дрожащий на перегруженных стонами голосовых связках. Гермиона ойкнула, приземлившись на прохладные простыни постели, и едва успела чуть отползти, прежде чем ее прижали тяжелым телом сверху, широко раздвигая ноги. Она во все глаза уставилась в непроглядно черные зрачки Драко, пожравшие серую радужку похотливым безумием, и вцепилась ногтями в плечи мужчины, проникнув пальцами под мягкую ткань рубашки. Она мельком заметила на его губах разводы яркой помады, и это полыхнуло новыми искрами внизу живота — смотрелось на зависть любому фильму для взрослых развязно. — Скажи это, — потребовал Драко твердым шепотом, пробираясь рукой между их телами. Пока он расстегивал ремень и ширинку, задевая тыльной стороной ладони мокрую промежность, он не выпускал Гермиону из плена обезумевшего взора. — Что сказать? — спросила Гермиона, задыхаясь от болезненного удовольствия из-за неласковых касаний по слишком чувствительной после оргазма плоти. Она зажмурилась и голову запрокинула, когда не самые приятные ощущения грубых костяшек сменились мягкими — Драко надавил высвобожденной головкой на клитор. Он провел несколько раз мягко, пуская по нервным окончаниям волны растущего желания. Гермиона поерзала тазом, стараясь добиться большего контакта, и застонала, когда член проскользнул ниже, надавливая. — Скажи это, — Драко уже не просто требовал, он приказывал; его тон звенел напряжением, выдавая, что он держится на последних лохмотьях самоконтроля. Он выдохнул сквозь зубы вроде как просьбу, но та совсем не походила на смиренную: — Пожалуйста… И то ли инстинкт самосохранения дал сбой из-за быстрого оргазма на столе. То ли взгляд Драко вновь превратил Гермиону в рабыню видом истончившейся похотью радужки. То ли она просто слишком устала себя обманывать, но… …но Гермиона все же не удержала слов: — Я люблю тебя, — произнесла она на выдохе и тут же громко застонала, выгибаясь и вжимаясь оцарапанными лопатками в простыни. Драко проник сразу до основания, не заботясь о том, что первый толчок обязательно выйдет болезненным — даже если утром у них уже был секс, Гермиона все еще слишком хрупкая, чтобы не считаться с ее миниатюрностью. Она обхватила торс мужчины ногами, раскрываясь сильнее, и вцепилась в белые пряди, выдирая волоски на каждом толчке — резком, громком от хлесткой встречи плоти с плотью. Губы вновь слились так тесно, будто у них осталась единственная возможность не помереть от удушья — бесконечно дышать друг другом. Второй оргазм нагрянул не менее стремительно, чем первый, — Гермиона слабо соображала хоть что-то, когда удовольствие волнами било по телу, а ноги мелко дрожали. Кажется, под ее пальцами, вцепившимися в простыни за секунду до, трещала ткань, но этот звук скрылся за хриплыми низкими стонами Драко, кусающего ее над ключицей с тем же голодом, с которым он втискивал свои бедра меж ее, втрахивая в мягкий матрас. Сейчас, как утром, и речь не шла о какой-то там демоверсии, потому что у Гермионы, кажется, отказали все органы чувств, кроме тех, что плавились от возбуждения, — она не слышала ничего, кроме жажды своего! мужчины; обоняние не различало ни единого тона запахов, кроме аромата их общей одержимости; ее мозг не фиксировал в ворохе мыслей ни одной, кроме той, насколько ей хорошо-хорошо. Она так сильно упала в сильнейший оргазм в жизни, что осознать себя смогла уже только в душе, когда удовлетворенный Драко ласково смывал с ее тела чудно пахнущий ванилью гель мягкой губкой, оставляя приторно-нежные поцелуи на начавших темнеть засосами плечах. Но в трезвости ей не удалось продержаться и нескольких минут — сиплые охрипшие стоны потонули в топоте капель от душа снова, стоило никак не способному насытиться мужчине запустить руку между ее ног. Ванную они покинули лишь спустя не меньше трех четвертей часа. Драко едва ли успел коснуться щекой подушки, прежде чем его, донельзя вымотанного нервным днем и насыщенным сексом, просто вырубило. Гермиона, задержавшаяся у зеркала для уходовых процедур, даже крем на лицо до конца не нанесла, услышав сопение. Она обернулась через плечо и, заметив, как спокойно чужая грудь вздымается, мягко улыбнулась. Но сразу же поморщилась и потерла горло, которое саднило не только из-за сорванного голоса, но и потому, что в последний заход она опустилась коленями на керамическую плитку душевой, чтобы сделать своему мужчине хорошо так, как он любил больше всего — глубоко, с похабными хлюпами слюны, водопадами слез и стекающей по глотке солоноватой спермой. Закончив с вечерними процедурами сохранения молодости, Гермиона забралась в постель, уселась рядом с Драко и ласково проскользнула кончиками пальцев по точеным чертам лица, с мягкой улыбкой наблюдая за тем, как он морщит нос от щекотки. Его светлые ресницы затрепетали крыльями бабочек, а зрачки под веками бегали, рассказывая о сновидениях, которые, она надеялась, исключительно приятные. Она прижалась губами к щеке, ощущая легкую шероховатость щетины, пока неуловимой для взора, и уселась, прижавшись спиной к изголовью кровати. Будто почуяв, что от него отстранились, даже во сне, Драко подполз ближе и обнял Гермиону чуть выше колен, носом утыкаясь в бедро. По коже понеслись галопом мурашки, когда обожгло жаром его дыхания — пылающего даже тогда, когда мужчина кажется абсолютно спокойным. Гермиона прислушалась к себе, но, в отличие от утреннего опыта, сейчас тревога к ней на огонек гостем не нагрянула — словно организм смирился, что теперь вот так вдвоем они будут всегда. Она погладила Драко по голове, слегка зарываясь в неуспевшие высохнуть волосы. Она хихикнула, вспоминая, как много лет назад после такого еще молодой парень вставал крайне растрепанным и ворчал, крутясь перед зеркалом и придавая себе магией привычного лоска. Они не спали вместе вот так очень много лет, но Гермиона сомневалась — в подобных вещах Драко повзрослел очень вряд ли. Она улыбнулась, когда мужчина промычал неразборчиво, губами едва ощутимо мазнув по ее ноге. Ее черты застыли в благоговении, пока Гермиона смотрела на Драко сверху вниз. Сейчас, в такой обстановке, что казалась даже семейной, она впервые за долгое время чувствовала что-то, что напомнило полностью утраченное ощущение умиротворения. Гермиона позволила себе понадеяться на то, что Жизнь над ними все же сжалится и даст примириться. Они заслужили этого спустя много поганых лет, проведенных в метафорических окопах, которые они с Драко покидали только для того, чтобы снова и снова травиться текущим по венам обоим ядом. Быть может, они все же достаточно повзрослели и поумнели, чтобы сохранить и приумножить? В последний раз коснувшись кончиками пальцев прикрытых век — невесомо, чтобы точно не помешать, — Гермиона мысленно пожелала своему! мужчине сладких снов и, усевшись поудобнее, прихватила с прикроватной тумбы книгу. Она очень устала, но не настолько, чтобы быстро сладить с присущей ей бессонницей, и ей нужно еще немного наедине с буквами, чтобы после отрубиться сразу, а не проворочаться добрую половину часа. Она перелистнула до закладки и нахмурилась, обнаружив за пару страниц до той, которую читала дней с пять назад, бледный стикер с не менее бледными карандашными строками, выведенными ее почерком. Подцепив записку самой себе, Гермиона отложила фолиант и прикусила губу, никак не в силах вспомнить, чтобы оставляла что-то лишнее в книге. Мало того, она не помнила, как писала то, что сейчас изучала пристально, никак не осознавая смысл. А после она губы приоткрыла и жадно втянула воздух сквозь тесно сжатые зубы, забыв о лежащем рядом мужчине, потому что фразы усвоились мозгом, обработались и тут же отправили разум галопом по всем воспоминаниям в поисках хоть какого-то доказательства страшным словам. Мысли разбредались, терялись в густом тумане, их не удавалось поймать. Пришлось напрячься, чтобы буквально со скрипом продраться сквозь дебри отстраненных от мужчины событий жизни, и она шумно выпустила воздух изо рта — опять. Она смогла воскресить пару моментов из самого недалекого прошлого, когда после сна в квартире Драко встречала утро с головной болью и схожим с похмельем убитым состоянием, даже если выпила совсем уж мало. Гермиона с силой ладонью зажала себе рот, сдерживая надрывный всхлип. Она перевела взгляд на сопящего у ее ноги предателя, чтобы убедиться — она не выдернула из сна человека, с которым сейчас зрительного контакта не вынесла бы физически. Пальцы на другой руке, все еще удерживающей конец едва начавшегося перемирия, ослабели. Планируя на манер бумажного самолетика, на ее бедра медленно опустился стикер, где выцарапанные карандашом буквы все же сбросили ржавый топор на глотку только-только поверившей в будущее Гермионы: «Кажется, он что-то делает с моими памятью и восприятием. Что он мне внушает, чтобы удержать рядом с собой?»